Электронная библиотека » Евдокия Ростопчина » » онлайн чтение - страница 6

Текст книги "Счастливая женщина"


  • Текст добавлен: 18 мая 2017, 01:39


Автор книги: Евдокия Ростопчина


Жанр: Русская классика, Классика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Шрифт:
- 100% +

В свете на каждом шагу, и между самыми безвредными, благонамеренными существами, беспрестанно возобновляется история того афинского обывателя, который, не знавши Аристида, хотел его изгнания, потому что, говорил он, «скучно слушать, как все хвалят этого Аристида». Похвалы и внимание, расточаемые кому-нибудь, доставляют ему тысячи врагов, которые и в глаза его не видали. Оттого у бедной Ненской было так много врагов, и оттого все приятельницы старших Ухманских с такою радостию принимали и повторяли, разумеется преувеличивая их, жалобы на Марину, издыхаемые сестрами Бориса.

Скоро в этом кругу и во всех прочих к нему примыкавших не было другого разговора, как про бесстыдную связь и гнусные проделки Марины с Ухманским, и счастливая женщина, хранящая свою тайну, как заветный клад, не дающая ни малейшего повода к подозрениям и пересудам, была оглашена, растерзана и посрамлена злоязычием прежде, нежели она успела спросить себя, откуда падало на ее голову такое раздражение всех злословий и клевет.

Откуда?

Разумеется, из того самого дома и семейства, где всего более должны были щадить и оберегать ее, если бы согласные и примерные семейства понимали, что значат и чего требуют взаимные отношения чести и дружбы между родными!

Когда шум был произведен и всеобщее восстание праздного злоречия, ядовитой зависти и притворного смиренномудрия успело уже помрачить славу и имя Марины, Ухманские стали упрекать Бориса в безнравственности Ненской, допустившей про себя такую молву, и добродетельное отчаяние их вышло из меры. Им было и стыдно и страшно за Бориса…

Если бы он совершил воровство или фальшивый вексель и Марина бы ему помогала, то нельзя было бы более огорчаться и более кричать оскорбленному и обесчещенному семейству!

А между тем ни мать, ни сестры Бориса не были злыми или вовсе бесчувственными созданиями. Нет, напротив, они были из числа так называемых bonnes personnes, добрых особ, но эти-то именно bonnes personnes и делают, и причиняют всякое зло и всякий беспорядок в свете то языком своим, то своею страстию и привычкою мешаться в чужие дела, заниматься всегда чужими тайнами. Мелочность, щепетильность, ограниченность их сосредоточивают их в пеленах собственных, тесных понятий; скудные сердцем, недостаточные умом, они все судят на свой лад, все измеряют на свой аршин, не хотят понять ничего общечеловеческого и гонят с жестокою нетерпимостию все то, чего не понимают.

Борису становилось с каждым днем все труднее согласовать свою любовь с домашним спокойствием и родственными отношениями. Каждая минута его счастия продавалась ему теперь ценою бессчетных неприятностей и препятствий. Чаша радостей его была упоительна и сладка по-прежнему, но горечь оставалась на дне ее и отравляла жаднопиющие уста… Взор его стал омрачаться, и прежняя задумчивость одинокой поры его жизни показывалась по временам на его отуманенном челе.

Марина замечала, и страдание все более и более вкрадывалось в ее душу, которая только просила покоя и забвения от людей, чтоб наслаждаться жизнию, для которой природа дала ей любовь, страсть, силу и молодость.

В таком положении находились они друг перед другом и оба вместе перед светом, Борис Ухманский и Марина Ненская, когда канун Нового года доставил новый случай требовательности семейству Борисову и принес еще обманутую надежду и грустный недочет той, которую свет еще не переставал так ошибочно именовать счастливой женщиной.

VI. Радости счастливой любви

Марина, перестав писать свой дневник, – привычка большей части пылких и восторженных женщин, которые не хотят или не находят себе поверенных по душе, а между тем чувствуют потребность и необходимость высказаться, излить в словах чувства и мысли, всегда сильно ими овладевающие, – Марина исполнила свое намерение, помолилась, не без слез, легла, но не могла найти ни сна, ни покоя под голубыми штофными занавесками своей богато убранной постели, и встала, чтоб написать записку Борису.

Не так давно они расстались, ибо Борис пил чай с нею и поехал домой лишь только к сроку, назначенному матерью, почти в одиннадцать часов, но никогда еще не было ей так мучительно-грустно без него.

Так называемые праздничные дни имеют всегда это влияние на людей, слишком щедро одаренных способностию и пониманием счастия, когда это счастие бежит от них и не дается их упорному преследованию. Будни проходят как могут, так себе, а если неудачи знаменуют их для нас, то они кажутся нам в порядке вещей и подходящими под общее правило человеческих предположений, изменяемых и расстраиваемых расположениями судьбы.

Но когда все около нас радуется или почитается радующимся, торжествуя день какого-нибудь общего праздника, особенно из тех, которые и в церкви и внутри семейств искони избираются на исполнение обрядов, полных какого-то мистического и религиозного веселия, впечатление которого неизгладимо врезывается в память и воображение наше с самого детства, каково Рождество, Новый год, Светлая Пасха, – когда мы собирались, готовились участвовать в общей радости, – и вдруг непредвиденная печаль омрачит наше сердце, разрушит наши надежды и желания, тогда вдвое, во сто раз больнее нам наше горе, и оно увеличивается тем веселием, которому другие предаются в глазах наших.

Как ни ослабли предания и как ни изглаживаются обычаи семейных праздников в обществе высшего круга, однако их внешняя сторона еще уцелела, по крайней мере в отношении к двум главным торжествам христианского года и к возобновлению самого года: большинство обменивает поздравления и желания по принятому обычаю, без искренности и убеждения, но для некоторых иначе устроенных и настроенных исключений эти взаимные поздравления, эти обеты, эти желания полны еще таинственного смысла, умилительного значения.

Они любят видеть себя окруженными всем тем, что им дорого; они желают слышать любимый или родной голос, говорящий им условное приветствие, под которым их собственная мысль доискивается чего-нибудь лучшего и полнейшего.

Им особенно нужно, им сладко, при таинственном трепете, возникающем в них в заветную минуту возобновления какого-нибудь ежегодного торжества, благодарить Провидение за прошедшее и настоящее, и вместе увериться в будущем, покоя свой взор на предметах их любви и дружбы.

Без этого общения одиночество чувствительнее отзывается в пустоте около них – и боязнь неведомого врывается в их души, грозя всем тем, что может случиться и горестного и несчастного в их судьбе.

Марина была совершенно такого расположения и таких свойств: быть может, воображение, быть может, суеверие преувеличивало в вечер тридцать первого декабря ее чувствительность и раздражительность. Оставаться одной, когда она надеялась, что Борис проведет целый вечер с нею и вместе с нею встретит первый год, рождающийся над их любовью, казалось ей так невероятно, неестественно и странно, что она была взволнована и расстроена, как настоящею продолжительною разлукою. Но в записке к нему она умерила выражение грустных чувств своих, она не хотела, чтоб слова ее подразумевали и тень упрека, она только посылала ему благословения, ласки и кончала светлым упованием на радостное свиданье в следующий день.

Записка должна была быть подана Борису утром, в ту самую минуту, как он проснется. Марина хотела, чтоб ее привет был первым, который встретит ее возлюбленного в тот день.

На следующее утро, лишь только зимнее морозное утро слегка подернуло небосклон светло-розовым сияньем, Марина проснулась, и мысли ее вмиг возвратились к тому предмету, к той думе, которые последние занимали их накануне и на которых они остановились, когда она задремала. Но следы грусти ее изгладились вместе с мраком полуночи и неразлучными с ним страхом, томлением. Надежда светилась в ее взорах, когда молодая женщина, небрежно набросив на плечи розовый кашемировый пеньюар, подошла к зеркалу своему и увидала в нем свое милое лицо, свою блистательную красоту. Надежда еще громче заговорила в ее груди, когда ей подали записку от Бориса.


«Друг мой, – писал он, – прости мне огорчение, которое я так невольно причинил тебе вчера и которое я сам разделял с тобою. Если б ты могла прочитать в моем сердце и видеть, как грустно, как скучно было мне без тебя! Первая мысль моя, когда пробило двенадцать часов, и первый бокал шампанского были тебе посвящены! Да разве ты этого не знаешь, моя Марина? Разве ты не убеждена в том, что ты и только ты одна – все для меня: и жизнь, и счастье, и любовь, и вечная, не покидающая меня мечта?.. Вчера надо забыть, и для того сегодня видеться как можно долее и быть как можно счастливее. Так как ни ты, ни я не можем располагать собою во время обеда и оба должны быть каждый с своими: я – дома, ты – у твоего батюшки, то проведем вместе целое утро. Кажется, ты сбиралась ехать с поздравительными визитами по всем тетушкам? Пожертвуя мне ими, останься дома; я постараюсь приехать как можно раньше, лишь только позавтракаю с родными. До свиданья, мой светлый ангел! Жди меня, я последую этой записке!

P. S. A покуда тысячу раз целую розовые кончики твоих крошечных пальчиков и носок твоего башмачка, если ты позволишь!»


Улыбка пробежала по лицу Марины, и она начала торопиться своим туалетом. Она собиралась к обедне и велела уж было заложить себе карету. Но отдумала, боясь, что она опоздает возвратиться и что Борис приедет без нее. Карету велено отложить, и Марина, жалуясь на головную боль, объявила горничным, что она боится простуды и не поедет утром с визитами. «Лучше отдохну, – говорила она, – и соберусь с силами, чтоб ехать кушать к папеньке». И затем всем девушкам позволено идти со двора, а швейцару послан приказ никого не принимать, кто б ни приехал ее поздравлять с Новым годом.

– А если будут кто-нибудь из своих?

– Кому же быть? Папенька при дворе, потом принимает своих подчиненных; тетушка тоже… Кроме них, я никого не хочу видеть!

– А если… заедут… кто-нибудь из ежедневных?

– Отказывать решительно всем, я нездорова! Однако… да!.. Если нечаянно будет… Борис Михайлович Ухманский… и привезет мне книжку или газеты… то их просить… на минуту! Я буду в своем кабинете.

И Марина, отдавая эти противоположные приказания робким и нетвердым голосом, покраснела до того, что еще более растерялась и отвернулась, притворясь, что ищет чего-то в картоне лент, ею перерытом вверх дном.

Знает ли хоть один из мужчин, всегда готовых утверждать, что женщины не умеют любить, – знает ли, чего стоит и каких усилий требует от них, от бедных этих женщин, малейшая подробность, самое малозначительное обстоятельство их жизни, когда они хотят устроить ее для беспрепятственного служения своей любви и должны ежеминутно хитрить, лгать, притворяться, обманывать горничных (что редко, однако, удается!), усыплять подозрения слуг и при том сохранять всегда и достоинство женщины, и гордость госпожи? Понимают ли они, независимые и свободные, как неловко, как трудно, при теперешних условиях домашней жизни в известном слое общества, ограждать себя и от докучливых, и от любопытных, словом, от друга и недруга?

Измененная привычка, переиначенный приказ, полученное или отправленное письмо, – все это подает повод прислуге к неисчислимым и почти всегда верным догадкам, все это служит им истолкованием, комментарием барских действий и даже дел. А легкое содрогание голоса, а вспыхнувший румянец на лице, а улыбка, а досада, а всякое мановение барыни – разве они не подмечены, не ловятся на лету, не толкуются и не переводятся любопытною и часто враждебно расположенною челядью?.. Разве все это не составляет хотя слабой, но ежеминутно выплачиваемой пошлины, которою окупается всякая любовь и всякая радость светских женщин?

Марина обновила изящный наряд, который был придуман как нельзя лучше, чтоб возвысить восточный и вместе южный тип ее красоты, и пошла с радостным сердцем и легкой поступью ожидать приезда Бориса.

В первой части ее ожидания она сидела у камина, то играя потухающим пламенем сожженного угля, то подбавляя топлива, потому что он любил, приезжая с мороза, находить у нее яркий огонь и отрадно живительную теплоту.

Беспрестанно раздававшийся звонок в сенях и шаги, поднимавшиеся по мраморной лестнице, заставляли ее вздрагивать и вставать с места; она подбегала к дверям, думая встретить его, но узнавала походку слуги и не хотя, чтоб кто-нибудь видел ее нетерпение, поспешно возвращалась к своему месту, чтоб получить каждый раз визитные карточки и доклад о приезжавших и неприятных поздравителях.

На следующий час Марина не утерпела, оставила камин и села к окну, чтоб видеть издали на улице знакомые сани. Но время шло, улица все более оживлялась – он все не ехал!

Сердце ожидающей женщины билось уж не одним радостным, нетерпеливым волнением: беспокойство и болезненное чувство, похожее на сожаление, начинали примешиваться к ее светлым надеждам. Праздник и веселое влияние прекрасной погоды, несмотря на легкий мороз, вызывали на улицу многочисленную толпу всех сословий и состояний, и довольные лица беспрестанно мелькали мимо безмолвных окон и блуждающих взоров одинокой затворницы.

Кареты неслись стремглав, наполненные нарядными шляпами, с виду новыми и только что с иголочки, и под этими шляпками улыбались беззаботно щеголихи, перебирая крошечные записные книжечки, полные визитных билетов. Сани скользили, мча военных в полной парадной форме, с блестящими киверами и развевающимися султанами. Но если издали слышался по отвердевшему снегу мерный топот гордого рысака и показывалась высокая круглая шляпа над темно-синим плащом с меховым воротником, Марина приподымалась и вглядывалась, будто стараясь поскорее уловить ожидаемое сходство, желанные черты… Но мимо, мимо пролетали сани, и это опять был не он… а его все не было и не бывало!

Тут стали ее тревожить и мучить разные догадки, довольно правдоподобные, чтоб взволновать душу, и не столь готовую для таких впечатлений: что, если случилось с Борисом какое-нибудь несчастье, слишком обыкновенное в такие дни, когда все улицы кипят народом и экипажами, и легко зацепить, задеть, сломать, повалить легкие сани вместе с ездоком? Лошадь его горяча и молода: что, если она понесла, сломала сани, опрокинула Бориса? Он, может быть, ушиблен… убит… Ведь всякое несчастье возможно, особенно когда его не ожидают… Ведь так часто случается слышать о подобных приключениях!

И замирая боязнию, она вскакивала, чтоб позвать, спросить, послать к нему, но рассуждение ее удерживало и она останавливалась перед опасением возбудить неуместные шутки и догадки своей прислуги…

Между тем испытание продолжалось, и каждая минута его усугубляла. На Марине уж лица не было: она дрожала, кровь приливала ей то к неровно бьющемуся сердцу, то к горячей голове…

Часы пробили сперва два… потом половину, скоро три… и наконец половину четвертого…

Начинало смеркаться, потемнело, улица пустела, пешеходы и экипажи редели… Уж горничная Марины пришла сказать, что она вернулась и успела все приготовить для одеванья. Уж внизу начинали суетиться, освещая подъезд и лестницу и поговаривая о карете для барыни; уж она сама, утомленная и недвижная, покидала окно в немой безнадежности, как вдруг улица снова оживилась мчавшими санями, и вот они остановились у дома, и вот дверь в сенях с шумом растворилась, поспешные шаги раздались… приблизились, и Борис раскрыл дверь и приподнял ковровую портьеру кабинета.

Марина, себя не помня от волнения, бросилась к нему навстречу. Он сжал ее крепко в своих объятиях, расцеловал у ней руки, он казался весел, доволен… «Наконец, – вскричал он, – наконец я тебя вижу, бесценный ангел мой! Представь себе, я только что освободился, целое утро спешил к тебе и все не мог! Я думаю, уж слишком два часа?»

– Два, – проговорила Марина слабым голосом. – Два! Сейчас будет бить четыре!

– Четыре! Возможно ли, мой друг? Нет, ты ошибаешься, или часы неверны! (Он взглянул на севрскую фарфоровую группу, венчающую над камином бронзовый цокль, в котором был вделан циферблат, и сличил его стрелки с своими часами.) Ах нет! Они идут ровно с моими, как мы их вчера поставили, это я опоздал! А ты меня давно ждешь?

– Давно, с утра! Я нарочно к обедне не поехала, никого не принимала, не завтракала…

– Не завтракала? Зачем же так расстраивать все твои привычки? Это совсем лишнее, моя дорогая!

– Ведь ты писал, что сейчас будешь, вслед за своей запискою, я все ожидала! Но ты хочешь курить, ищешь огня?

И снова оживленная и прыткая, как газель (сравнение, приисканное для нее Борисом, по томной красоте и блестящей влажности черных глаз у обеих), она мигом достала спичек, зажгла свечи в двойном подсвечнике на геридоне[36]36
  Геридон – подставка.


[Закрыть]
и подошла к нему с огнем в одной руке и китайским ящичком, полным душистых сигареток, в другой руке. Он поспешил освободить ее от двойной ноши, и только в эту минуту, при ярком сиянии, бросаемом на нее двойным подсвечником, заметил, как она бледна и расстроена.

– Марина, ангел мой, моя возлюбленная, что с тобою? Что сделалось? Ради бога, не скрывай от меня, скажи скорее!

– Что сделалось, Борис? Ничего особенного, но я так измучилась, ожидая тебя!

– Дитя! Когда ты перестанешь ребячиться и отравлять наше счастье твоим всегдашним беспокойством? Что тебе было так волноваться, ведь ты знала, что я буду?

– Ты писал, что сейчас, я поверила, обрадовалась; потом мне стало так больно, так грустно! Ты знаешь, как для меня невыносимо ожидать!

– Ангел мой, прости меня! Это не моя вина, и ты сама в том уверена! Меня задержали; надобно было завтракать с моими; потом приехала вся родня, следовало принимать гостей и поздравления; потом матушка увезла меня с собою к ее старому дяде, моему двоюродному дедушке… Нельзя было никак отговариваться! Я оставил ее там и прискакал к тебе как сумасшедший. Вот и все! Чем же тут огорчаться и мучиться!

И он стал на колени перед нею и успокаивал ее ласками, как мать убаюкивает неугомонное дитя, не замечая, что докуренный кончик его сигаретки упал на край нового платья и зажег его. Но запах гари охватил обоих, и они принялись тушить вспыхнувшую искру. Однако платье было слегка прожжено.

– Ах, Борис, какой неловкий! Вечно зажжет меня! И новое платье! Стоило мне так о нем хлопотать!

– Новое? В самом деле, и прелестное к тому же! Да как оно вам пристало, моя кокетливая красавица! Как вы в нем хороши!

И он осматривал ее с ног до головы со страстным удивлением и вниманием; он любовался противоположностью богатых узоров старинного кружева, из которого был сделан маленький чепчик, слегка наброшенный на ее голову, и черно-синеватого отлива ее густых волос, спускающихся двумя косами вдоль ее продолговатого и нежного лица. Он был в восторге, он улыбался, торжествовал…

А она?

Она провела пять мучительно длинных часов напрасного ожидания… Она выстрадала все, что можно было выстрадать от обманутой надежды, от потерянной радости, от беспокойной неизвестности… Ее душа и сердце были расстроены на весь день… Она не могла себя пересилить, и принимая его ласки со всею благодарностию безумной любви, она все-таки оставалась томна и грустна, как молодая пальма, смятая бурею и не вдруг оживающая под дыханьем благотворно просиявшего дня.

Он заметил. Он стал расспрашивать. Ему больно и досадно было, что его присутствие и ласки не прогоняют тучи, омрачившей многолюбимую.

– Борис, – отвечала она кротко, но твердо, – не допрашивай меня, не утешай и не смейся надо мною! Это не поможет! Вы, мужчины, не можете нас понимать, а еще менее с нами равняться. Конечно, мы глупы, мы слабы, мы дети, что так томимся и мучимся тем, что для вас кажется и остается безделицами. Но разве мы радуемся, что нас Бог такими создал? Разве мы добровольно поддаемся слишком страстным движениям нашего ненасытного сердца? Разве от нас зависит не чувствовать, когда нам чувствуется, не плакать и не терзаться, когда нам больно? Вот ты упрекаешь меня теперь, что я задумчива и тосклива, но если бы ты видел меня давеча утром, если бы ты приехал, когда обещал, ты скорей дивился бы моему веселию, моей безумной радости! Ты говоришь, что ты не виноват, что так опоздал, что тебя увезла мать твоя, что тебе также было досадно и грустно; это может быть правда, но тем не менее мой день, мой Новый год, столь ожидаемый, пропал даром, и покуда ты по крайней мере не замечал хода времени, занимаясь посещениями и роднёю, я просидела тут одна, прождала, промучилась, как души чистилища, всегда ожидающие минуты избавления и всегда обманутые в своей надежде; я пересчитала каждый час, каждые полчаса, каждую четверть; я истощила все силы в этой пытке, чем же она мне заплатится? Вот и вчера: я без тебя протосковала целый вечер; от этого я провела дурную ночь… От этого я жаждала сегодняшнего утра, чтоб заменить наш вчера расстроенный вечер, чтоб наглядеться на тебя, наговориться с тобою, и что же вышло?.. Ах! Правду сказал тот поэт, который довольно понимал женщин, чтоб вложить в уста одной из них, тоже обманутой в долго лелеянной надежде, этот стих, полный для нас значения и уроков: «On prнvoit un plaisir – c’est un chagrin qu’on a!»[37]37
  «Предвидят удовольствие, – а огорчение имеют!» (фр.)


[Закрыть]

Борис опустил голову и молчал! Чем мог он ответить, чем опровергнуть логику Марины и любви? Да, и канун праздника, и самый праздник – все было у них испорчено, отнято; всем пожертвовал он семейству; матери, светским и родственным отношениям, а любимая женщина, а то сердце, которое было ему всех ближе и дороже, он осудил на страдание и томление… Почему?

Потому, что Борис был слаб, слаб характером и духом, и не мог противостать ни людям, ни вещам, умевшим его оплести привычкою и предубеждениями.

Эта слабость была его единственным пороком; посмотрим, как умели им воспользоваться, чтоб чрез него действовать на две участи, на два сердца!.. Марине доложили, что карета подана, она отправила Бориса, чтоб сбираться к церемонно-семейному обеду у отца, и они расстались оба грустные, оба печальные, сожалея о двух прекрасных днях, безжалостно украденных у счастья, и не зная, когда удастся им наверстать так глупо утраченное время.

Через несколько дней Борис приехал сказать Марине, что на французском театре дают скоро бенефис, замечательный по выбору новой и очень трогательной пьесы, наделавшей много шума в Париже и появляющейся в Петербурге с громкою молвою о ее успехах и несчетных слезах, вызванных ею вместе с лаврами.

Борис просил Марину взять ложу для этого представления. Оба редко показывались в этой миленькой, но предательской зале Михайловского театра, где все лица так знакомы друг другу, все места так на виду и наперечет, что нельзя в ней скрыть от общего неумолимого внимания ни взора, ни улыбки, ни поклона, еще менее разговора или встречи слишком занимательной.

Марина боялась выставлять напоказ волнение, которого она не умела превозмочь в присутствии Бориса, а ездить куда-либо без него, жертвовать несколькими часами, которые она могла провести с ним, казалось ей верхом безумия и ненужного самопожертвования. Но только что она услышала о желании Бориса, она послала за ложею и с ребяческим удовольствием выжидала случая разделить с ним даже театральное впечатление. Он должен был ехать с нею или, по крайней мере, находиться в ее ложе, а чтоб придать более незначительности его присутствию, она намеревалась пригласить одну из теток своих и двух других кавалеров. Под таким прикрытием она не опасалась злобных замечаний.

Ложи не достали, все были разобраны. Марина предлагала двойную, тройную цену, рассылала по городу десятки записок, употребляла во зло своих друзей, хлопотала, как будто бы дело шло о каком-нибудь важном случае или зрелище, не долженствовавшем более повторяться.

Два дня продолжались ее старания, на третий достали ложу, уступленную каким-то спекулянтом за безумные деньги. Марина прыгала от радости, разослала свои приглашения, поехала к Андриё выбирать новую наколку для головы.

Наконец настал желанный день бенефиса. Она не обедала от нетерпения и провела более часа за туалетом, тогда как обыкновенно ей нужно было гораздо менее времени даже для приготовления к балу. Но зато этот туалет был обдуман и придуман с удивительным искусством, чтоб поразить Бориса при первом взгляде. Иная поэма стоит менее соображений и вдохновений удачно наметанному стихотворцу, чем стоила женщине эта гениальная обстановка ее красоты.

Высокий и стройный стан ее терялся в легких и прозрачных сборках белого тарлатана[38]38
  Тарлатан – род ткани.


[Закрыть]
; кружевные волны огибали ее плечи и руки; газ обвивал ее тонкую и немного длинную шею; каскады черных шелковистых длинных буклей падали ей до плеч, а маковка крошечной ее головки была чуть-чуть прикрыта наколкою из сребристой дымки, к боку которой прикалывалась белая лилия, окруженная длинными, изумрудно блестящими листьями. Эти цветы, вместе с серебряною бахромою дивной наколки, мастерского каприза Андриё, следовали за изгибами длинных буклей и с ними сбегали живописно вдоль шеи Марины, вплетаясь и впутываясь в кольца волос при малейшем ее движении.

Белая атласная мантилья набрасывалась сверх ее наряда, а бирюзовые браслеты окаймляли конец ее перчаток и оттеняли нежную белоснежность ее рук. В общем виде вся эта смесь газа, дымки, серебра, атласа, тарлатана окружала Марину такими неуловимыми отливами разнообразной белизны, что она казалась то воздушной сильфидой[39]39
  Сильфида – дух воздуха.


[Закрыть]
, одетой в облако, то ундиной[40]40
  Ундина – водяная нимфа, русалка.


[Закрыть]
, появляющейся сквозь струи и брызги недосягаемого водопада.

Довольная собой и заранее наслаждаясь впечатлением, которое она должна была произвести на него, она спорхнула с лестницы, села в карету и приказала ехать скорее, так сильно горело в ней одно из сладчайших нетерпений жизни, нетерпение женщины, ожидающей страстный взор любимого человека!

Театр был почти полон, когда она вошла в свою ложу и встретила выразительно восторженные взгляды и немые, но лестные приветы изумления и любопытства сотни глаз, обращенных к ней и рассматривающих ее с видимым наслаждением. Как ни привыкла женщина к подобным торжествам, но все-таки они приносят ей невыразимое, но понятное упоение. И как весело быть предметом всеобщего удивления, когда близок тот, кому жертвуется в приношение весь этот фимиам!

В ложе уже красовалась Горская, в греческой феске над фальшивыми косами, и за нею, над цитаделью накрахмаленных концов воротничка, высовывалась светло-русая, завитая, бакенбардами окаймленная, но увы, незначительная голова одного из непобедимых львов, разделяющих меж собою первенство моды в гостиных высшего круга.

В другом углу ложи находился кавалергард, родственник Марины, но Бориса тут не было. «Он сейчас будет!» – подумала она и уселась прямо лицом к партеру, предоставя старшей в роде и по годам пользоваться лучшим креслом ложи и привилегией облокачиваться на бархатный край ее.

Спектакль начинался знаменитою драмою, которую уже играли. Поэтому не было много разговоров меж Мариною и ее приглашенными: все слушали, то есть все, кроме ее! Она притворялась следящей за ходом пьесы, но была занята только своим тайным ожиданием. И вот она считает секунду за секундою, минуту за минутою… Вот она поглядывает беспрестанно, но все украдкою, то на стенные часы над аркою, венчающей занавес театра, то на едва зримые часы в готическом кольце на своей руке. Вот она ждет, недоумевает и волнуется разными мучительными догадками и опасениями…

А его все нет! А надо скрывать свое беспокойство, свою тоску, эту безумно-томительную тоску первой любви при ее первых испытаниях! Надо оставаться спокойной, даже веселой, разговаривать, отвечать на вопросы, которых лихорадка души не дает ни расслышать, ни понять; надо обмениваться пустыми приветами или замечаниями о пьесе, которой ни единого слова отсутствующая мысль не схватила.

Первое действие драмы кончилось – Борис не являлся! Началось второе, тоже кончилось – его все не было!

Настало третье действие и десятый час, у Марины затемнело в глазах, она перестала дышать и готова была упасть в обморок от грозы, в сердце и груди ее свирепствовавшей незаметно для ее спутников, как вдруг один из них, взглянув на литерную ложу против них, узнал там все семейство Ухманских и Бориса между ними, держащего в руке огромную зрительную трубку своей матери…

Марина вздрогнула при этом имени и известии, как будто молния упала и разразилась у ног ее. Да, это точно был он, Борис… которого она так ожидала, которому так радовалась, для которого собственно поехала, для которого наряжалась и была прелестна!

Он ее обманул! О! Нет-нет!.. Верно, он не виноват, верно, он не добровольно пожертвовал этим свиданием, ею, их взаимною радостью… Но разве он не мог, не должен был устоять против всех стараний удалить его от нее?

Разве она сама согласилась бы для кого или чего-нибудь в мире изменить их распоряжения, не сдержать данного ему слова? Разве вся сила, вся воля, вся энергия и страстность любви должны быть уделом одной женщины? Разве он затем ее полюбил, чтобы всегда и везде жертвовать ею прочим привязанностям своего сердца?

Ад кипел в душе бедной женщины: она играла веером и продолжала беседовать с своими кавалерами…

Борис издали глядел на нее так грустно… Так нежно!

Дома она нашла записку, в которой он умолял ее простить его. Мать нечаянно объявила после обеда, что у нее есть ложа, но нет кавалера и Борис должен был ее сопровождать!


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации