Текст книги "Золотой теленок"

М. П. Одесский, Д. М. Фельдман. История легенды: роман «Золотой теленок» в литературно-политическом контексте эпохи

С января 1931 года журнал «30 дней» начал публикацию романа «Золотой теленок». Ильф и Петров к этому времени – в числе самых популярных советских писателей.

Новый роман печатался в том же иллюстрированном еженедельнике, что и «Двенадцать стульев». И главный герой – прежний[4]4
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Ильф И. А., Петров Е. П. Двенадцать стульев. (Миры Ильфа и Петрова). – М.: Издательство АСТ, 2017. – С. 616.


[Закрыть].

Однако его убийство в финале первого романа описано вполне натуралистично: разрубленное горло, конвульсии, разом обмякшее тело и лужа крови на полу. Отсюда следует, что авторы не собирались воскрешать Остапа Бендера. А если так, правомерен вопрос: почему решили убить?

Ильф и Петров некое объяснение предложили. Оно – в предисловии, опубликованном под заголовком «От авторов»[5]5
  См.: Ильф И. Петров Е. От авторов // 30 дней. 1931. № 1. – С. 69.


[Закрыть].

Но объяснение давалось вроде бы по другому поводу. Ильф и Петров утверждали, что их часто спрашивают читатели: «Как это вы пишете вдвоем?».

Казалось бы, уместный вопрос. И, если верить предисловию, соавторы поначалу «отвечали подробно, вдавались в детали, рассказывали даже о крупной ссоре, возникшей по следующему поводу: убить ли героя романа “12 стульев” Остапа Бендера или оставить в живых? Не забывали упомянуть о том, что участь героя решилась жребием. В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынулся череп – и через полчаса великого комбинатора не стало. Он был прирезан бритвой»[6]6
  См.: Ильф И. Петров Е. От авторов // 30 дней. 1931. № 1. – С. 69.


[Закрыть].

Но вскоре, по словам Ильфа и Петрова, вопрос надоел. И «отвечали совсем уж без воодушевления: “Как мы пишем вдвоем? Да так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры. Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтоб не украли знакомые”»[7]7
  Там же.


[Закрыть].

Значит, Ильф и Петров отделывались шуткой от надоевшего вопроса. Из сказанного в предисловии следовало, что соавторство не подразумевает единомыслия, но компромиссы найти можно. Пример – история о жребии.

Таким образом, Ильф и Петров рассказали, как решалась судьба главного героя «Двенадцати стульев». По другому поводу и словно бы между прочим, но в соответствии с читательскими ожиданиями. Читатели ждали объяснений в связи с гибелью Бендера и вроде бы дождались.

Подчеркнем: соавторы использовали традиционный литературный прием. Читатели запоминали яркие детали: «сахарницу», куда были «положены две бумажки», а также «дрожащей рукой» нарисованные «череп и две куриные косточки». Создавался эмоциональный фон, закреплявший впечатление достоверности. И возникала иллюзия, что авторы объяснили, в силу какой причины требовалось убить Бендера. А на самом деле объяснения нет. Ильф и Петров замаскировали его отсутствие эффектной историей про жребий.

Десять лет спустя Петров вернулся к теме. В черновых набросках книги об Ильфе он отметил: «Спор о том, умертвить Бендера или нет. Лотерея. Потом мы пожалели нашего героя. Как-то совестно было воскрешать его потом в “Золотом теленке”».

Не проверить, так ли было. Да и рассказы литераторов о себе – та же литература. Область вымысла. Но существенно, что и в набросках книги об Ильфе причина убийства Бендера – вне рамок повествования. Впрочем, мы ее рассматривали в связи с историей создания «Двенадцати стульев»[8]8
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Указ. соч. Там же.


[Закрыть].

Более интересен другой вопрос. Допустим, на исходе 1927 года соавторы решили закончить биографию главного героя. Однако не объяснено, когда же Ильф и Петров собрались воскресить Бендера.

Дату можно определить по известным публикациям и архивным документам. Не вполне точно, разумеется.

Так, 2 августа 1929 года французский литературный еженедельник «Дрозд» (Le Merle) напечатал перевод статьи «Двойная биография». Рукопись статьи хранится в архиве соавторов, она датирована 25 июля. Ильф и Петров уведомляли читателей: «Сейчас мы пишем роман под названием “Великий комбинатор”»[9]9
  Здесь и далее цит. по: Ильф И., Петров Е. Двойная автобиография // Литературная газета. 1957. 13 апр.


[Закрыть].

Понятно, что Ильф и Петров обращались к тем, кто знал или вскоре должен был узнать о главном герое «Двенадцати стульев». Книга – во французском переводе – уже вышла, речь шла о продолжении.

Рекламная акция. Анонсировалось, что великий комбинатор – Бендер – не погиб.

На уровне рекламы Ильф и Петров не отступили от истины. В их архиве есть рукопись первой части романа с упомянутым заглавием – «Великий комбинатор»[10]10
  См.: РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 36–38. См. также: Ильф И., Петров Е. Великий комбинатор / Подгот. текста, вступ. ст. М. П. Одесского и Д. М. Фельдмана // Литературное обозрение. 1997. № 6. – С. 83–108.


[Закрыть].

Сюжетная идея развивала прежнюю: главный герой в «погоне за сокровищами». Конкретные методы обогащения – мошенничество и шантаж. Такой выбор соответствовал криминальной специализации Бендера, что уже отмечалось в нашем комментарии к роману «Двенадцать стульев».

Жертвой шантажа должен был стать малосимпатичный казнокрад. Заканчивалась же первая часть нового романа приездом Бендера и его компаньонов в Одессу.

Рукопись датирована. Прямо на титульном листе указано:

«Начата – 2 августа 1929 г.

Окончена – 23 августа 1929 г.».

Но отсюда еще не следует, что датировка точна. Если считать верной дату, указанную в рукописи «Двойной автобиографии», соавторы уже 25 июля 1929 года утверждали, что пишут «роман под названием “Великий комбинатор”».

Опять же, рукопись первой части подготовлена для машинистки. Итог работы с черновиками, закончившейся к 2 августа 1929 года.

Если учесть, что в 1928–1929 годах соавторы довольно часто печатались в периодике, а также готовили к переизданиям роман, принесший им всесоюзную известность, уместно предположить: за рукопись «Великого комбинатора» они принялись вскоре после окончания публикации «Двенадцати стульев». Не исключено, что и раньше. Иначе попросту не успели бы завершить черновик, а далее – беловую рукопись первой части. Кстати, такой вывод можно обосновать и результатами анализа записных книжек Ильфа[11]11
  См.: Яновская Л. М. Почему вы пишете смешно? Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе. 2-е изд. – М.: Наука, 1969. – С. 69–73.


[Закрыть].

Получается, что вопрос о продолжении «Двенадцати стульев» и, соответственно, воскрешении Бендера был решен не позже июля 1928 года. Возможно, раньше, то есть соавторы приняли решение до окончания журнальной публикации романа.

Это подтверждается не только результатами анализа записных книжек Ильфа, но еще и черновиками книги Петрова о друге и соавторе, умершем весной 1937 года[12]12
  Здесь и далее цит. по изд.: Петров Е. Мой друг Ильф / Подготовка к публикации и вст. ст. А. Вулиса // Журналист. 1967. № 6. – С. 60–64.


[Закрыть].

Петров, набрасывая план книги, датировал отнюдь не каждое из описываемых событий. Однако в ряде случае для себя обозначал своего рода вехи. Так, он отметил: «Мы начинаем писать роман «Великий комбинатор». Начало пятилетки…».

Ясно, что Петров имел в виду так называемый первый пятилетний план развития народного хозяйства. Обнародованный на XVI партийной конференции в апреле 1929 года, этот план уже обсуждался периодическими изданиями страны, а утвержден был V Съездом Советов СССР 29 мая.

Литературоведы, соотносившие эти даты, пришли – в большинстве своем – к выводу: роман «Великий комбинатор был начат не позднее лета 1929 года. Что вроде бы подтверждается датировкой переписанной набело первой части.

Однако в данном случае не учтена специфика планирования – советского. Планы разрабатывались на так называемые хозяйственные годы. Они не тождественны календарным, то есть начинались не с 1 января. Отсчет шел от 1 октября.

Соответственно, реализация плана началась не с момента его формального утверждения V Съездом Советов СССР. Реализация уже шла. Начало пятилетки – 1 октября 1928 года. Что фиксировалось и партийными документами, и обсуждалось в периодике.

Значит, работа над романом началась не 1 октября 1928 года. Она – продолжалась.

К 25 июля 1929 года соавторы не сомневались, что новый роман вскоре будет печататься в СССР. Вот почему и сочли возможным анонсировать его в популярном французском еженедельнике.

Понятно, что такое решение Ильф и Петров предварительно согласовали в соответствующих инстанциях на родине. А 2 августа 1929 года они принялись редактировать и переписывать набело черновики первой части «Великого комбинатора». Завершили же три недели спустя. Эти даты и поставили на титульном листе.

Рукопись была перепечатана на машинке, как водится при передаче в редакцию. Один из машинописных экземпляров частично сохранился.

Судя по рукописи, соавторы уже готовили ее к публикации в журнале: распределяли главы по журнальным номерам. Это была треть романа.

Допустимо, что в августе 1929 года была готова не треть, – текста было гораздо больше. Правда, в архиве соавторов нет черновиков второй и третьей части. Но отсюда не следует, что их не было. Из черновых материалов, относящихся к подготовке романа «Двенадцать стульев», сохранился последний автограф. Его и перепечатывали на машинке. Ситуация с первой частью «Великого комбинатора» почти аналогична.

Однако в любом случае подготовка к печати одной части романа подразумевала, что следующие будут напечатаны вскоре. Значит, журнальная публикация намечалась если не в конце 1929 года, то с начала следующего.

Вот почему соавторы принялись срочно редактировать первую часть, перепечатывать ее, да еще и распределять главы по номерам. Если бы не было договоренности о публикации, – спешить некуда, а Ильф и Петров в августе 1929 года сильно торопились. Тратили и время на редактуру, и деньги на оплату машинописи.

Итак, если даже не до завершения журнальной публикации «Двенадцати стульев» в июле 1928 года, то вскоре после соавторы решили воскресить Бендера. Приступить ко второму роману.

В августе 1929 года первая часть была подготовлена к редакционному циклу. Публиковать ее планировалось через несколько месяцев, затем, понятно, вторую и третью. А дальше – опять загадка.

Лишь в январе 1931 года началась публикация нового романа. Да еще и под другим заглавием.

Петров – в плане книги о друге и соавторе – попытался объяснить, почему издание «Великого комбинатора» так запоздало. Одна из причин определена четко: «Ильф купил фотоаппарат. Из-за этого работа над романом была отложена на год».

Аналогичная запись – в набросках к той же книге. Петров отметил: «Увлечение фотографией, задержавшее написание “Золотого теленка” на год».

В данном случае Петров не вполне точен: изначально он рассказывал о замысле «Великого комбинатора». Однако различие можно считать непринципиальным. С незначительными изменениями почти вся уже перепечатанная машинисткой первая часть вошла в роман «Золотой теленок». Страницы машинописного экземпляра первой части вклеены в рукопись новой книги.

Год промедления – немалый срок. И Петров акцентировал, что из-за увлечения фотографией Ильф буквально «увиливал от работы».

Но «увлечение фотографией» не должно было обусловить прекращение работы над романом. Так, дочь Ильфа утверждала, что фотоаппарат был куплен «в самом конце 1929 года»[13]13
  См.: Ильф И. Записные книжки: Первое полное издание / Сост. и ком. А. И. Ильф. – М.: Текст, 2000. – С. 250.


[Закрыть].

Предположим, дочь Ильфа ошиблась и фотоаппарат куплен гораздо раньше. Но от этого ничего не меняется.

Даже если один из соавторов и стал фотографом-энтузиастом, его увлечение не мешало обоим регулярно печатать в периодике рассказы, повесть, очерки, фельетоны. Тут Ильф не «увиливал». И год спустя он был по-прежнему увлечен фотографией, а работе над «Золотым теленком» это не препятствовало.

Сомнительны и другие причины, указанные в набросках книги об Ильфе. Так, Петров утверждал: «“Золотой теленок”. Писать было очень трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались “12 стульев”, и завидовали собственной молодости».

Живописуя тяготы, Петров несколько увлекся. Особенно когда противопоставил «Двенадцать стульев» – «Золотому теленку».

В предисловии к «Записным книжкам» Ильфа, опубликованных в 1939 году, Петров рассказывал о «Двенадцатью стульях» совсем иное. Он утверждал: «Мы с детства знали, что такое труд. Но никогда не представляли себе, что такое писать роман. Если бы я не боялся показаться банальным, я сказал бы, что мы писали кровью»[14]14
  Здесь и далее цит. по изд.: Петров Е. Из воспоминаний об Ильфе // Ильф И. Записные книжки. – М.: Советский писатель, 1939. – С. 3–24.


[Закрыть].

Тут уж одно из двух. Были трудности или обошлось без них.

Нельзя даже сослаться на то, что, пока соавторы писали «Двенадцать стульев», они считали муки творчества непереносимыми, а по сравнению с «Золотым теленком» прежняя работа показалась легкой. Обе оценки даны Петровым в одно время – на рубеже 1930-х–1940-х годов[15]15
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 542–551.


[Закрыть].

Потому не убеждает и приведенная мемуаристом трогательная подробность – как соавторы «завидовали собственной молодости». Значит, когда Ильфу исполнилось тридцать лет, а Петрову, соответственно, двадцать пять, оба еще были молоды, но через полтора года изрядно постарели.

Странно выглядит и другая жалоба – «денег было мало». Значит, пока два газетчика работали над первым романом, доходы они получали сносные, а через полтора года, когда стали знаменитостями и тоже регулярно печатались, им вдруг стали платить меньше, либо неимоверно выросли потребности.

Допустим, трудности появились, когда соавторы завершили первую часть «Великого комбинатора». Но, согласно тому же абзацу в набросках книги об Ильфе, самым трудным оказалось начало работы: «Когда садились писать, сюжета не было. Его выдумывали медленно и упорно».

В общем, если и были помехи, так не те, что описывал Петров. Не относятся к ним «увлечение фотографией» и возраст.

Реконструированная нами история создания романа «Двенадцать стульев» подтверждает, что Петров изобретал небылицы вовсе не из любви к сочинительству. В силу причин политического характера он не мог правдиво рассказать о работе с Ильфом[16]16
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Указ. изд. – С. 551–554.


[Закрыть].

Заведомо невозможно было бы правдиво рассказать и о факторах, препятствовавших созданию второго романа дилогии. Поэтому обратимся к политическому контексту и специфике биографий соавторов.

Переломный год

Казалось бы, 1928 год стал для Ильфа и Петрова вполне удачным. В июле закончилась журнальная публикация «Двенадцати стульев», тогда же книгу выпустило издательство «Земля и фабрика», соавторы получили солидные гонорары.

Да, с одной стороны, удача несомненна. А с другой, ситуация в редакции «Гудка» изменилась к худшему. Особенно для сотрудников литературного отдела – знаменитой «Четвертой полосы».

Вопрос о причинах такого рода изменений не обсуждался советскими литературоведами. Причины, разумеется, цензурного характера. Но автор первой монографии об Ильфе и Петрове – Л. М. Яновская – все же отметила: «Примерно с 1927 г. газета “Гудок” начала терять свое значение своеобразного центра литературной молодежи. Один за другим перешли в другие газеты и журналы работники “Знаменитой беспощадной”. В октябре 1928 г. “по сокращению штатов” был уволен Ильф. Примерно тогда же ушел из “Гудка” Евгений Петров»[17]17
  См. Яновская Л. М. Указ. изд. – С. 51–53.


[Закрыть].

Бесспорно, у газеты до 1927 года – всесоюзная известность. В монографии Л. М. Яновской это обосновано многочисленными примерами, названы будущие знаменитости, печатавшиеся на «Знаменитой беспощадной», то есть «Четвертой полосе». Неясно только, когда же сформировалась гудковская репутация и в силу каких причин изменилась.

Л. М. Яновская, конечно, знала: «Гудок» еще в 1926 году – издательский концерн, выпускавший не только газету, но и множество литературных приложений. Что, понятно, обеспечивало значительные доходы. Отсюда и высокие гонорарные ставки для сотрудников «головной» редакции, а также редакционных филиалов. Вот почему формировался «своеобразный центр литературной молодежи». Финансовая выгода была очевидной.

Яновская знала и то, что с 1927 года приложения ликвидировались, вот почему не стало прежних гонораров. Вопрос о причинах ликвидации вроде бы подразумевался: ведь так называемая новая экономическая политика не считалась утратившей актуальность.

Однако в начале 1960-х годов у литературоведов не было полномочий, чтобы по секретным архивным материалам выяснить, каким образом газета профсоюза железнодорожников стала известной всей стране и почему вдруг утратила популярность. Эту проблему мы рассматривали, анализируя историю создания романа «Двенадцать стульев»[18]18
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Указ. изд. – С. 554–566.


[Закрыть].

Впрочем, если бы Л. М. Яновской и позволили добраться до секретных материалов, ей все равно не разрешили бы публикацию статьи либо книги о литературно-политических интригах начала сталинской эпохи и участии в них руководителя ОГПУ, возглавлявшего «по совместительству» Народный комиссариат путей сообщения. Равным образом, не разрешалось тогда анализировать деятельность В. И. Нарбута, благодаря покровительству Дзержинского занявшего высокий пост в ЦК партии, а затем реорганизовавшего убыточную железнодорожную газету и фактически обанкротившееся издательство «Земля и фабрика».

Очевидными такие факторы не были. С 1924 года НКПС возглавлял Я. Э. Рудзутак, при нем «Гудок» и стал доходным. Но прежний нарком курировал работу нового, а потому в редакции газеты все шло по-прежнему.

Дзержинский умер в июле 1926 года. Политика руководства НКПС изменилась. Вопрос о доходности газеты уже не считался таким актуальным, как раньше. И в редакции «Гудка» – изменения: пост «ответственного редактора» оставил А. С. Андрейчик[19]19
  Там же.


[Закрыть].

Новый «ответственный редактор» – И. Н. Пирогов. Его кандидатура утверждена Оргбюро ЦК ВКП (б) 4 августа 1926 года[20]20
  См.: Учетно-партийные документы Пирогова И. Н. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 107; Личное дело Пирогова И. Н. // Там же. Оп. 100. Д. 116 755.


[Закрыть].

Согласно партийным анкетам и автобиографии, Пирогов родился в 1892 году. Из мещан. Работал с детства: был маляром, кровельщиком, Но все же окончил четырехклассное городское училище, а в девятнадцать лет – Учительскую семинарию. Затем преподавал в начальных учебных заведениях.

От военной службы освобожден как учитель. Пока шла мировая война, по-прежнему учительствовал, после Февральской революции вступил с партию социалистов-революционеров, но с января 1919 года стал большевиком. Вскоре – функционер. Направлен был на «хозяйственную работу».

Весной 1926 года Пирогова избрали в ЦК профсоюза железнодорожников. Оттуда он и был направлен в редакцию «Гудка». Основания имелись: Пирогов ранее занимался организацией ведомственной печати на транспорте. Впрочем, как его предшественник, он так и остался профсоюзным функционером. Зато работать гудковцам не мешал, даже старался помогать.

«Ответственным редактором» Пирогов был около двух лет. Затем его перевели в Тулу, где он возглавил редакцию областной газеты. Оттуда – в Новосибирск. Карьера прервалась в 1938 году, но, в отличие от гудковских предшественников, Пирогов избежал ареста, даже партбилет сохранил. Стал опять школьным учителем, в итоге пережил и Сталина.

О преемнике Андрейчика есть упоминание в черновиках мемуарной книги Петрова. И хронологическая веха обозначена: «Ванька Пирогов. Вечеринки вскладчину. Фокстрот “Цветок солнца”…».

Фокстрот этот написан композитором Ю. А. Хайтом. К 1926 году танец стал весьма популярным, выпускались даже брошюры с нотами – для исполнения на фортепиано[21]21
  См., напр.: Цветок солнца. Фокстрот. – М.: Автодор, 1926.


[Закрыть].

Гудковские «вечеринки вскладчину» продолжались и тогда, когда у «ответственного редактора» появился новый заместитель – А. С. Багдасаров. Но они прекратились, когда тот возглавил редакцию. А. С. Багдасаров был утвержден в этой должности решением Оргбюро ЦК ВКП (б) от 1 августа 1928 года[22]22
  См.: Учетно-партийные документы Багдасарова А. С. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 107; Личное дело Багдасарова А. С. // Там же. Оп. 100. Д. 206 227.


[Закрыть].

Согласно партийным анкетам и автобиографии, Багдасаров родился в 1891 году. Отец – из крестьян, однако выбился в купцы. Сын окончил реальное училище, затем Санкт-Петербургский университет.

В большевистской партии с 1912 года. После Февральской революции – функционер. На военную службу так и не попал. Среди многих должностей Багдасарова – следователь ревтрибунала, прокурор Донской области. Преподавал в местном университете. Оттуда переведен в Москву.

Возглавив редакцию, Багдасаров начал с пресловутого укрепления дисциплины. Что Петров и отметил в черновиках мемуарной книги: «Приходили с опозданием. Новый редактор обещал карать за это».

Формально претензии редактора были правомерными, реально же – неуместными: они противоречили гудковской да и вообще газетной традиции. Багдасаров приравнял журналистов к техническому персоналу.

В набросках к мемуарной книге Петров нелестно охарактеризовал бывшего начальника. Подчеркнул: «Новый редактор делал все, чтобы загубить газету в наиболее короткие сроки».

И сумел загубить. Пытаясь добиться научной известности, Багдасаров печатал в «Гудке» свои труды по истории большевистской партии. Своего рода новизна была им присуща. Основной тезис: топоним «Ленинград» надлежит использовать даже при описании событий досоветской эпохи. Кстати, в анкетах и автобиографиях Багдасаров реализовал эту свою идею.

«Ответственного редактора» перевели из «Гудка» весной 1929 года. Он получил должность заведующего отделом в «Известиях».

Затем учился в Институте красной профессуры, организованном еще в начале 1920-х годов. Там, как известно, готовили преподавателей истории партии, философии, экономики. Позже Багдасаров работал в различных высших учебных заведениях СССР. Кстати, Сталина тоже пережил.

В планах книги о друге и соавторе Петров характеризовал репутацию издания, куда поступил на работу, окончив армейскую службу. Безоговорочно формулировал: «Легендарный “Гудок”».

Да, «легендарный» – тогда. А к осени 1928 года это была вполне заурядная ведомственная газета. Даже хуже, чем пятью годами раньше.

Однако авторы «Двенадцати стульев» не спешили с увольнением из «Гудка». Новое место службы – значит, очередные анкеты; не исключались проверки. Обоим было что скрывать в домосковской биографии, Петрову же особенно[23]23
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Указ. соч. – С. 457–536.


[Закрыть].

Уволить их торопился Багдасаров. Над «ответственным редактором» в «Гудке» чуть ли не открыто смеялись, вот он и сводил счеты с насмешниками. В первую очередь избавлялся от сотрудников «Четвертой полосы». Авторитет и заслуги уже не играли никакой роли. Новый руководитель спешил воспользоваться любым предлогом для увольнений. Вполне годилось и пресловутое «сокращение штатов»[24]24
  Сообщено С. Н. Славиной в 1985 году.


[Закрыть].

Не осталось у авторов «Двенадцати стульев» и надежд на заступничество В. И. Нарбута. Летом 1928 года тому хватало своих проблем.

Крушение реформатора

Нарбутовские проблемы возникли еще в 1927 году. Скандально развивался конфликт с редактором журнала «Красная новь».

История этого конфликта известна в интерпретации авторитетного историка советской печати – Е. А. Динерштейна. В 1991 году вышла его монография «А.К. Воронский: В поисках живой воды»[25]25
  Здесь и далее цит. по: Динерштейн Е. А. А. К. Воронский: В поисках живой воды. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2001. – С. 174.


[Закрыть].

Динерштейн, характеризуя причины и развитие конфликта, утверждал, что виновник очевиден: «Пренебрегая всякими нормами партийной этики (если у большевиков таковая была), заместитель заведующего Отделом печати, ведавший вопросами литературы, поэт В. И. Нарбут направил в Орграспред ЦК РКП (б) донос на одного из сотрудников своего аппарата, в котором тот обвинялся, ни больше ни меньше, как во вступлении в “Перевал”, тут же Нарбут рекомендовал сделать из сего факта соответствующие выводы».

Динерштейн, вероятно, имел в виду Организационно-распределительный отдел ЦК ВКП (б). Занимались там подбором кандидатур на высшие должности в административной структуре государства.

Но дело не в ошибках на уровне реалий эпохи. Судя по динерштейновскому описанию, Нарбут пренебрег не только «партийной этикой». Еще и здравым смыслом.

Разумеется, напостовцы постоянно травили Воронского, и создание в 1926 году Федерации объединений советских писателей не изменило ситуацию. Но «вступление в “Перевал”» не было политически маркированным поступком. Все же официально зарегистрированное литературное сообщество, в руководстве – коммунисты. Сотрудников Орграспредотдела ЦК ВКП (б) «донос» побудил бы лишь усомниться в душевном здоровье Нарбута. И, конечно, в его административной квалификации: не сумел найти уважительную причину, чтобы избавиться от подчиненного[26]26
  Подробнее об этом см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории советской литературы и журналистики 1920-х – 1930-х годов. Портреты и скандалы. – М.: Форум. – С. 90–104.


[Закрыть].

Воронский же, согласно Динерштейну, ознакомился с материалами эмигрантской прессы, где нелицеприятно характеризовалась досоветская литературная деятельность Нарбута, после чего инкриминировал бывшему акмеисту давнее сотрудничество с одиозно-монархическими да еще и откровенно антисемитскими изданиями. А тот обратился в Центральную контрольную комиссию ЦК ВКП (б), требуя разбирательства.

Воронский, значит, не «донос» отправлял. Он только обсуждал с коллегами результаты анализа эмигрантской прессы, читать которую полагалось ему по должности. Редактор «Красной нови» изображен Динерштейном как эталон корректности. В отличие от Нарбута – коварного и деспотичного функционера.

Но конфликт вовсе не так начался. И продолжался совсем иначе. Соответствующий этап его истории можно проследить по документам, хранящимся в РГАСПИ[27]27
  Здесь и далее цит. по: Персональное дело В. И. Нарбута // РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907.


[Закрыть].

10 января 1927 года Нарбут направил в Центральную контрольную комиссию заявление, где Воронскому была инкриминирована клевета. Директор «Земли и фабрики» утверждал, что руководитель «Красной нови» и кооперативного издательства писателей «Круг» вовсе не случайно обсуждал с коллегами новинки эмигрантской прессы.

Риторическими приемами Нарбут владел не хуже своего оппонента. Умел повернуть обвинение против обвинителя: «Не странно ли, что белая пресса ведет атаку на меня как на злостного ренегата тогда, когда встал вопрос о “Круге”, о “Красной Нови”, о Федерации писателей?».

Получалось, что Нарбут защищает не только себя. Он заботится прежде всего о деле: «Литературная борьба Воронского с ВАПП’ом принимает крайне уродливые, совершенно недопустимые, на мой взгляд, формы. Я нарочито дискредитируюсь Воронским как партиец, работник Отдела печати, член ВАПП’а, через меня же дискредитируется, повторяю, и ВАПП».

Редактор «Красной нови» был приглашен на заседание Отдела печати. Сочувствия там он не встретил.

Нарбут же добился желаемого. Воронскому предложили объясниться письменно.

Соответствующий документ подготовлен 21 июля. Редактор «Красной нови» формулировал основные тезисы достаточно резко. Компромиссы были исключены: «Смысл моих высказываний о Нарбуте заключался в утверждении, что прошлое Нарбута не позволяет ему, по моему глубокому убеждению, занимать ни место заведующего книжно-журнальным подотделом Отдела печати ЦК, ни место председателя в книгоиздательстве “Земля и фабрика”, ни говорить и выступать от имени пролетарской литературы».

Важнейшим аргументом стала литературная характеристика. Приведя весьма пространные цитаты из нарбутовских сборников, публиковавшихся в Одессе и Харькове, Воронский суммировал: «Особенностью этих стихов является сочетание мистики с неслыханной, “гнойной” порнографией».

Тема порнографии муссировалась не потому, что особенно взволновала редактора «Красной нови». Воронский намекал прежде всего на завершившуюся ранее дискуссию о порнографической литературе, как водится, ставшую антитроцкистской[28]28
  Подробнее см.: Кочеткова Н. Еврейский вопрос и дискуссия о «порнографической литературе» в СССР // Параллели: русско-еврейский историко-литературный и библиографический альманах. М., 2002. № 1. – С. 129–138; Фельдман Д. История «бакланки»: поэты, функционеры и советский уголовный кодекс // Новое литературное обозрение. 2011. № 108 (2011). – С. 116–133.


[Закрыть].

Недавний акмеист, по словам редактора «Красной нови», вовсе не изменился с досоветской поры. Далее автор письма несколько увлекся, почему и проговорился. Указал невзначай причину личной обиды: Нарбут – «человек, сначала в литературе сочувствующий Троцкому и Воронскому, переметнувшийся в лагерь ВАПП’а, лишь только он увидел, что с ВАПП’ом как будто прочней…».

А еще Нарбут, по словам Воронского же, превышал свои полномочия: «Нельзя ли при таком положении жать одни издательства, например, “Круг”, в пользу других, например, “Земля и фабрика”, нельзя ли использовать свое служебное положение в партии для сведения счетов с теми, кто мешает? Кто дал ему право увольнять со службы коммунистов лишь за то, что они состоят членами литературной группы “Перевал” (тов. Горбов)?»[29]29
  Здесь и далее цит. по: Персональное дело В. И. Нарбута // РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907.


[Закрыть].

Об увольнении перевальского критика рассуждал и Динерштейн в цитированной выше монографии. Предвзятость Нарбута вроде бы очевидна.

Д. А. Горбов и впрямь был одним из редакторов «ЗиФ» – государственно-акционерного предприятия. Однако службу он оставил не из-за связи с «Перевалом». На таком основании директор не смог бы уволить даже беспартийного. Это стало бы грубейшим нарушением Кодекса законов о труде, тут непременно вмешался бы профсоюз, а если бы там и рискнули утвердить директорское решение, суд отменил бы его. Причину Воронский домыслил.

Конфликт редактора «Красной нови» и директора «Земли и фабрики» изучал следователь ЦКК. По его словам, можно считать «установленным, что в основе своей данные, приведенные Воронским из биографии Нарбута, правильны, но лишь использованы тенденциозно в борьбе Воронского против Нарбута как представителя Отдела печати ЦК и определенного литературного течения – “ВАПП’а”…».

Об увольнении Горбова речи нет. И вывод ясен: «Указать т. Воронскому, что он поступил неправильно, распространяя про т. Нарбута порочащие его сведения среди членов партии и беспартийных, не обращаясь первоначально в ЦКК».

Директор «Земли и фабрики» признан невиновным. Констатируется: «Нет оснований упрекать т. Нарбута в чем-либо за период его деятельности после революции (за исключением 1919 г., за что он уже имеет выговор), а дореволюционная часть автобиографии им не скрывалась».

Правда, отмечено, что и досоветское прошлое нельзя игнорировать. Отсюда еще один вывод: «Считать нежелательным использование т. Нарбута на отв<етственной> партийной и руководящей общественной работе».

Но 8 августа 1927 года Нарбут обратился в ЦКК, прося запрет отменить. Так и было сделано три недели спустя[30]30
  См.: Персональное дело В. И. Нарбута // РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907. Л. 68.


[Закрыть].

Зифовский пост Нарбут сохранил. А на партработу возвращаться не стал.

Похоже, что Динерштейн не обнаружил цитированные выше документы. Или не пожелал цитировать их, чтобы не нанести урон репутации Воронского. Но в любом случае аргументация исследователя оказалась нефункциональной.

Согласно Динерштейну, причина бед Нарбута – его обращение в ЦКК. Поначалу там «были отпущены прошлые грехи, тем более, что он их и не скрывал. Однако в следующем году при командировке Нарбута на Кельнскую книжную выставку ЦК<К> попросила чекистов проверить, насколько верны слухи о его недостойном поведении в деникинском плену. На беду Нарбута, спешно покидая Ростов, деникинская контрразведка оставила свой архив в городе, из чего и стало известно о сокрытии им своих покаянных показаний, опорочивающих партию».

Чекисты, если верить Динерштейну, проверили «слухи». Вот почему Нарбут и был исключен из партии.

Сведения о завершении его карьеры появились вскоре. 3 октября 1928 года «Правда» опубликовала постановление ЦКК[31]31
  Здесь и далее цит. по: Постановление Центральной Контрольной Комиссии ЦК ВКП (б) // Правда. 1928. 3 окт.


[Закрыть].

Про архивные материалы там и речи не было. Констатировалось: «Ввиду того, что Нарбут Владимир Иванович скрыл от партии, как в 1919 г., когда он был освобожден из ростовской тюрьмы и вступил в организацию, так и после, когда дело его разбиралось в ЦКК, свои показания деникинской контрразведке, опорочивающие партию и недостойные члена партии, – исключить его из рядов ВКП (б)».

Эту публикацию Динерштейн, конечно, видел. Но версию предложил все же очень странную. Получается, что не позднее 1927 года до ЦКК дошли «слухи» о нарбутовском «недостойном поведении в деникинском плену», однако интереса не вызвали. А через некоторое время ими заинтересовались.

Мало того, получается, что материалы деникинской контрразведки почти десять лет не вызывали интереса чекистов. Ну, вроде как повода не было ознакомиться. И появился он лишь в связи с обращением ЦКК. Практически нулевая вероятность такого варианта[32]32
  Подробнее об этом см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Указ. изд. – С. 73–78.


[Закрыть].