Читать книгу "Приоткрой свое окно. Программа восстановления после продолжительного стресса, тревожного расстройства, травмы и ПТСР"

У травмированных людей есть еще один пласт, который усложняет эту картину. Все потому, что после травмы интеграция обработки информации между различными отделами мозга – на когнитивном, эмоциональном и сенсомоторном уровнях – часто нарушается. Это еще больше усиливает отношения конфронтации между мыслящим мозгом и мозгом выживания – и создает дополнительные препятствия для полного выздоровления.

У людей нейронных цепей, идущих от мозга выживания (миндалевидная железа) к мыслящему мозгу (префронтальная кора), больше и они крупнее, нежели чем наоборот. Это имеет эволюционный смысл, так как быстрая оценка угрозы и быстрая реакция увеличили наши шансы на выживание. Кроме того, во время длительного или травматического стресса нейронные цепи, берущие начало в мозге выживания, получают дополнительную тренировку, даже в то время как нейронные цепи, берущие начало в мозге мышления, вероятно, нарушены или деградированы. Вместе эти два дисбаланса помогают объяснить, почему, когда мы находимся вне пределов нашего «окна», может произойти доминирование мозга выживания.

Что еще более важно, эти два дисбаланса также проясняют, почему мыслящему мозгу трудно исправить поврежденную систему имплицитной памяти мозга выживания. Этот процесс, называемый угасанием страха или угасанием травмы, зависит от контуров мыслящего мозга, которые деградируют, когда мы испытываем длительный или травматический стресс. Угасание на самом деле включает в себя формирование новой памяти, а не стирание существующей.

После травмирующего события мыслящий мозг понимает, что это событие позади и что мы выжили. Поскольку он знает, что событие закончилось, мыслящий мозг обычно полагается на свои инструменты защиты – мышление, анализ, планирование, обдумывание и принятие решений – чтобы попытаться сохранить нас в безопасности в будущем. Он может проанализировать событие и извлечь из него уроки, придать ему смысл, обвинить других, заняться самокритикой по поводу того, как мы дошли до подобного происшествия, или планировать, как предотвратить повторение подобных событий.

Другими словами, для мыслящего мозга травма осталась в прошлом, и он должен использовать имеющиеся у него инструменты, чтобы двигаться дальше.

Образ действий мыслящего мозга диаметрально противоположен плану посттравматического осознания и защиты мозга выживания. В конце концов, мозг выживания считает, что травматическое событие все еще продолжается. Таким образом, когда мозг выживания воспринимает сигналы, связанные с неразрешенными капсулами памяти – включая физические ощущения стрессовой активации, через киндлинг, – он, все еще считая ситуацию опасной, продолжает мобилизовывать стресс. Поэтому парадоксально, что, поскольку мозг выживания не поддерживает «разумную» уверенность мыслящего мозга в то, что травма закончилась, это несоответствие между их пониманиями может на самом деле привести к тому, что мозг выживания будет чувствовать себя еще в меньшей безопасности.

Это как если бы мозг выживания сказал: «Я замечаю всю эту стрессовую активацию в теле. Раз тело активировано, значит, существует угроза, верно? Но я не вижу там никакой угрозы. Поэтому, должно быть, я вот-вот ослепну от чего-то, и опасность будет еще хуже, чем я ожидаю». Эта динамика помогает объяснить, почему пережившие травму люди часто чувствуют, что они «ходят по яичной скорлупе» и «ждут продолжения». Это то, как их мозг выживания бессознательно пытается соотнести относительно безопасную внешнюю среду с внутренним ощущением опасности.

Поэтому неудивительно, что этот процесс часто подпитывает порочный круг киндлинга, заставляя травмированный мозг выживания воспринимать нейтральные и даже положительные стимулы как угрожающие. На самом деле, травмированный мозг выживания может в конечном счете даже выработать в себе недоверие ко всем формам активации в теле – даже к приятному возбуждению, такому, как во время упражнений, танцев или секса. Во время приятных событий, например, мыслящий мозг может наслаждаться происходящим, в то время как травмированный и сверхбдительный мозг выживания занят поиском угрозы, чтобы «объяснить» активацию.

При таком огромном посттравматическом несоответствии между пониманием текущей ситуации мыслящим мозгом и мозгом выживания неудивительно, что мозг выживания продолжает ощущать опасность. Но поскольку мыслящий мозг знает, что травматическое событие закончилось, он обычно не имеет представления, почему система ум – тело ведет себя таким образом.

Поскольку капсулы памяти хранятся в системе имплицитной памяти мозга выживания, мыслящий мозг может не понимать, как и почему срабатывает капсула памяти. На самом деле мыслящий мозг может даже не осознавать, что срабатывает капсула памяти.

Мыслящий мозг может попытаться проанализировать наше поведение и симптоматику, используя свои негативные инструменты. Например у него могут быть критические или сравнивающие мысли, такие как «Я должен был бы уже покончить с этим, что со мной не так? Другие люди имели дело с гораздо худшими вещами, чем это». Мыслящий мозг также может уйти в самоосуждение, чувство вины и стыда. Он может испытывать тревожные мысли, опасаясь, что симптомы никогда не прекратятся или ухудшатся. Все эти негативные мыслительные привычки мыслящего мозга только еще больше подпитывают стрессовую активацию.

В ответ на такой «анализ» мыслящий мозг может решить, что стрессовая активация и симптомы дисрегуляции – это «проблема», которую необходимо устранить. Вероятный результат этого – мыслящий мозг захватит доминирующую позицию: например он решит, что нужно подавить все нежелательные проявления, разложить все по полочкам, «смириться и двигать дальше» или прорваться. Доминирование мыслящего мозга также может проявляться в том, что мы начинаем жить «своей головой», отключившись от наших эмоций, интуиции и тела.

Некоторые терапевтические практики, такие как когнитивно-поведенческая и экспозиционная терапия, позитивная психология, когнитивная переоценка или же техники постановки целей, также могут непреднамеренно стимулировать доминирование мыслящего мозга. Методы, основанные на доминанте мыслящего мозга, направлены на нисходящую саморегуляцию путем усиления эго, подавления стрессового возбуждения или снижения чувствительности к сигналам в наших неразрешенных капсулах памяти, поскольку стрессовая активация – это «проблема», с которой необходимо справиться.

Однако если эти техники не интегрированы с восходящей обработкой информации изнутри нашего «окна», мозг выживания не может обновить поврежденную имплицитную систему памяти. Таким образом, используя только такие техники, травмированный человек может жестко удерживать свой уровень стрессовой активации в пределах своего суженного «окна» и тем самым избегать запуска своих неразрешенных капсул памяти. При этом в то же время они остаются компартментализованными и отделенными от тех частей себя, которые верят, что травма все еще продолжается. В свою очередь, мозг выживания и тело продолжают накладывать неразрешенные капсулы памяти на настоящее, бессознательно полагаясь на защитное поведение, запрограммированное как поведение по умолчанию при травме, и через киндлинг создают все более серьезные симптомы дисрегуляции.

Таким образом, как объясняют клиницист-травматолог Пэт Огден и ее коллеги, хотя методы, основанные на доминировании мыслящего мозга, «предлагают эффективное управление гипервозбуждением и обеспечивают значительное облегчение, они не могут полностью решить проблему».

Безусловно, доминирование мыслящего мозга может быть чрезвычайно умелым в определенных ситуациях и в течение короткого промежутка времени. Тем не менее эти методы сами по себе не способствуют полному восстановлению, необходимому для расширения «окна». На самом деле в то время как мыслящий мозг может чувствовать себя более контролирующим, полагаясь на эти методы, восприятие беспомощности и отсутствия контроля выживающим мозгом скорее всего никуда не денется. Таким образом, хроническая зависимость только от этих методов может лишь закрепить неразрешенные капсулы памяти – и увеличить аллостатическую нагрузку.

И наконец, мыслящий мозг может также активно препятствовать попыткам восстановления мозга выживания. Большинству из нас никогда не объясняли, как выглядит разрядка стрессовой активации в нашей системе ум – тело. (Вы узнаете об этом в третьей части!) Таким образом, когда эти ощущения и поведение возникают спонтанно, мы можем их превозмочь или подавить – особенно когда они перекликаются с устоявшимися концепциями мыслящего мозга или культурными нормами, такими как «мальчики не плачут».

Чем более сильным становится доминирование мыслящего мозга, тем больше стрессовой активации может создать мозг выживания, чтобы сообщить мыслящему мозгу: «Я сейчас не в безопасности!» Пытаясь донести свое сообщение до конца, он захватывает лидирующее положение, выражая это через флешбеки, кошмары, рвоту на клавиатуру и другие симптомы дисрегуляции. В ответ мыслящий мозг удваивает свое подавление, усиливает стратегию «смирись и двигай дальше», а также подавляет сигналы мозга выживания. В сущности, он думает: «Что со мной не так? Эти события остались в прошлом. Я должен был бы уже покончить с этим».

Каждый раз, когда мыслящий мозг мешает попыткам мозга выживания восстановиться, он усиливает наши симптомы дисрегуляции. Что еще более важно, он также подтверждает и восстанавливает связь между стрессовой активацией и восприятием мозгом выживания своей беспомощности – ту основную нейробиологическую связь, которая и определяет травматический стресс. В сущности, мозг выживания добавляет к своему обобщающему травмирующему убеждению в том, что «Я не могу успешно защитить себя» еще и «Я к тому же еще не могу успешно восстановиться». Эта беспомощность в завершении полного выздоровления еще больше закрепляет травматический паттерн на своем месте. Это порочный круг.

Для травмированного человека это адский гордиев узел: стрессовое возбуждение в теле, неразрешенные капсулы памяти, запрограммированные по умолчанию незавершенные/неудачные защитные и реляционные стратегии, использованные во время травматических событий, и выученная беспомощность, связанная с неспособностью полностью восстановиться. До тех пор, пока этот гордиев узел не будет разрублен, мозг выживания и тело будут продолжать верить, что травматическое событие все еще продолжается, и таким образом полагаться на травматические программы, срабатывающие по умолчанию.

И все же, поскольку мыслящий мозг и мозг выживания имеют глубоко различные понимания предшествующей травмы, мыслящий мозг часто невольно служит одним из главных препятствий на пути к полному выздоровлению. Вместо этого, чтобы справиться с растущими симптомами дисрегуляции, большинство травмированных людей пытаются справиться с целым рядом поведений, которые являются, однако, социально приемлемыми – и этим самым только еще больше трагически сужают свое «окно».

Прежде чем приступить к следующей главе, я призываю вас с непредвзятым любопытством поразмыслить о том, замечали ли вы, что у вас случается такое доминирование мыслящего мозга, как компартментализация, либо, возможно, доминирование мозга выживания, когда появляются флешбеки или киндлинг. В своем дневнике вы можете спросить себя, есть ли определенные ситуации, отношения или воспоминания, которые вызывают эти ментальные привычки. Когда эти привычки срабатывают, как вы обычно работаете с ними?

Первый шаг к исцелению отношений конфронтации между мыслящим мозгом и мозгом выживания – осознание их наличия. Понимая эту нейробиологическую динамику, с течением времени мы сможем помочь нашему мозгу выживания достигнуть полного восстановления, а также погасить эти отношения конфронтации.

Глава 6
Родители и стили привязанности

Предыдущие три главы были посвящены основам функционирования нашей системы ум – тело во время стресса и травмы, а также тому, как ширина нашего «окна» толерантности к стрессовому воздействию определяет, насколько мы способны к умелому реагированию в стрессовых или травматических ситуациях. Люди с широкими «окнами» более точно воспринимают опасность, гибко реагируют с помощью различных функций мыслящего мозга, которые остаются действующими как во время безопасных, так и во время угрожающих ситуаций и полностью восстанавливаются после них. Напротив, люди с узкими «окнами» по большей части неверно воспринимают опасность, а затем негибко применяют защитные и реляционные стратегии, которые заложены в них для реакции по умолчанию – независимо от того, подходят ли эти стратегии для текущей ситуации. За пределами своего узкого «окна» они также более склонны реагировать либо доминированием мыслящего мозга, либо захватом управления мозгом выживания – при этом и тот и другой мешают полному восстановлению после случившегося.

Теперь, когда эта основа заложена, пришло время спросить: что определяет ширину нашего «окна»?

Чтобы ответить на этот вопрос, в этой главе исследуется, как наше «окно» изначально образуется; остальная часть Части II объяснит, как наше «окно» сужается с течением времени. В этих главах вы заметите, что я уделяю большое внимание детству, поскольку ранние жизненные переживания оказывают глубокое, длительное воздействие на нашу систему ум – тело на протяжении всей жизни. Тем не менее для многих из нас эти детские влияния на наше «окно» остаются вне сознания или отвергаются как несущественные.

Тем не менее, если вы захотите почерпнуть что-нибудь из этой главы, пусть это будет следующее: ранний жизненный опыт – особенно взаимодействие с нашими родителями и другими важными людьми, обеспечивавшими уход за нами, – значительно отражается на всей нашей жизни, особенно в том, как мы устанавливаем связь с обозначенными лицами, а также справляемся со стрессом и восстанавливаемся после него. Даже люди со «счастливым детством», характеризующимся близкими семейными отношениями, могли начать жизнь с «узкого окна». В свою очередь, узкое «окно», доставшееся нам из детства, ставит под угрозу нашу способность строить полноценные личные и профессиональные отношения, а также полностью восстанавливаться после стресса в долгосрочной перспективе.

Повторяющиеся детские переживания создают нейробиологические структуры, влияющие на ширину нашего «окна» даже в зрелом возрасте. Глава 3 объясняет, что мы можем прервать их программирование, когда это больше не служит нашим интересам, и вместо этого намеренно перепрограммировать их и расширить наше «окно». Каким бы трудным ни было наше прошлое, выбор сегодня полностью за нами.

Но прежде чем мы сможем перестроить какие-либо нейробиологические структуры и привычки, мы должны осознать их существование. Таким образом, в этой и следующей главах я хочу, чтобы вы осознали, как ваша ранняя жизнь продолжает формировать вашу жизнь сегодня – особенно как она влияет на отношения и способность восстанавливаться после стресса и травмы.

Те части мозга, которые больше всего отличают человека от других приматов, продолжают формироваться до тридцати лет, и именно они дольше всех подвержены формированию под влиянием окружающей среды. Эти области мозга включают в себя лобные доли, которые контролируют функции мыслящего мозга, такие как язык, исполнительные функции, рассуждение и мышление. Они также включают в себя теменные доли, которые интегрируют сенсорные стимулы, пространственное восприятие и поступление информации от висцеральной афферентной системы, которая является каналом связи от органов обратно к мозгу выживания.

Соответственно, мы «подключаем» нашу человеческую иерархию защитных стратегий в обратном порядке. Как объяснялось в главе 4, мы рождаемся с уже полностью развитыми второй линией защиты (СНС, или стратегия «бей-или-беги») и третьей линией защиты (дорсальная ПСНС, или оцепенение). Однако при рождении наша первая линия защиты, вентральный контур ПСНС, все еще недостаточно развита. Она начинает свое развитие в последнем триместре беременности и продолжается в подростковом возрасте. Таким образом, функции вентральной ПСНС – то есть наша способность взаимодействовать с другими людьми, способность регулировать частоту сердечных сокращений и дыхания без включения стрессовой активации и полностью восстанавливаться после стрессового возбуждения – продолжают развиваться и вплоть до позднего подросткового возраста. В более широком смысле это означает, что развитие этих функций вентральной ПСНС чрезвычайно чувствительно к нашей детской социальной среде.

Когда мозг выживания воспринимает сигналы, связанные с неразрешенными капсулами памяти, – включая физические ощущения стрессовой активации, через киндлинг, – он, все еще считая ситуацию опасной, продолжает мобилизовывать стресс.

Новорожденный ребенок получает свои первые тренировки вентральной ПСНС во время кормления грудью. Но как? Чтобы кормиться грудью, младенец бессознательно учится отключать вагусное торможение для увеличения метаболической активности. Младенец также тренирует вентральную ПСНС путем сосания, глотания и связи с матерью во время кормления грудью. После этого ребенок бессознательно учится вновь задействовать вагусное торможение для поддержания пищеварения и сна. Интересно, что колики – когда младенцы безутешно плачут в течение нескольких часов (это касается примерно каждого пятого младенца) – могут быть признаком того, что вентральный контур ПСНС ребенка испытывает трудности с обучением тому, как регулировать эти процессы.

Примерно к шести месяцам вентральная ПСНС ребенка расширяет свою способность использовать социальные сигналы для регулирования вагусного торможения и восстановления после стресса, например когда улыбающееся лицо матери и ее воркующий голос помогают ребенку успокоиться. По мере того, как вентральная ПСНС продолжает развиваться, ребенок все больше развивает способности взаимодействовать с другими людьми и получать от них успокоение, а также подавлять свою собственную стрессовую активацию и негативные эмоции. Таким образом, позитивные связи во время кормления грудью и в раннем возрасте образуют начало обучающей траектории ребенка по направлению к саморегуляции, восстановлению и социальной вовлеченности, трем граням первой линии защиты.

Преждевременные роды, детские болезни, пренебрежение или жестокое обращение – все это может прервать развитие вентрального контура ПСНС у ребенка. (Недоношенные дети, рожденные до тридцати недель, особенно подвержены риску, потому что они рождаются без функционирующего вагусного торможения.) В таких ситуациях младенцы скорее всего будут гиперчувствительны и гиперреактивны к негативным или неоднозначным сигналам окружающей среды. В результате их мозг выживания более склонен к восприятию опасности, даже когда ситуация безопасна, затем включая стрессовую активацию и отступая на вторую линию защиты (бей-или-беги). Они испытывают больше трудностей с самоуспокоением и снижением уровня стресса и негативных эмоций. С большей вероятностью они также будут испытывать трудности в обучении социальным навыкам и создании социальных связей.

В одном исследовании девятимесячные младенцы выполняли задания на внимание и социальное взаимодействие, в то время как исследователи измеряли, насколько хорошо функционирует их вагусное торможение. Исследователи снова проверили этих детей, когда им было три года. По сравнению с младенцами с нормально функционирующим вагусным торможением дети, у которых в возрасте девяти месяцев были трудности с регулированием своего вагусного торможения, значительно чаще проявляли социальные и поведенческие проблемы спустя годы. Будучи трехлетними детьми, эти малыши демонстрировали значительно больше отчуждения, депрессивного и агрессивного поведения, чем дети, у которых вагусное торможение в младенчеком возрасте функционировало должным образом.

Другими словами, младенцы с трудностями развития вентральной ПСНС начинают траекторию к нарушенной первой линии защиты, что будет иметь значительные пожизненные последствия для ширины их «окон».

Овладение всеми способностями, составляющими первую линию защиты – социальное взаимодействие, привязанность, вагусное торможение и восстановление после стрессовой активации, – в значительной степени зависит от того, насколько созвучным и гармоничным было наше раннее взаимодействие с нашими родителями или другими важными людьми, предоставлявшими нам уход и заботу. Поскольку дети имплицитно приспосабливаются к эмоциональному общению, которое они получают от своих родителей, стиль привязанности, который они развивают, хорошо соответствует – и чрезвычайно адаптивен – взаимодействию с этими ранними фигурами привязанности и удовлетворению ими потребностей ребенка.

Джон Боулби, британский психоаналитик, разработавший теорию привязанности, подчеркивал, что младенцы и дети запрограммированы эволюцией на связь с одним или, самое большее, несколькими взрослыми. Учитывая, насколько мы беспомощны в младенчестве, есть смысл в том, что мы будем создавать такие связи, которые обеспечили бы наше выживание. Стиль привязанности ребенка развивается через его социальное и эмоциональное общение с его главной фигурой привязанности, обычно матерью. Как говорит клиницист и исследователь травмы Бессел ван дер Колк: «Ранние паттерны привязанности создают внутренние карты, по которым движутся наши отношения на протяжении всей жизни, и не только с точки зрения того, чего мы ждем от других, но и с точки зрения того, сколько комфорта и удовольствия мы в состоянии испытывать в их присутствии».

Теория привязанности развивалась в двух параллельных сообществах. Психологи раннего развития и травматологи-клиницисты сосредоточили свое внимание на развитии детей в раннем возрасте и нашей привязанности к родителям; большая часть этих исследований проводится с помощью клинического наблюдения и оценки детей во время протокола стандартизированных наблюдений. В противоположность им, социальные психологи уделяли основное внимание стилям привязанности в романтических отношениях взрослых; большая часть этих исследований заключается в том, что взрослые заполняют анкеты самоотчета о своих взаимоотношениях. Оба сообщества ссылаются на Боулби как на своего теоретического отца-основателя, но их соответствующие исследования остаются разрозненными и недостаточно комплексными.

Поскольку я фокусируюсь здесь на раннем нейробиологическом формировании «окна», а также на защитных и реляционных стратегиях, которые формируются в нашем раннем социальном окружении, я в основном черпаю и использую названия стилей привязанности, принятые в первом сообществе. Тем не менее чтобы дать вам некоторое представление о типичных взрослых стратегиях отношений и стилях привязанности, я также включила некоторые эмпирические исследования из второго сообщества. Пожалуйста, имейте в виду, что исследование самоотчетов взрослых, вероятно, менее точно, чем исследования с детьми, проведенные клиницистами. Например взрослые могут отвечать на вопросы анкеты таким образом, чтобы их стиль привязанности казался более безопасным или более самостоятельным, чем он есть на самом деле. Правда, данные о стилях привязанности взрослых сильно различаются в разных исследованиях.

Наш основной стиль привязанности обычно остается неизменным на протяжении всей жизни, становясь универсальным для всех других отношений. Вполне возможно, что мы развили различные паттерны привязанности для каждой из фигур привязанности, с которой мы часто взаимодействовали в детстве, например с нашим отцом или другим родственником. Если такое имело место, эти альтернативные паттерны привязанности могут активироваться аналогичными отношениями или ситуациями в будущем.

Эмпирические исследования показывают, что примерно три четверти взрослых сохраняют тот же стиль привязанности на протяжении всей своей жизни. Тем не менее нет прямой линейной зависимости между нашими детскими и взрослыми стилями привязанности. Многие жизненные переживания – включая развод родителей, травматические события, романтические отношения или работу с психотерапевтом – могут вмешаться и изменить наш стиль привязанности. Например кто-то в детстве мог сформировать безопасный стиль привязанности, но затем, став взрослым, пережил травму в отношениях, жестокое обращение, неверность или травмирующий конец романтических отношений; такие переживания могут затем изменить стратегию отношений в последующих отношениях в сторону небезопасного стиля привязанности. И наоборот, кто-то, возможно, изначально сформировал небезопасный стиль привязанности, но затем, став взрослым, намеренно, с течением времени, развил безопасный стиль привязанности, например, с помощью интенсивной психотерапевтической работы, отношений взаимной поддержки и последовательной практики по формированию надежных стратегий отношений.

Стили привязанности включают в себя эмоциональные коммуникативные паттерны и стратегии отношений, которые программируются в имплицитной и процедурной памяти мозга выживания.

Наш стиль привязанности проявляется в наших паттернах поиска близости, таких, как то, насколько нам комфортно ощущать физическую близость и контакт с другими. Наш стиль привязанности также влияет на наше социальное поведение (например, когда и сколько мы улыбаемся, киваем, наклоняемся или смотрим друг другу в глаза) и защитные выражения лица (например, когда и сколько мы хмуримся, отстраняемся, скрещиваем руки или напрягаемся).

Боулби подчеркивал, что основной задачей первого года жизни ребенка является формирование привязанности – создание «надежного аэродрома базирования», откуда ребенок может со временем выйти в мир. Так откуда же берется этот надежный аэродром?

Чем более сильным становится доминирование мыслящего мозга, тем больше стрессовой активации может создать мозг выживания, чтобы сообщить мыслящему мозгу: «Я сейчас не в безопасности!»

В идеале, если основные опекуны ребенка способны к саморегулированию – внутри своих собственных «окон толерантности», – они настраиваются на физиологические и психологические состояния своего ребенка и могут эффективно справляться с этими состояниями. Родители, обладающие саморегуляцией, способны чувствовать потребности своего ребенка и удовлетворять их, например менять ему подгузник, когда он мокрый, кормить его, когда он голоден, и брать его на руки, когда он нуждается в успокоении.

По сути, родители обеспечивают «связующую среду» для потребностей и роста ребенка. Важнейшая часть обеспечения такой средой состоит в том, чтобы терпеть и оставаться рядом с ребенком в его дисрегулированных состояниях, таких как страх, гнев, разочарование, голод или истощение. Настроенные на ребенка саморегулируемые родители также модулируют возбуждение своего ребенка – успокаивая его, когда его стрессовое возбуждение слишком сильно, или стимулируя его, когда его возбуждение слишком низко. Постепенно они помогают ребенку научиться оставаться внутри собственного, только развивающегося «окна» толерантности.

При наличии настроенных на ребенка родителей с хорошей саморегуляцией мозг выживания и нервная система ребенка привыкают ассоциировать страдание с последующим переживанием быстрого успокоения после перенесенного страдания. Путем подобных повторяющихся переживаний – когда родитель последовательно и точно воспринимает потребности организма ребенка и реагирует на них – развивается вентральный контур ПСНС ребенка. По сути, ребенок усваивает внешний успокаивающий процесс, получаемый им от своих родителей, так что его вентральный контур ПСНС учится самостоятельно понижающе регулировать себя после стресса. При повторных переживаниях стрессовой активации, сопровождаемых успокоением и восстановлением, ребенок также развивает свою орбитальную префронтальную кору, область мозга, участвующую в саморегуляции стрессовой активации. Мозг и нервная система ребенка испытывают благотворную нейропластичность через повторяющиеся созвучные взаимодействия с родителями.

По мере роста ребенка «связующая среда» родителей распространяется от телесных потребностей ребенка также и на его эмоциональные и психологические состояния. Родители с хорошей саморегуляцией помогают ребенку научиться переносить негативные и позитивные эмоции как в себе, так и в других. В идеале ребенок учится полагаться на своих родителей как на «безопасный базовый аэродром», откуда он может отважиться на исследование новых вещей. Его мозг и нервная система учатся доверять тому, что, если ребенок испытывает какие-либо страдания, он всегда может вернуться к родителям за утешением и поддержкой. Этот процесс – выход за пределы зоны комфорта и последующее восстановление – также будет усвоен системой ум – тело, приводя к дальнейшему развитию вентрального контура ПСНС.

Разумеется, даже самые внимательные родители не всегда идеально настроены на потребности своих детей, и они не всегда могут сами отрегулировать свои состояния. Так что же происходит, когда родители иногда «плошают» – потому что, давайте уж будем честны, все родители неизбежно это когда-нибудь делают?

Исследователи привязанности подчеркивают, что наличие того, что они называют «достаточно хорошими» родителями, гарантирует, что развивающийся вентральный контур ПСНС ребенка не пострадает. Когда в их отношениях иногда возникает дистресс, например когда между родителем и ребенком происходит нарушение сонастроенности, «достаточно хороший» родитель способен обеспечить интерактивное восстановление – предпринимая сознательные шаги для восстановления сонастроенных отношений.

Скажем, например, родитель должен прервать игру, потому что малышу пора ложиться спать. Ребенку это не нравится, и он выражает свое неприятие, возможно, даже впадая в истерику. С помощью интерактивного восстановления родитель может спокойно помочь ребенку преодолеть и разрешить свое разочарование, при этом все же сохранив срок отхода ко сну. Или, скажем, родитель приходит домой расстроенный из-за неудачи на работе, не связанной с ребенком, и непреднамеренно огрызается на ребенка. При интерактивном восстановлении в этой ситуации родитель сначала успокоится, а затем извинится перед ребенком, помогая ему справиться с гневом, тревогой или стыдом после того, как на него накинулись.

С помощью интерактивного восстановления «достаточно хорошие» родители обеспечивают плавный переход между негативными и позитивными эмоциональными состояниями – и помогают мозгу выживания и нервной системе своего ребенка сделать то же самое. Таким образом, они помогают своему ребенку развивать навыки саморегуляции, а также гибкость и устойчивость в отношениях.