Текст книги "Золотой теленок"

Развитием тезиса стал отчет генсека. Сталин утверждал: «Со времени XV съезда прошло 2 1/2 года. Период времени, кажется, не очень большой. А между тем за это время произошли серьёзнейшие изменения в жизни народов и государств. Если охарактеризовать в двух словах истекший период, его можно было бы назвать периодом переломным. Он был переломным не только для нас, для СССР, но и для капиталистических стран всего мира. Но между этими двумя переломами существует коренная разница. В то время, как перелом этот означал для СССР поворот в сторону нового, более серьёзного экономического подъёма, для капиталистических стран перелом означал поворот к экономическому упадку».

Ну а в кампании великого комбинатора суть «перелома» заключалась в том, что «все неясное стало ясным». Фигуранты, «которые оставили след в желтой папке с ботиночными тесемками, внезапно посыпались в сторону, и на передний план, круша всех и вся, выдвинулось белоглазое ветчинное рыло с пшеничными бровями и глубокими ефрейторскими складками на щеках».

Вскоре произошла и встреча комбинаторов. Бендер предъявил антагонисту компрометирующие материалы, тот «склонился над столом и прочел на папке: “Дело Александра Ивановича Корейко. Начато 25 июня 1930 г. Окончено 10 августа 1930 г.”».

Дата опять символична. 10 августа 1930 года в «Правде» опубликована статья, где рассматривались проблемы экономической борьбы СССР и США. Заголовок – «Нужна полная ясность».

Фраза позже тиражировалась периодикой. Вот и в борьбе комбинаторов – «полная ясность».

Победа и разгром

Да, «все неясное стало ясным». Но и «второе свидание» комбинаторов не завершится победой Бендера.

Победа ускользнет от него в силу причины, которую он исключал. Бендер, высмеявший Балаганова за пренебрежение газетами, сам не учел газетный контекст.

В день «второго свидания» комбинаторов произошло событие, неожиданное для Бендера. Начались военные учения – при участии Общества содействия обороне, авиации и химическому строительству.

Как известно, эта организация, получившая сокращенное именование ОСОВИАХИМ, создана в 1927 году. Прагматика военная: обучение призывников для сухопутных войск, флота, авиации, участие в учениях, предусматривавших возможность использования противником отравляющих газов.

Такого рода акции проводились почти ежегодно по военным округам. Объявления печатались в местных газетах заблаговременно. И если Бендер пренебрег периодикой Черноморска, полагаясь на столичную, то Корейко об учениях знал. Вот почему, выйдя на улицу, сумел – в суматохе – улизнуть от шантажиста. И тут же покинул город.

Поражение Бендера вроде бы окончательно. «Желтая папка с ботиночными тесемками» стала вдруг бесполезной: новый адрес «подпольного миллионера» неизвестен.

Корейко выиграл. Но человеческое окажется и ему не чуждо. Безответно влюбленный в соседку – юную Зосю, – «подпольный миллионер» сообщит ей, что уехал на Турксиб. Эта ошибка и мотивирует дальнейшее развитие сюжета.

Великий комбинатор проиграл. Зато он влюбился в Зосю, что компенсирует поражение. Но и он совершит ошибку. Случайно узнав от девушки о турксибовском убежище «подпольного миллионера», Бендер немедленно оставит ее и бросится в погоню за богатством.

Ошибка вскоре обусловит наказание. «Капитан-командор» останется без корабля и экипажа: в пути буквально развалится дряхлый автомобиль, оправдав данное Бендером ироническое название, сердце Паниковского не выдержит трудности дороги, он умрет, его похоронят неподалеку от железнодорожной насыпи, а Балаганов и Козлевич, разочаровавшись в поисках богатства, покинут великого комбинатора.

Ильф и Петров следуют давней сюжетной схеме. Кара – предупреждение герою: неверен избранный путь.

Но этот путь Бендер пройдет до конца. А пока что великий комбинатор одинок по-прежнему. Так завершается вторая часть: «Оглянувшись, он увидел в сиреневой мгле две маленькие фигурки, подымавшиеся по насыпи. Балаганов возвращался в беспокойный стан детей лейтенанта Шмидта. Козлевич брел к останкам Антилопы».

В третьей части романа Ильф и Петров возобновили игру с поэтикой времени. События вновь презентируются с очевидным хронологическим сдвигом. В августе – сентябре 1930 года Бендер отыщет Корейко, получит наконец вожделенный миллион и будет наблюдать, как завершится строительство Турксиба. А на самом деле, оно завершилось в апреле – мае.

Хронологическое смещение позволило соавторам обосновать идеологически важный тезис. Акцентируется чуждость великого комбинатора советской проблематике: коллектив строителей Турксиба противопоставлен индивидуалисту Бендеру.

Завершение строительства – праздник. Турксибовский коллектив празднует общую победу, а Бендер, настигший Корейко, – личную.

Но магистраль – достижение безусловное в масштабах страны. А личная победа Бендера условна. Его ждет унижение богатством.

Великий комбинатор убедит побежденного антагониста хотя бы раз воспользоваться богатством. Случай вроде бы удобный: они добираются до азиатского города, где их не знают, отъезд вскоре, препятствий нет. Однако нет и возможности потратить деньги.

Результат симптоматичен. И Корейко отвергает предложение Бендера продолжить вместе путешествие:

«– С меня хватит, – ответил Александр Иванович, – я поеду на вокзал сдавать чемодан на хранение, буду здесь служить где-нибудь в конторщиках. Подожду капитализма. Тогда и повеселюсь.

– Ну, и ждите, – сказал Остап довольно грубо, – а я поеду. Сегодняшний день – это досадное недоразумение, перегибы на местах. Золотой теленочек в нашей стране еще имеет кое-какую власть!».

Расставание комбинаторов маркировано термином, отсылающим к сталинскому отчету. Генсек утверждал: «ЦК вёл свою линию со всей настойчивостью и довёл её до конца, несмотря ни на что, несмотря на обывательское хихиканье правых, несмотря на перегибы и головокружение “левых”».

Бендер не смог воспользоваться богатством и попытался объяснить это «перегибами на местах». К примеру, в Средней Азии. Он еще не убедился, что «генеральная линия партии» такова – повсеместно.

Убедиться пришлось уже в Москве. Там Бендер появится в «печальный и светлый день».

Великий комбинатор попытается вновь обрести смысл жизни и за советом отправится к знаменитому восточному мудрецу. Имя не названо, однако его подсказывал современникам газетный контекст 1930 года: с одиннадцатого сентября в Москве две недели жил классик индийской литературы – Рабиндранат Тагор.

Он был весьма популярен. И посетителей в гостинице принимал.

Лишь после разочарования в индийском мудреце Бендер вспоминает, что смысл жизни был утрачен после отъезда из Черноморска. Туда и возвращается великий комбинатор. А по дороге его ждет еще одно разочарование. Об этом – глава «Дружба с юностью».

Проснувшись в поезде, великий комбинатор услышит разговор о миллионе. Но, как выяснится, зашедшие к бендеровскому соседу по купе учащиеся техникума беседуют не о деньгах. Они возвращаются после заводской практики, соответственно, речь идет о тоннах чугуна и незадачливом директоре завода, пытавшемся доказать начальству, что столь высокий результат невозможен – технически. Вот «юность» и высмеивает нерешительного администратора.

«Юность» усвоила сталинский отчет. Генсек ставил промышленности конкретные задачи: «По черной металлургии: пятилетний план предусматривает доведение производства чугуна в последний год пятилетки до 10 миллионов тонн; решение же ЦК находит эту норму недостаточной и считает, что производство чугуна в последний год пятилетки должно быть поднято до 17 миллионов тонн».

Любые попытки оспорить уместность таких планов интерпретировались как «антипартийный уклон». Генсек утверждал: «О троцкистах существует мнение, как о сверхиндустриалистах. Но это мнение правильно лишь отчасти. Оно правильно лишь постольку, поскольку речь идет о конце восстановительного периода, когда троцкисты, действительно, развивали сверхиндустриалистские фантазии. Что касается реконструктивного периода, то троцкисты, с точки зрения темпов, являются самыми крайними минималистами и самыми поганенькими капитулянтами».

Соответственно, «юность» презирает «минималистов». И закономерно отворачивается от великого комбинатора, когда тот хвастается добытым миллионом – рублей. Бендеровские случайные попутчики точно знают: богатство, не обусловленное официальным статусом, может быть получено только в результате преступления.

Великий комбинатор в очередной раз унижен своим богатством. А в Черноморске продолжается «чистка». Это ведь, как утверждает пресса, способ борьбы с пресловутым бюрократизмом.

«Чистка» – лейтмотив. Выбран он в 1930 году и соотнесен с отчетом генсека: «Опасность бюрократизма состоит, прежде всего, в том, что он держит под спудом колоссальные резервы, таящиеся в недрах нашего строя, не давая их использовать, старается свести на нет творческую инициативу масс, сковывая ее канцелярщиной, и ведет дело к тому, чтобы каждое новое начинание партии превратить в мелкое и никчемное крохоборство. Опасность бюрократизма состоит, во-вторых, в том, что он не терпит проверки исполнения и пытается превратить основные указания руководящих организаций в пустую бумажку, оторванную от живой жизни».

Как отмечал Лурье в монографии об Ильфе и Петрове, «бюрократизм» – постольку специфический термин, поскольку отражает негласные запреты терминологического характера. И введены они именно в советскую эпоху[186]186
  См. Лурье Я. С. Указ. соч. – С. 103–106.


[Закрыть].

Нежелательным оказался термин «бюрократия», то есть буквально «власть стола», – значит, чиновников, канцелярии. Аксиоматически подразумевалось, что в социалистическом государстве ничего подобного быть не может. Вот и появилась такая замена, как «бюрократизм» – «формальное отношение к служебному делу».

Но авторы романа не пожелали принять лукавую терминологическую замену. Точнее, подмену. Что и акцентировал Лурье: «Тема бюрократии у Ильфа и Петрова – это не тема “бюрократизма”, плохой работы отдельных бюрократов в ущерб “интересам дела”, а тема “власти бюро”, бесконечных и бесполезных учреждений».

Сталин же в съездовском отчете рассуждал лишь о «бюрократизме». И пояснил, что имеет в виду «саботаж мероприятий Советской власти со стороны бюрократических элементов аппарата, являющихся агентурой классового врага…».

Однако в Черноморске служащие-казнокрады, включая Корейко, не имеют отношения к «агентуре классового врага». Казнокрадство в гигантских масштабах стало возможным благодаря именно бюрократической системе, которая существует не вне советского режима или вопреки ему, а как неотъемлемая часть его.

«Чистка» в Черноморске подразумевает вроде бы неотвратимость возмездия казнокрадам. Но о том, что они наказаны или хотя бы привлечены к ответственности, в романе нет сведений. Да и законспирированный главарь сообщества расхитителей – Корейко – ускользнул.

Впрочем, он и так наказан. Точнее, сам же себя и покарал: обладатель огромного богатства вынужден жить в бедности, постоянно страшась разоблачения.

Что до «бесполезных учреждений», то они множатся. Так, Бендер, вернувшись в Черноморск, обнаруживает: созданная им псевдоконтора значительно расширилась и на самом деле развернула заведомо бессмысленную деятельность. Только вывеска несколько изменилась. Она уже во всю ширину фасада – «Гособъединение Рога и Копыта».

Бендер, кочуя по стране, умело пользуется бюрократической спецификой, но это все равно не меняет сути. Перспективы – участь разоблаченных казнокрадов и растратчиков либо удел Корейко.

Слишком долго Бендер пытался одолеть неодолимое. Опоздал на двадцать семь дней, – Зося стала женой художника Фемиди.

Примечательно, что фамилию соперника Бендер обыгрывает комически. И проговаривается: «Увели девушку! – пробормотал он на улице. – Прямо из стойла увели. Фемиди! Немезиди!»

Тут все и сразу. Фемида как символ правосудия, а Немезида – возмездия.

Что до возмездия, так оно уже свершается. Да и правосудие в перспективе: Бендер тайком скупает золото и доллары, а это с 1926 года признано «уголовно наказуемым деянием».

От советской юстиции Бенден все же улизнет, перейдя границу. И, как положено командору, пусть оставшемуся без экипажа, начнет очередную программную речь: «Все надо делать по форме. Форма номер пять – прощание с родиной».

Это каламбур, понятный современникам. «Форма одежды номер пять» была парадной на флоте. Значит, командор опять собрался «командовать парадом». Кстати, название самого популярного из полонезов М. К. Огинского – «Прощание с родиной».

Бендер иронически обыгрывает, во-первых, обстоятельства биографии композитора. Огинский, как известно, был одним из лидеров польского восстания 1794 года, эмигрировал после разгрома повстанцев и «Прощание с родиной» создал именно в изгнании. Но полонезы не исполнялись на парадах. Так что подразумевается, во-вторых, название весьма популярного со времен русско-японской войны марша Я. И. Богорада «Тоска по родине».

Но шутка в том, что именно тоски и нет. Согласно Бендеру, ностальгия исключена. Его прощальная речь – манифест индивидуалиста. Принципиальный отказ от принятой официально системы ценностей: «Ну, что ж, адье, великая страна! Я не люблю быть первым учеником и получать отметки за внимание, прилежание и поведение. Я – частное лицо и не обязан интересоваться силосными ямами, траншеями и башнями. Меня как-то мало интересует проблема социалистической переделки человека в ангела и вкладчика сберкассы. Наоборот. Интересуют меня наболевшие вопросы бережного отношения к личности одиноких миллионеров…».

У Ильфа и Петрова словосочетание «первый ученик» подразумевает насмешку. Что и проявилось в упомянутом выше фельетоне «Три с минусом», где ехидную характеристику получил Волин.

Намек в финале романа был понятен. Бендер знает, что мог бы стать «первым учеником», и подчеркивает: такая роль неинтересна. А далее осмеивает дежурные темы советской периодики. Индивидуалиста забавляют споры о «силосных ямах, траншеях и башнях», то есть способах заготовки и хранения фуража для колхозного скота. Что до проблемы «социалистической переделки человека», то великий комбинатор все еще надеется остаться собой.

Он вскоре лишиться и этой надежды. Процедура осмеяния закончится трагикомически – с появлением румынского пограничного наряда.

В финале последней главы Бендер не только смешон. Главное – унижен, жалок, хоть и бравирует самоиронией. Его поражение окончательно, что и требовал показать Луначарский.

Тем не менее Ильф и Петров не стали решать вторую задачу, поставленную Луначарским. Подчеркнем еще раз: нет документов, подтверждающих, что соавторы когда-либо приступали к роману, где Бендер стал бы «строителем нового будущего».

Да, нечто подобное они не раз обещали. Но – и только[187]187
  См., напр. Ильф И., Петров Е. Наш третий роман // Комсомольская правда. 1933. 24 авг.


[Закрыть].

Обещали, разумеется, не по своей воле. Этого требовал пропагандистский контекст. А уклонились от исполнения обещанного – своевольно. Таков итог.

Отметим, суммируя: Ильф и Петров сумели вычеканить идею «Золотого теленка», следуя актуальным тогда пропагандистским установкам, но при этом нашли и личное, искреннее толкование. Совокупность приемов аналогична той, что уже была апробирована в «Двенадцати стульях».

Порядок бреда

Ожесточенную борьбу с цензурой в начале 1930-х годов Ильф и Петров выиграли, обойдясь сравнительно небольшими потерями. А выигрыш был значителен.

Вопреки усилиям цензоров, уродовавших каждое издание романов, популярность дилогии росла постоянно. Тиражи раскупались в считанные дни. Библиотекарям приходилось формировать очереди из желающих взять на дом книги Ильфа и Петрова.

Да, рассуждения критиков о дилогии по-прежнему сопровождались оговорками, но успех ее был очевиден и бесспорен. На исходе 1930-х годов Ильф и Петров – классики советской литературы. Таков их официальный статус.

Именно поэтому и разрешалось Петрову издавать записные книжки Ильфа, умершего в 1937 году, публиковать воспоминания о друге и соавторе. Оба – классики.

Но всю правду Петров рассказать не мог. Что и констатировал Лурье: «В те же самые годы, когда Петров сочинял план и отдельные фрагменты книги “Мой друг Ильф”, он готовил к печати также первое четырехтомное собрание сочинений, написанных вместе с Ильфом, и вынужден был редактировать его, выбрасывая все сомнительные пассажи и целые произведения. Таким же образом он как бы редактировал в книге “Мой друг Ильф” и биографию – соавтора и свою»[188]188
  См.: Лурье Я. К выходу в свет собрания сочинений И. Ильфа и Е. Петрова // Русская литература. 1962. № 3. – С. 239.


[Закрыть].

Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР, 31 января 1939 года Петров и еще двадцать писателей были награждены орденом Ленина. Высшая награда страны получена «за выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы».

Награждали в ту пору скупо. Вот почему при упоминании в печати фамилии награжденного обычно добавлялось: «орденоносец».

Таких, подчеркнем, было немного и среди военнослужащих. Ну а Петров, соответственно, «писатель-орденоносец».

Ильфу не пришлось носить орден, но оба соавтора официально были признаны классиками советской литературы.

Минуло шесть лет после гибели Петрова, и официальный статус был вновь подтвержден. В 1948 году издательство «Советский писатель» выпустило романную дилогию весьма значительным тиражом – семьдесят пять тысяч экземпляров.

Как отмечалось выше, даже не тираж играл главную роль. Серия, в которой вышел том Ильфа и Петрова, была престижнейшей: «Библиотека избранных произведений советской литературы. 1917–1947»[189]189
  См.: Фельдман Д. М., Одесский М. П. Легенда о великом комбинаторе (в трех частях, с прологом и эпилогом) // Ильф И. А., Петров Е. П. Золотой теленок. – М.: Вагриус, 2001. С. 5–66.


[Закрыть].

Вот тогда и началась опала. Скажем так, посмертная. Ее причины впервые обозначены сотрудниками журнала «Источник», опубликовавшего признанные ранее секретными документы в пятом номере 1997 года[190]190
  Здесь и далее цит. по: «Пошлые романы Ильфа и Петрова не издавать» // Источник. 1997. № 5. – С. 89–95.


[Закрыть].

Готовившие публикацию сотрудники журнала цитировали в предисловии надпись на суперобложке американского издания «Золотого теленка». Ту самую, что обусловила в 1932 году возражения авторов романа. Но о «неджентльменском» поведении заокеанских издателей речь уже не шла. Публикаторы отметили, что «американцы как в воду смотрели: наступили времена, когда произведения И. Ильфа и Е. Петрова перестали печатать».

Хронологическая граница обозначалась четко. Журнальную публикацию открывал сопроводительный документ:

«17 ноября 1948 г.

Секретно

В СЕКРЕТАРИАТ ЦК ВКП (б)

товарищу Маленкову Г. М.

товарищу Сталину И. В.

Направляю Вам постановление Секретариата Союза Советских Писателей по поводу переиздания книги И. Ильфа и Е. Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок” в серии “Избранные произведения советской литературы”.

Генеральный секретарь Союза Советских Писателей СССР

А. Фадеев».

В послевоенные годы, как известно, Маленков был одним из ближайших помощников Сталина. По сути – заместителем. Ему генсек доверял решение важнейших задач. Экономических и политических.

Фадеев же в 1946 году стал генеральным секретарем ССП. Лично Сталин выбрал кандидатуру «писательского министра»[191]191
  См., напр.: Иванова Н. Личное дело Александра Фадеева // Знамя. 1998. № 10. – С. 188–203.


[Закрыть].

Сталин доверял ему издавна. С 1939 года Фадеев входил в состав ЦК партии.

В послевоенные годы авторитет Фадеева особенно высок. У «писательского министра» право личного доклада Сталину. Причем в обход процедуры, установленной аппаратом ЦК партии.

Можно сказать, что в материалах, посланных Сталину и Маленкову, – характеристика инцидента, связанного с публикацией, анализ причин, его обусловивших, оценка и подведение итогов. Все строго формализовано, даны ссылки на соответствующие документы.

Фадеев начинал с оценки. Разумеется, негативной: «Секретариат Союза Советских Писателей считает грубой политической ошибкой издательства “Советский писатель” выпуск в свет книги Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок”. Ошибка эта имеет тем большее значение, что книга вышла массовым тиражом (75 тыс. экз.) по серии “Избранных произведений советской литературы”».

Далее – описание причин. Фадеев утверждал: «Секретариат считает недопустимым, что редактор отдела советской литературы издательства тов. Тарасенков даже не прочел этой книги, целиком доверившись редактору книги т. Ковальчик».

Затем Фадеев переходил к предпосылкам инцидента. Отмечалось, что «Секретариат ССП проявил недопустимую беспечность и безответственность в вопросе об издании книги Ильфа и Петрова: после того, как Секретариат в решении от 2 декабря 1946 года (прот<окол> № 26) обратил внимание издательства на необходимость тщательного пересмотра переиздаваемых по избранной серии книг, в том числе и книги Ильфа и Петрова, в свете новых требований, – никто из членов Секретариата не прочел книги Ильфа и Петрова. Секретариат целиком доверился редактору книги тов. Ковальчик и в своем постановлении от 21 ноября 1947 г. (прот<окол> № 47) разрешил ее к выпуску в свет».

Значит, литературные функционеры распорядились контролировать план издательства, однако забыли о контроле исполнения своего же распоряжения. Далее Фадеев вновь подчеркнул: «Ни в процессе прохождения книги, ни после ее выхода в свет никто из членов Секретариата ССП и из ответственных редакторов издательства “Советский писатель” не прочел этой книги до тех пор, пока работники Агитпропотдела ЦК ВКП (б) не указали на ошибочность издания этой книги».

Следовательно, литературные функционеры не замечали свою ошибку, пока их не уведомили сотрудники Отдела агитации и пропаганды ЦК партии. Вот и каяться пришлось не по собственной инициативе. Отметив это, Фадеев констатировал: «Таким образом, вредная книга могла выйти в свет по серии “Избранных произведений советской литературы”, просмотренная только одним человеком, ее редактором по его единоличному мнению и заключению».

Далее Фадеев переходил к политической характеристике. Предлагал и выводы, и аргументы: «Секретариат считает недопустимым издание этой книги, потому что она является клеветой на советское общество. Романы Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок” были написаны в период НЭП’а. Если в то время еще и могла иметь некоторое положительное значение содержащаяся в книге критика нэпманских элементов, то и тогда книга в целом давала извращенную картину советского общества в период НЭП’а».

Оценка все же была несколько смягчена. Фадеев отметил: «Нельзя забывать, что Евгений Петров и, в особенности, Илья Ильф, как многие другие представители советской писательской интеллигенции, не сразу пришли к пониманию пути развития советского общества и задач советского писателя. Романы Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок” свидетельствуют о том, что авторы преувеличили место и значение нэпманских элементов и что авторам в тот период их литературной деятельности присущи были буржуазно-интеллигентский скептицизм и нигилизм по отношению ко многим сторонам и явлениям советской жизни, дорогим и священным для советского человека».

Но характер инвектив не изменился. Акцентировано: «По романам Ильфа и Петрова получается, что советский аппарат сверху донизу заражен бывшими людьми, нэпманами, проходимцами и жуликами, а честные работники выглядят простачками, идущими в поводу за проходимцами. Рядовые советские люди, честные труженики подвергаются в романах осмеянию с позиций буржуазно-интеллигентского высокомерия и “наплевизма”».

Инвективы далее конкретизировались. Так, отмечено: «Авторы позволяют себе вкладывать в уста всяких проходимцев и обывателей пошлые замечания в духе издевки и зубоскальства по отношению к историческому материализму, к учителям марксизма, известным советским деятелям, советским учреждениям».

Формулировки итоговых выводов были весьма резкими. Указано: «Все это вместе взятое не позволяет назвать эту книгу Ильфа и Петрова иначе как книгой пасквилянтской и клеветнической. Переиздание этой книги в настоящее время может вызвать только возмущение со стороны советских читателей».

Затем перечислялись конкретные меры, планировавшиеся в связи с инцидентом. Всего пять пунктов.

Для серии, куда вошла романная дилогия, устанавливался новый порядок утверждения. Теперь «каждая книга должна быть прочитываема, кроме редактора книги, редактором соответствующего отдела и главным редактором издательства, и их заключение по книге должно рассматриваться Секретариатом ССП. И только после прочтения книги всеми членами Секретариата и положительного заключения книга может быть издана».

Второй пункт относился уже ко всей продукции. Литературные функционеры требовали: «Установить в отношении любой книги, выходящей в издательстве “Советский писатель”, что после прочтения ее редактором соответствующего отдела и главным редактором издательства она должна быть просмотрена, по крайней мере, двумя членами Секретариата и может выйти в свет только после их положительного заключения».

Третий пункт – взыскание непосредственному исполнителю. Секретариат ССП решил: «Объявить выговор редактору книги Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок” тов. Е. И. Ковальчик».

Четвертый пункт – взыскание начальнику исполнителя. Секретариат ССП решил: «Объявить выговор редактору отдела советской литературы издательства А. К. Тарасенкову, допустившему выход в свет книги Ильфа и Петрова без ее предварительного прочтения».

В последнем пункте – резюмирующая часть. Сам документ, посланный в ЦК партии, был секретным, важнейший же результат – новую оценку романной дилогии – надлежало обнародовать. Потому решено: «Поручить В. В. Ермилову написать в “Литературной газете” статью, вскрывающую клеветнический характер книги Ильфа и Петрова».

Уместно подчеркнуть еще раз, что содержание документа, посланного в ЦК партии, строго формализовано. Однако в сущности – бредово.

Только в порядке бреда можно допустить, что «никто из членов Секретариата» не ознакомился ранее с романной дилогией. Книга, предварительно не прочитанная кем-либо из литературных функционеров, не попала бы в план издательства. Такое заведомо исключалось. Нет нужды доказывать, что и Фадеев оба романа прочел. Тому есть документальные подтверждения.

Кстати, Тарасенков – не однофамилец автора опубликованной «Литературной газетой» 17 июня 1929 года статьи «Книга, о которой не пишут». Это он и есть.

Тарасенков давно уже считался маститым критиком. Нет оснований полагать, что он не ознакомился с продолжением романа «Двенадцать стульев».

Редактор тома – Ковальчик – опытный критик и литературовед. Не могла она не знать о специфике критической рецепции обоих романов. Потому нет оснований полагать, что Ковальчик решила бы рискнуть – принять ответственность за издание, ни с кем предварительно не посоветовавшись.

По рекомендациям Секретариата ССП формировалась юбилейная серия. «Редактор книги» начинал ее подготовку к публикации лишь после утверждения издательского плана. И только исполняя приказ своего руководителя.

Наконец, вопиюще мизерны упомянутые в документе взыскания. Тарасенков и Ковальчик отделались лишь выговорами, хотя их признали главными виновниками публикации «книги «пасквилянтской и клеветнической».

Процитированный выше документ печатался неоднократно после журнальной публикации. Его интерпретировали как очередное проявление конформизма, свойственного советской литературной элите вообще и Фадееву в частности. Разумеется, упоминались и факторы вынуждения – специфика эпохи.

К проявлению конформизма прагматика документа несводима. Такая интерпретация объясняет сразу все и ничего конкретно[192]192
  См., напр.: Хмара П. Выбранные места из переписки с вождями / Публикация Постановления <Секретариата Союза Советских Писателей СССР от 15 ноября 1948 г.> В. Т. Логинова и А. В. Новикова // Литературная газета. 1997. 5 мая.


[Закрыть].

Значит, правомерны четыре вопроса. Они взаимосвязаны.

Первый вопрос – почему агитпроповское руководство приняло решение атаковать Секретариат ССП? Известно же было, что у Ильфа и Петрова статус классиков, а Фадееву благоволит Сталин.

Второй вопрос – зачем понадобилось Фадееву переиздавать в престижнейшей серии дилогию Ильфа и Петрова? Не только они считались советскими классиками, да и оба уже не могли лоббировать издание.

Третий вопрос – почему Фадеев принял агитпроповское мнение, а не попытался оспорить его? Например, ссылаясь на многочисленные переиздания романов, давно не вызывавшие протестов.

Четвертый вопрос – с какой целью Фадеев предложил явно нелепое объяснение инцидента, причем еще и указал смехотворные меры наказания виновных? Он ведь не с подчиненными шутил, а Сталину докладывал.

Линии защиты и техника атак

Цель атаки, предпринятой в связи с изданием романной дилогии, понятна, если учесть политический контекст. Агитпроп традиционно боролся с писательским руководством за влияние на литературный процесс.

Масштаб влияния зависел от полномочий – создавать либо ниспровергать писательские авторитеты, распределять полагающиеся советским литератором привилегии. Формально главную роль играл Секретариат ССП. Но его деятельность постоянно контролировалась агитпроповскими функционерами[193]193
  Подробнее см.: Бит-Юнан Ю.Г., Фельдман Д. М. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Форум, 2016. – С. 301–319.


[Закрыть].

Юбилейная серия, куда вошел том Ильфа и Петрова, оказалась причиной новых конфликтов. Было за что бороться. Гонорар, понятно, очень велик – по советским масштабам. И аксиоматически подразумевалось, что автор книги получал статус классика. А это и высшие гонорарные ставки в дальнейшем, и множество других привилегий. Разумеется, Агитпроп лоббировал свои кандидатуры, писательское руководство защищало уже избранные.

План серии формировало издательство «Советский писатель», и его директор – Г. А. Ярцев – не считался с агитпроповскими рекомендациями. Полагался на защиту своего начальства.

Что до авторитета Фадеева, так это и мешало агитпроповским функционерам. Генеральный секретарь ССП был чересчур самостоятелен. Значит, его следовало постоянно компрометировать, унижать, провоцировать опалу.

Книга Ильфа и Петрова – одна из карт в политической игре. Агитпроп в очередной раз демонстрировал: статус классиков советской литературы не защитит от политических инвектив. Они выдвинуты, значит, есть и виноватые. Пусть авторы дилогии уже вне ответственности, зато могут ответить чересчур самостоятельный Фадеев и не по чину строптивый Ярцев.

Фадеев же, включая романную дилогию в престижнейшую серию, действовал и по-товарищески, и вполне резонно. Во-первых, семьям давних приятелей сумел помочь. Надолго избавил от финансовых проблем. А во-вторых, обосновал свой выбор: статус Ильфа и Петрова известен, утвержден официально, да и коммерческий успех тома обеспечен.

Отвергать инвективы, внезапно выдвинутые против секретариата ССП, Фадеев не стал, поскольку выбор такой линии защиты был бы заведомо ошибочным. Политический контроль считался одной из основных задач Агитпропа. С необходимостью подразумевалось: экспертная оценка не подлежит сомнению.

Попытайся Фадеев сослаться на многочисленные переиздания романной дилогии, это стало бы свидетельством его административной беспомощности. Никакой роли не сыграла бы справка, где перечислялись бы другие публикации. О них и так знали. В подобных случаях не принималось в расчет прошлое. Отвечать полагалось тому, с кого спрашивают, и тогда, когда спрошено.