Текст книги "Золотой теленок"

Интерес к такому изданию вполне закономерен. Он был обусловлен принятым в апреле 1927 года постановлением Отдела печати ЦК ВКП (б) «О сатирико-юмористических журналах»[67]67
  Здесь и далее цит. по: О сатирико-юмористических журналах: Постановление Отдела печати ЦК // Красная печать. 1927. № 11/12. – С. 74.


[Закрыть].

Редакторам предлагалось увеличить социальную компоненту изданий, пусть и в ущерб развлекательной. Постулировалось, что «большинство сатирико-юмористических журналов не сумело еще стать органами бичующей сатиры».

Кольцов стремился получить не только административную поддержку. 1 ноября 1928 года он отправил письмо Горькому: «Дорогой Алексей Максимович! Я сейчас подготовляю первый номер нового сатирического журнала “Чудак”. У нас собралась неплохая группа писателей, художников, и мы решили во что бы то ни стало придать будущему журналу облик, совершенно порывающий с увядшими сатирическими традициями. Мы убеждены, что в СССР, вопреки разговорам о “казенной печати”, может существовать хороший сатирический журнал, громящий бюрократизм, подхалимство, мещанство, двойственность в отношении к окружающей обстановке, активное и пассивное вредительство»[68]68
  Здесь и далее цит. по: Кольцов М. Е. Письмо Горькому А. М. от 1 ноября 1928 года // Новый мир. 1956. № 6. – С. 150.


[Закрыть].

Название журнала подразумевало вызов. По словам Кольцова, оно «возникло не случайно. Мы, как перчатку, подбираем это слово, которое обыватель недоуменно и холодно бросает, видя отклонение от его, обывателя, удобной тропинки: Верит в социалистическое строительство, вот чудак!».

Согласно Кольцову, слово это обретало новый смысл. Он утверждал: «Мы окрашиваем пренебрежительную кличку в тона романтизма и бодрости. “Чудак” представительствует не желчную сатиру, он полнокровен, весел и здоров, хотя часто гневен и вспыльчив. “Чудак” – не принципиальный ругатель, наоборот, он драчливо защищает многих несправедливо заруганных… но охотно обращает свое колючее перо против присяжных скептиков и нытиков. Иными словами, “Чудак”, как Горький, играет на повышение. Вот, в самых общих чертах, основное умонастроение редакции. Излишне добавлять, что при такой физиономии будущего журнала Вы, Алексей Максимович, нам дотошно нужны, не только как генерал и как имя, а как реальный союзник, сотрудник, друг».

Подразумевалось, что Горький станет кольцовским соредактором в новом журнале. Ну, по крайней мере, даст согласие числиться таковым. Предложение было принято.

Авторы «Двенадцати стульев» иронически относились к пропагандистским изыскам Кольцова. Так, Петров в планах мемуарной книги отметил, что было «очень глупо. Сидели на заседании и говорили: “Шекспир чудак? Конечно, чудак. А Пушкин? Ну, это ясное дело”. А работали хорошо».

Идея журнала формулировалась с учетом специфики политической терминологии. «Бюрократизм, подхалимство» – пропагандистские клише, использовавшиеся для обозначения пороков государственного аппарата. Высмеивание «бюрократов и подхалимов» трактовалось как подтверждение свободы печати в стране. «Двойственность в отношении к окружающей действительности», то есть советскому строю, «пассивное и активное вредительство» приписывались различного рода «уклонистам». В данном случае речь шла о возможности использования сатиры для дискредитации политических противников сталинской «генеральной линии партии».

Административной поддержкой «ответственный редактор» заручился в самой высокой инстанции. У него – особый статус. Не только журналистский. К примеру, 19 декабря 1928 года он на приеме у Сталина. Неизвестно, что именно там обсуждалось, но в «Журнале записи лиц, принятых генеральным секретарем ЦК ВКП (б)», отмечено: «М.Е. Кольцов, фельетонист, газета “Правда”, по литературным вопросам»[69]69
  Цит. по: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП (б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике: 1917–1953 / Сост.: А. Артизов, О. Наумов. – М.: Международный фонд «Демократия», 2002. – С. 688.


[Закрыть].

Попасть в штат нового журнала могли только те, за кого лично ручался «ответственный редактор». Для авторов «антилевацкого» романа, приятелей опального Нарбута – большая удача.

В политическом аспекте у Ильфа и Петрова тоже многое изменилось к лучшему. Сталин, успешно завершив очередной этап дискредитации Бухарина, счел нужным временно снизить активность «борьбы с правым уклоном» в литературе. А заодно – успокоить недавнего союзника, объяснив ожесточенность полемики чрезмерным усердием непосредственных исполнителей.

Смену курса обозначила, как водится, «Правда». 22 февраля 1929 года там была опубликована установочная статья заместителя заведующего Агитационно-пропагандистским отделом ЦК партии П. М. Керженцева «Об одной путанице (к дискуссии об искусстве)»[70]70
  См. Керженцев П. Об одной путанице (к дискуссии об искусстве) // Правда. 1929. 22 февр.


[Закрыть].

По Керженцеву, ошиблись все, обличавшие «правый уклон» в литературе. Потому как некорректно использовали партийную терминологию. Терминологически же корректны лишь суждения «о “советских” и “антисоветских” фактах искусства».

Выглядело это комично: функционер опровергал свои собственные суждения. Например, сказанное им же в статье «Художественная литература и классовая борьба», которую напечатал еженедельник «Читатель и писатель»[71]71
  См. Керженцев П. Художественная литература и классовая борьба // Читатель и писатель. 1928. 2 дек. – С. 1.


[Закрыть].

Там Керженцев не рассматривал проблемы терминологической корректности. Он призывал противостоять всему, «что можно назвать правым или соглашательским уклоном в нашей литературе».

Керженцев не страдал забывчивостью. Опровергая им же сказанное, выполнял распоряжение генсека. Это обычное проявление сталинской иронии, а заодно – воспитательная мера. Чтобы помнили функционеры: только лидер партии точно знает, когда и какие термины уместно использовать.

Весной 1929 года вопрос о «правой опасности» признан неактуальным. Потому Ильф и Петров опять на подъеме. Они – штатные сотрудники нового журнала, постоянно там печатаются. С ведома и одобрения советских инстанций во Франции готовится издание перевода «Двенадцати стульев». Что до отзыва, напечатанного в журнале «Книга и революция», так рецензент лишь воспроизвел сказанное до него – опять же, счеты с Нарбутом сводил.

Ильфу и Петрову пришло вроде бы время вернуться к продолжению «Двенадцати стульев». Но тут ситуация опять изменилась. 22 апреля на пленуме ЦК партии Сталин выступил с речью «О правом уклоне в ВКП (б)»[72]72
  Здесь и далее цит. по: Сталин И. В. О правом уклоне в ВКП (б). Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) // Сталин И. В. Соч. Т. 12. – М: Госполитиздат, 1949. – С. 374–378.


[Закрыть].

Кампания «борьбы с правым уклоном» снова активизировалась. Бухарину был приписан отказ от марксизма: «Понимает ли группа Бухарина, что отказаться от борьбы с правым уклоном значит предать рабочий класс, предать революцию?»

Подразумевалась чуть ли не измена. Сталин утверждал: «Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. “Шахтинцы” сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко еще не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых распространенных форм сопротивления против развивающегося социализма».

Бухарину и его сторонникам инкриминировалось попустительство «шахтинцам». И не только в промышленности. Такое обвинение – удача для рапповцев. Любую сатирическую публикацию они могли трактовать как «сопротивление буржуазной интеллигенции», поддержанное «уклонистами».

Однако Сталин тут же сформулировал и другую установку. Нельзя, утверждал он, «улучшать наши хозяйственные, профсоюзные и партийные организации, нельзя двигать вперед дело строительства социализма и обуздания буржуазного вредительства, не развивая вовсю необходимую критику и самокритику, не ставя под контроль масс работу наших организаций».

Имелся в виду новый демагогический лозунг – «критика и самокритика». Сталин буквально перехватил лозунги оппозиции, обвинявшей его союзников в том, что они «обюрократились».

Установка подразумевала и угрозу потенциальным оппонентам. Ведь любому функционеру можно было инкриминировать пресловутый «бюрократизм».

Установка функциональна и на уровне журналистики. Любая сатирическая публикация могла быть признана необходимой или контрреволюционной, все зависело от интерпретаторов.

XVI конференция ВКП (б), проходившая с 23 по 26 апреля, закрепила победу Сталина. И приняла решение о начале партийной «чистки»[73]73
  См.: XVI конференция ВКП (б). Стенографический отчет. – М.: Политиздат. – С. 587–744.


[Закрыть].

Каждому коммунисту вновь предстояло отчитаться перед специальной комиссией. Там и решался вопрос о пребывании в партии. На той же конференции было принято решение провести «чистку советского аппарата от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом».

Этой «чистке» подлежали все, кто занимал административные должности на предприятиях и в учреждениях. Процедура отработанная: «чистящиеся» на собраниях всех сотрудников отчитывались перед специальными комиссиями. Право выступить, задать вопросы, высказать свое мнение имел любой присутствовавший. Вот тут и «критика», и «самокритика».

Советские поэты, как это было в заводе, реализовали актуальные политические установки на уровне лозунгов. Так, Маяковский 2 июня 1929 года в «Рабочей Москве» опубликовал стихотворение «Вонзай самокритику!»[74]74
  См.: Маяковский В. Вонзай самокритику // Рабочая Москва. 1929. 2 июн.


[Закрыть].

Речь шла, понятно, о «чистках». Маяковский декларировал: «Не нам / критиковать, крича // для спорта / горластого, // нет, / наша критика – / рычаг // и жизни / и хозяйства. // Страна Советов, / чисть себя – // нутро и тело, // чтоб, чистотой / своей / блестя, // республика глядела. // Чтоб не шатать / левей, / правей // домину коммунизма, // шатающихся / проверь // своим / рабочим низом».

В общем, задача каждого гражданина – проверить «шатающихся». И «левей», и «правей». «Чистки» – устрашение всех «уклонистов». Сохранить должности они могли, вновь отрекшись от Бухарина и Троцкого.

Накануне «чисток» развернулась дискуссия о сатире. Полемику инициировала «Литературная газета». Созданная в апреле 1929 года, она изначально получила статус «проводника политики партии» в области литературы.

В первом номере «Литературной газеты», который вышел 22 апреля 1929 года, была опубликована статья «перевальца» А. З. Лежнева. Главный тезис формулировался в заголовке: «На путях к возрождению сатиры»[75]75
  Здесь и далее цит. по: Лежнев А. На путях к возрождению сатиры // Литературная газета. 1929. 22 апр.


[Закрыть].

Отсюда следовало, что сатира в упадке. Лежнев настаивал, что она постольку актуальна, поскольку возрастает «активность масс».

Пресловутые массы, согласно Лежневу, жаждут покончить с различными проявлениями социального зла, например, ликвидировать пресловутый бюрократизм, а коль так, нужда в сатире «делается все более острой».

Лежнев не оспаривал базовую пропагандистскую установку, подразумевавшую скептическое отношение к сатире. По его словам, «объектов для нее стало гораздо меньше, чем было во времена ее расцвета».

Редакция «Литературной газеты» тоже проявила осторожность. Примечание к статье уведомляло: печатается она «в порядке обсуждения».

Мнение «перевальца» оспорил близкий к рапповскому руководству критик и функционер В. И. Блюм. 27 мая «Литературная газета» опубликовала его статью «Возродится ли сатира?»[76]76
  Здесь и далее цит. по: Блюм В. Возродится ли сатира? // Литературная газета. 1929. 27 мая.


[Закрыть].

Заявив, что возрождение сатиры, чаемое «перевальцем», невозможно, функционер подчеркивал: он не против газетных фельетонов или очерков, где указаны имена осмеиваемых. Согласно Блюму, даже при социализме нужна такая борьба с недостатками – «адресная».

Вредна же, утверждал он, сатира другого типа. «Обобщающая».

По словам Блюма, она никогда не способствовала перевоспитанию или отстранению от должности невежественных чиновников, казнокрадов или мздоимцев. Напротив, в досоветский период она была «острым оружием классовой борьбы. Сатирическое произведение обобщением наносило удар чужому классу, чужой государственности, чужой общественности».

Но, согласно Блюму, положение изменилось. Потому как с октября 1917 года «для нас государство престало быть чужим».

Значит, если сатирическая публикация не «адресная», она способствует возникновению антисоветских настроений. Блюм утверждал, что «продолжение традиции дооктябрьской сатиры (против государственности и общественности) становится уже прямым ударом по нашей государственности, по нашей общественности».

Сатира была неявно соотнесена с «антисоветской агитацией». Преступлением, характеризуемым в пункте 10 статьи 58 УК РСФСР.

Формулировки из УК, относившиеся к так называемым «контрреволюционным преступлениям», были у писателей, можно сказать, на слуху. Отчеты о политических процессах читали регулярно. Пункт 10 статьи 58 формулировался лукаво: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти…».

Возможности интерпретаторов не ограничивались. Считать призывом «к ослаблению советской власти» можно было все, что угодно.

Ну а санкции предусматривались весьма серьезные. До расстрела включительно. Заранее предусмотрены были и попытки доказать, что преступление совершено неумышленно. 2 января 1928 года пленум Верховного суда СССР принял постановление «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении»[77]77
  Здесь и далее цит. по: Ария С. Л. Жизнь адвоката. Издание 3-е, дополненное и исправленное. – М.: Американская ассоциация юристов, 2010. – С. 106–107.


[Закрыть].

Такое понятие, как «прямой умысел», формулировалось почти внятно – на уровне советской юридической фразеологии. Указывалось, что обвиняемый «действовал с прямо поставленной контрреволюционной целью, т. е. предвидел общественно опасный характер последствий своих действий и желал этих последствий».

Вовсе же невнятно формулировалось понятие «косвенный умысел». Случаи применения такого термина – это казусы, когда вообще не существовало доказательств, что ставилась преступная цель. Тогда отмечалось: обвиняемый «должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий».

До суда, впрочем, могло и не дойти. Инструкции Народного комиссариата внутренних дел разрешали внесудебную ссылку или высылку «лиц причастных к контрреволюционным преступлениям».

Это, кстати, относилось не только к литераторам. К их родственникам и знакомым тоже.

Статья вызвала панику среди писателей. На фоне решений о «чистках» она воспринималась как подготовка очередной серии карательных акций. Причем весьма масштабных.

Защита нападением

На страницах «Литературной газеты» в полемику с Блюмом вступили несколько известных литераторов. Они настаивали, что сатирик, обличая, например, бюрократов, не становится контрреволюционером.

Авторы же «Двенадцати стульев» воздерживались от участия в полемике. У них нашлись заступники: 17 июня 1929 года – в разгар дискуссии о сатире – «Литературная газета» опубликовала статью А. К. Тарасенкова «Книга, о которой не пишут»[78]78
  Здесь и далее цит. по: Тарасенков А. Книга, о которой не пишут // Литературная газета. 1929. 17 июн.


[Закрыть].

На это заглавие и ориентировались советские исследователи. Так, Л. М. Яновская – в цитированной монографии – акцентировала: «Несмотря на осторожное молчание критики, “Двенадцать стульев” были тепло и сразу (“непосредственно”, по выражению Е. Петрова) приняты читателем»[79]79
  Яновская Л. М. Указ. изд.


[Закрыть].

Общепризнанным считается, что после тарасенковской статьи прекратилось «осторожное молчание критиков». Нельзя сказать, что они и раньше молчали, однако в данном случае важнее другое. Редакция «Литературной газеты» выводила «Двенадцать стульев» за рамки дискуссии о сатире. Если пользоваться досоветской терминологией, она выдавала авторам «справку о благонадежности».

Ради этого и была затеяна довольно сложная интрига. Статья Тарасенкова – рецензия на второе зифовское издание романа в 1929 году.

У статьи были все атрибуты рецензии. Основной текст предваряла библиографическая характеристика издания – фамилии авторов, заглавие, жанр, издательство и т. д. Что не могло не удивить читателей: тогда не было принято рецензировать книги с опозданием почти на год. И уж вовсе странно публикация выглядела в еженедельной газете – оперативной по определению.

Вот почему запоздалой рецензии дали заглавие «Книга, о которой не пишут». Оно же было использовано и как название рубрики.

Речь шла о полемике. В редакционном примечании сообщалось: «Под этой рубрикой “Литературная газета” будет давать оценку книгам, которые несправедливо замолчала критика».

В сущности, это была редакционная статья. Редакция «Литературной газеты» объявила не публиковавшимися все предшествовавшие рецензии на книгу Ильфа и Петрова. Можно сказать, рецензентам намекали: о прежних суждениях следует забыть.

Намек обозначался не только посредством заглавия. Еще и первой же фразой: «Коллективный роман Ильфа и Петрова, как правильно отметил Ю. Олеша в своей недавней анкете в “Вечерней Москве”, незаслуженно замолчан критикой».

Нет оснований полагать, будто Тарасенков забыл, что в анкете дана совсем иная характеристика. Там не сказано: «незаслуженно замолчан». Автор выразился куда более резко – книга «оплевана критикой».

Однако в данном случае Олеше незачем было спорить. Хотел, чтобы книгу оценили по достоинству, – вот и хвалебная статья о ней.

Получалось, что и Мандельштам, говоривший о «незамечании», прав. Ему тоже спорить незачем.

Кроме того, начало статьи – оборот «коллективный роман» – это напоминание осведомленному читателю о первом журнальном отклике, где «Двенадцать стульев» рецензент неуклюже обозначил как «коллективное произведение двух авторов». Тарасенков, не называя имени, указал, что оценки в рецензии спорны. По меньшей мере.

«Литературная газета» вводила новые правила игры. Тарасенков опровергал прежние рецензии, не указывая, где они печатались: кому нужно, те и сами догадаются.

Современникам, особенно заинтересованным, догадаться было несложно. К примеру, снисходительный рецензент в «вечорке» писал, что Ильф и Петров «прошли мимо действительной жизни, она в их наблюдениях не отобразилась», роман «не восходит на высоту сатиры», обозреватель в «Книге и революции» называл книгу «холостым выстрелом», а Тарасенков рассуждал о «насыщенном остром сатирическом содержании».

Принципиально новой была у Тарасенкова и главная оценка. Он акцентировал, что «Двенадцать стульев» – «четкая, больно бьющая сатира на отрицательные стороны нашей действительности».

Автор рецензии в журнале «Книга и профсоюзы» ставил в вину Ильфу и Петрову увлечение «юмористикой бульварного толка и литературщиной». Ну а Тарасенков настаивал: Ильф и Петров «преодолевают штамп жанра».

Подчеркивал, кстати, что это вполне удалось. Соответственно, «Двенадцать стульев» – одна из немногих безусловных удач советской литературы в области сатиры.

Напомнил Тарасенков – опять же не называя имен – об инвективах критиков, старательно обличавших «уклон». Так, Ингулову, утверждавшему, что правые уклонисты замечают только «лохмотья, отрепья революции, не видят ее “души”, “нутра”», Тарасенков ответил: «Глазами живых, по-настоящему чувствующих нашу современность людей смотрят на мир Петров и Ильф».

Более того, свою оценку Тарасенков повторил. Отметил, например, что у авторов романа «глаза не врагов, а друзей».

Обозначен был и ответ Гладкову, предупреждавшему, что склонность «некоторых литераторов живописать так называемых лишних людей современности» может привести к нежелательным социальным последствиям. Согласно Тарасенкову, авторы «Двенадцати стульев» окончательно и бесповоротно разоблачают всех «лишних» и «бывших».

Начал Тарасенков с Остапа Бендера. По словам критика, Ильф и Петров доказали: это «приспособленец и рвач».

Тарасенков настаивал, что о поэтизации речи нет. С «приспособленца и рвача» в итоге «сорваны все поэтизирующие его покровы и одеяния».

Досталось, если верить Тарасенкову, не только профессиональному мошеннику. Высмеяны и «халтурщики-поэты».

Тарасенков утверждал, что Ильф и Петров беспощадны, как положено истинным сатирикам. Высмеяли они и любителей «претенциозно-“левых” исканий».

По Тарасенкову, все цели сатирики выбрали удачно. Высмеяны «кумовство, карьеризм, интеллигентщина».

Итак, задачу осмеяния недостатков Ильф и Петрову решили. Но при этом, утверждал Тарасенков, обозначая уже ответ Блюму, «авторы на редкость обладают чувством меры и такта. Они прекрасно знают, где нужно дать теплую иронию друга, где насмешку, где сатиру».

Практически все оценки были превосходными. Исходя из этого, настаивал Тарасенков, «роман должен быть всячески рекомендован читателю. Одна оговорка: вся история с попом “отцом Федором” чисто искусственно прилеплена к основному сюжету романа и сделана слабо. При повторном издании “12 стульев” (которое уже предполагается ЗИФ’ом) лучше было бы ее выбросить».

Если бы не общий тон статьи, такая «оговорка» воспринималась бы как едва замаскированная ирония. Нельзя же без ущерба «выбросить» одного из трех основных персонажей.

Однако здесь важна не семантика, а прагматика. Тарасенковская «оговорка» адресована критикам. Он урезонивал осторожных коллег. Да, упреки в адрес Ильфа и Петрова возможны, однако лишь на уровне литературном, потому как политических ошибок соавторы не допустили. Вот что главное.

Критикам надлежало усвоить: в статье по сути редакционной «Литературная газета» сообщила о готовящемся «повторном издании». Значит, вопрос уже решен, вот-вот и тираж будет. Коль так, смена главного редактора журнала «30 дней» и руководителя издательства «ЗиФ» не связана с выпуском «Двенадцати стульев». Подтверждена «идеологическая выдержанность» романа.

Новым зифовским руководителем стал тогда В. С. Соловьев. «Ветеран партии», разумеется, функционер, но при этом энтузиаст библиографии.

Руководил он номинально, главную роль по-прежнему играл В. А. Регинин. Административную поддержку обеспечивал М. Е. Кольцов, взявший под свой контроль и этот нарбутовский проект.

Подчеркнем: «Литературная газета» защищала Ильфа и Петрова настойчиво, даже агрессивно. Такая защита – особенно в разгар дискуссии о статусе сатиры – не воспринималась как случайное совпадение.

Дело тут не только в усилиях влиятельного Кольцова. Намерения покровителя вполне соответствовали изменению политической ситуации. Продолжалось «сворачивание нэпа», и окончательно утратил традиционно приписываемый Бухарину лозунг: «Обогащайтесь!».

Как известно, речь шла о развитии крестьянских хозяйств. В ту пору крестьян убеждали, что с началом пресловутой новой экономической политики можно расширять посевы, не опасаясь конфискации почти всего урожая: грабительскую продразверстку уже заменил фиксированный продналог. Бухаринский доклад на собрании актива Московской парторганизации 17 апреля 1925 года был не раз опубликован[80]80
  См. напр.: Бухарин Н. И. О новой экономической политике и наших задачах. Доклад на собрании актива Московской партийной организации 17 апреля 1925 года // Большевик. 1925. № 8–10; Он же. То же. Харьков: Изд-во «Пролетарий», 1925.


[Закрыть].

Но бухаринский лозунг трактовался и шире: это был призыв к интенсификации торговли, промышленности и так далее.

Противники инкриминировали Бухарину «отказ от марксизма». Как развернутое опровержение «оппортунистического лозунга» и трактовался сюжет «Двенадцати стульев». Наконец, роман подтверждал истинность хрестоматийно известного тогда ленинского суждения: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»[81]81
  См.: Ленин В. И. Партийная организация и партийная литература // Ленин В. И. Полн. собр. соч. – М.: Политиздат, 1968. – Т. 12. – С. 90–105.


[Закрыть].

Соответственно, роман Ильфа и Петрова, задуманный как антитроцкистский, точнее, «антилевацкий», был использован в борьбе с «правым уклоном». Это опять сталинская ирония. Она и придавала интриге некое изящество. Вышло так, что книга, удостоившаяся похвалы идеолога нэпа, дискредитировала бухаринский же лозунг.

Разумеется, Тарасенков написал рецензию не в июне 1929 года, а месяцем раньше. Потому и назвал апрельское высказывание Олеши «недавним». А в мае редакторы «Литературной газеты» знали, что зифовское «повторное издание» не «предполагается», оно уже подготовлено.

Более того, роман Ильфа и Петрова уже переводили на французский язык, иностранные читатели получали возможность убедиться: сатира в СССР не запрещена. К моменту публикации тарасенковской рецензии новое издание «Двенадцати стульев» уже подписано к печати. И вскоре был выпущен тираж. 30 июня во Франции вышел перевод романа.

15 июля «Литературная газета» вновь атаковала Блюма и его сторонников. Инвективы, сформулированные критиком, опровергала передовица с программным заглавием: «О путях советской сатиры»[82]82
  О путях советской сатиры // Литературная газета. 1929. 15 июл.


[Закрыть].

Речь шла именно о программе. Декларировалось, что сатира и впредь «будет стремиться к широким художественным обобщениям».

Конкретные задачи тоже формулировались. Сатирики должны были «низвергнуть и добить предрассудки, религию, национализм».

Сатирикам также полагалось утверждать новые ценностные установки. То есть, вести борьбу с проявлениями «цивилизованного мещанства».

Это понятие тут же определялось. Имелись в виду иностранные «обаятельные моды, соблазнительные навыки и привычки».

С одной стороны, редакционная статья отводила от сатириков обвинения в «антисоветской агитации». Ну а с другой стороны, формулировала обязательные задачи, указывая объекты осмеяния. Причем точно устанавливала границы дозволенного.

Большинство споривших о сатире в СССР согласились с мнением «Литературной газеты». Это и стало главным политическим итогом. Не дожидаясь официальных директив, литераторы добровольно ввели для себя цензурные ограничения. И сами же определили, какого рода преступлением будет попытка игнорировать такую цензуру.

Что до Блюма, то с ним, применив его же приемы, Ильф и Петров свели счеты. Правда, несколько позже.

8 января 1930 года в Политехническом музее состоялся очередной диспут о сатире. Председательствовал М. Е. Кольцов. 13 января заметку о финальных спорах поместила «Литературная газета», а журнал «Чудак» опубликовал во втором номере фельетон Ильфа и Петрова «Волшебная палка»[83]83
  Здесь и далее цит. по изд. Ильф И.А, Петров ЕП. Волшебная палка. Диспут о советской сатире в Политехническом музее // Собр. соч. – М.: Гослитиздат, 1961. – Т. 2. – С. 26–27.


[Закрыть].

Ильф и Петров высмеивали ревнителя «адресности». Для начала они заявили, что уже «давно граждан Советского Союза волновал вопрос: “А нужна ли нам сатира?”

Мучимые этой мыслью, граждане спали весьма беспокойно и во сне бормотали: “Чур меня! Блюм меня!”»

Для их успокоения, согласно фельетону, был организован диспут в Политехническом. С участием наиболее азартных противников сатирических публикаций:

«– “Она не нужна, – сказал Блюм, – сатира”.

Удивлению публики не было границ. На стол президиума посыпались записочки: “Не перегнул ли оратор палку?”

В. Блюм растерянно улыбался. Он смущенно сознавал, что сделал с палкой что-то не то.

И действительно. Следующий же диспутант, писатель Евг. Петров, назвал Блюма мортусом из похоронного бюро. Из его слов можно было заключить, что он усматривает в действиях Блюма факт перегнутия палки».

Отметим, что в характеристике петровского оппонента использован несколько устаревший термин, образованный от латинского mortuus – мертвый. На исходе 1920-х годов так – по давней традиции – называли санитаров эпидемиологического отделения в каждой больнице. Их обязанностью была еще и доставка трупов в морги. То же именование утвердилось и за служащими похоронных бюро. Соответственно, Блюму, а заодно и почти всем рапповским лидерам, инкриминировалось отнюдь не бескорыстное стремление похоронить сатиру как можно скорее.

Весьма характерен здесь оборот: «усматривает в действиях». Это аллюзия на правовую терминологию, понятная современникам. Речь шла о преступном умысле – прямом или косвенном.

Ильф и Петров напоминали оппоненту: раз уж сатира признана необходимой, нельзя мешать выполнению государственного задания. Если Блюм осознает «общественно опасный характер последствий своих действий», то умысел прямой, а нет – косвенный. Отсюда следовало: тот, кто инкриминировал сатирикам «контрреволюционную пропаганду», рискует получить обвинение во «вредительстве». Как говорится, палка о двух концах.

Ну а полемика в Политехническом музее завершилась, согласно фельетону, разгромом противника сатиры. Полным и окончательным:

«– “Лежачего не бьют!” – сказал Мих. Кольцов, закрывая диспут.

Под лежачим он подразумевал сидящего тут же В. Блюма.

Но, несмотря на свое пацифистское заявление, немедленно начал добивать лежачего, что ему и удалось.

– “Вот видите! – говорили зрители друг другу. – Ведь я вам говорил, что сатира нужна. Так оно и оказалось”».

Ильф и Петров торжествовали победу в январе 1930 года. Хотя и видели, что цензурные рамки установлены более жестко, чем двумя годами ранее.

Фундамент традиции

Победа не вызывала сомнений в январе 1930 года. А вот летом предыдущего года торжествовать было рано. Защита нападением только началась.

«Ответственные редакторы» журналов уяснили, что предлагала им редакция «Литературной газеты» посредством статьи Тарасенкова. Но и осторожность не утратили. Публиковали рецензии.

Аналитические статьи о романе могли бы оказаться несвоевременными – в политическом аспекте. Едва завершилась борьба с «левой оппозицией», а тут уже громят «правый уклон», затем обличают громивших. В общем, не время подводить итоги. А с рецензий спрос невелик. Известить читателей о новой книге – обязанность журнала.

Правда, было бы странно представлять как новинку роман, вышедший почти год назад и неоднократно обруганный. Так что о «Двенадцати стульях» рассуждали, ссылаясь на формальный повод: второе зифовское издание. Словно и не видели предыдущих.

Маститые критики сочли нужным воздержаться от каких-либо оценок второго книжного издания, раз уж не обсуждали первое. Требовавшуюся ретивость проявили литературные поденщики.

Рецензию на второе зифовское издание опубликовал журнал «Октябрь» в седьмом номере 1929 года. Автор не упомянул Тарасенкова, но роман признал «веселой, энергично написанной книгой»[84]84
  Здесь и далее цит. по: <Рец. на кн.: > Ильф Ильф и Евг. Петров. 12 стульев. Роман. 2-е изд. «Земля и фабрика», Москва-Ленинград, 1929 // Октябрь. 1929. № 7. – С. 215–216.


[Закрыть].

Стало быть, тарасенковская оценка воспроизведена. Далее резюмировалось: «В целом, конечно, “Двенадцать стульев” – удача».

Подчеркнем, что рецензия публиковалась как срочный материал. Второе зифовское издание романа Ильфа и Петрова вышло на исходе июня 1929 года, когда июльский номер «Октября» был уже сверстан. Значит, сведения о литгазетовской статье были получены еще до ее публикации. Пожелания Тарасенкова редакция журнала восприняла как приказ, который надлежит исполнять немедленно. Пренебрегая расходами на повторную верстку.

Дело тут не только в авторитете «Литературной газеты». Журнал был рапповским, а руководство этой организации получало директивы из ЦК партии.

Не медлила и редакция двухнедельника «На литературном посту». Правда, «Октябрь» не опередили. Второе зифовское издание рецензировали в восемнадцатом – августовском – номере[85]85
  Здесь и далее цит. по: // Гурьев К. Ильф Ильф и Евг. Петров. 12 стульев. Роман. 2-е изд. «Земля и фабрика», Москва-Ленинград, 1929 // На литературном посту. 1929. № 18. – С. 69–70.


[Закрыть].

Автор, как его коллега из «Октября», не во всем согласился с Тарасенковым. Но в целом оценка была высокой. Особо же был отмечен «успех, выпавший на долю романа И. Ильфа и Е. Петрова у читателей».

Правда, тут возникла логическая погрешность. Было еще рано судить об успехе только что опубликованного второго издания, первое же не упоминалось. Однако автор следовал правилу игры, введенному «Литературной газетой»: с необходимостью подразумевалось, что до тарасенковской статьи рецензии на «Двенадцать стульев» не печатались.

Не нарушил правило и журнал «Молодая гвардия». Тоже рапповский, выпускавшийся как издание ЦК комсомола и ЦК партии. В восемнадцатом – сентябрьском – номере опубликована почти хвалебная рецензия[86]86
  Далее цит. по: Дукор И. Ильф Ильф и Евг. Петров. 12 стульев. Роман. ЗИФ. 2-е изд. – М. – Л., 1929.// Молодая гвардия. 1929. № 18. – С. 95.


[Закрыть].

Автор не солидаризовался и не полемизировал с Блюмом. Но подчеркивал, что «Двенадцать стульев» – «не только роман с сюжетной емкостью, он вместе с тем роман сатирический».

Понятно, сатира была не «адресной». Тем не менее роман признавался удачей, так как «его принципиальная значимость (если учесть всю бедность и выхолощенность современной сатиры) двойная».

Рецензент, подобно Тарасенкову, счел нужным упрекнуть коллег. Заявил, что «книга Ильфа и Петрова прошла мимо нашей критики».

Тут опять явная логическая погрешность. Судить об активности критиков по реакции на второе зифовское издание было еще рано, о первом же издании и журнальной публикации рецензент не упоминал.