Текст книги "Золотой теленок"

Нет оснований сомневаться: Динерштейн понимал, насколько уязвима его версия. Однако в литературных кругах уже много лет ходили слухи, что именно донос Воронского обусловил крушение нарбутовской карьеры, вот и пытался исследователь отвести подозрения от редактора «Красной нови». Долго занимался его биографией, с 1960-х годов опубликовал немало статей, доказывая, что «ветеран партии» был в аспекте этики безупречен.

О большевистской этике можно спорить. Но к нарбутовскому крушению Воронский и в самом деле не причастен. Осенью 1927 года он уже не возглавлял «Красную новь». Вапповская победа была окончательной[33]33
  Динерштейн Е. А. Указ. изд. – С. 177–178.


[Закрыть].

Ну а зифовский директор по-прежнему участвовал в антитроцкистских кампаниях. Появился и новый покровитель – Н. И. Бухарин, ставший тогда в ЦК партии ближайшим союзником генсека[34]34
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Легенда о великом комбинаторе, или почему в Шанхае ничего не случилось // Ильф И. А. Петров Е. П. Двенадцать стульев. – М.: Вагриус, 1997. – С. 5–15.


[Закрыть].

Однако после окончательной сталинской победы генсеку уже не нужен был влиятельный союзник. Бухарина оттесняли от власти. У Нарбута не осталось влиятельных покровителей. Даже его прежнего начальника в Отделе печати ЦК ВКП (б) перевели на работу в Сибирь.

Шла подготовка опалы Бухарина. А это подразумевало, что и его протеже утратят издательские посты. Сотрудники ОГПУ, подготовив и «легендировав» материалы, ждали отъезда Нарбута за границу. В его отсутствие полемика исключалась. Уехал. Материалы, компрометирующие зифовского директора, были отправлены секретарю ЦКК[35]35
  См. об этом: Персональное дело В. И. Нарбута. // РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907. Л. 79.


[Закрыть].

Недавнего функционера лишили не только партбилета. Фактически ему запретили профессиональную реализацию в издательской области. Признавалось «абсолютно недопустимым предоставление Нарбуту какой бы то ни было руководящей советской работы»[36]36
  Там же. Л. 99.


[Закрыть].

Теоретически Нарбут мог бы сослаться на решение Дзержинского, не давшего ходу документам из деникинской контрразведки. Практически же этот прием защиты исключался. В ЦКК и так знали, по какой причине чекисты девять лет спустя подготовили интригу против зифовского директора.

Попытки Нарбута получить хотя бы техническую редакционную должность в издательских организациях тоже блокировались. Решение о приеме на работу надлежало согласовывать в ЦКК, и ответ был всегда один: нежелательно[37]37
  См.: Там же. 108, 109 об.


[Закрыть].

Жесткие меры ЦКК, похоже, обусловлены соображениями корпоративности. По итогам конфликта 1927 года унизили Воронского, а он хоть и «троцкист», но все же «старый большевик», вот с Нарбутом и свели счеты.

Отнюдь не все друзья тогда отвернулись от него. Помогали Катаев, Ильф, Петров да и многие другие.

Горький тоже поддержал. Благодаря его заступничеству Нарбут вернулся к литературной деятельности. Он был принят в Союз советских писателей.

Но Горький умер в 1936 году, и вскоре начались аресты литераторов, за которых он заступался. Исключенный из партии Нарбут, некогда пользовавшийся бухаринским покровительством, был обречен.

Реконструируя историю создания «Двенадцати стульев», мы отмечали, что Петров не упомянул зифовского директора в планах и набросках мемуарной книги. Причина вполне очевидная.

Ну а в сентябре 1928 года нарбутовская катастрофа стала и бедой Ильфа и Петрова. Они лишились влиятельнейшего покровителя. Это – с учетом тайн одесского прошлого – немалая опасность[38]38
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 421–456.


[Закрыть].

Под угрозой оказался и Катаев. Ему тоже было что скрывать.

Громкое молчание

Ильф и Петров были уволены из редакции «Гудка». Оттуда их буквально выжил «ответственный редактор».

В планах и набросках книги об Ильфе тема багдасаровских гонений лишь обозначена. Петрова гораздо больше интересовала другая тема – критического приема «Двенадцати стульев».

Через полтора-два месяца после издания романа соавторы, вероятно, ждали обсуждения романа критиками. Петров в черновых набросках воспоминаний об Ильфе отметил: «Первая рецензия в “вечорке”. Потом рецензий вообще не было»[39]39
  Петров Е. Мой друг Ильф. Указ изд.


[Закрыть].

На эту фразу обычно ссылаются литературоведы, рассуждая о реакции критиков. Правда, сама рецензия – по словам Петрова, единственная – не анализируется.

Она была опубликована в газете «Вечерняя Москва» 2 сентября 1928 года за подписью «Л.К.». Начиналась, как обычно, с библиографической характеристики: «Илья Ильф и Евг. Петров. “Двенадцать стульев”. Роман. ЗИФ. 1928 г. Ц. 2 р.50 к.»[40]40
  См.: Л. К. Илья Ильф и Евг. Петров … // Вечерняя Москва. 1928. 2 сент.


[Закрыть].

Саму книгу рецензент характеризовал обстоятельно. В тексте рецензии шрифтом выделены основные выводы: «Роман читается легко и весело, хотя к концу утомляет кинематографическая смена приключений героев – прожженного авантюриста Остапа Бендера и бывшего предводителя дворянства Ипполита Матвеевича, разыскивающих стул, в котором предводительская теща зашила бриллианты. Утомляет потому, что роман, поднимая на смех несуразицы современного бытия и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоту сатиры. [выделено автором. – М.О., Д.Ф.] Это не более, как беззаботная улыбка фланера, весело прогуливающегося по современному паноптикуму»[41]41
  Там же.


[Закрыть].

Далее рецензент характеризовал сюжет. Причем снисходил порою до похвалы: «Разыскивать приходится двенадцать стульев, так как неизвестно, в каком из составлявших гарнитур помещен клад. Все стулья разбросаны по различным уголкам СССР, и, разыскивая их поочередно, герои романа переносятся из затхлой атмосферы глухого городка в мир московской богемы, оттуда на курорт и т. д. Многие из зарисовок-шаржей очень хлестки. Так, хорошо показаны типы поэтической богемы. В романе много удачно использованных неожиданностей. И самая концовка его, рисующая, как накануне похищения последнего двенадцатого стула из клуба Ипполит Матвеевич, убивший из-за жадности своего компаниона, узнает, что сам клуб построен на ценности, найденные в этом роковом стуле, – выполнена очень эффектно»[42]42
  Л. К. Илья Ильф и Евг. Петров … // Вечерняя Москва. 1928. 2 сент.


[Закрыть].

Тут же формулировались и упреки. Рецензент утверждал: «Но читателя преследует ощущение какой-то пустоты. Авторы прошли мимо действительной жизни – она в их наблюдениях не отобразилась, в художественный объектив попали только уходящие с жизненной сцены типы, обреченные “бывшие люди”. Когда авторы попытались изобразить студенческий быт – кроме бледных полутеней ничего не получилось. Авторам, очевидно, не чужда наблюдательность и умение передавать свои наблюдения. Жаль было бы, если бы они не пошли дальше многостраничного фельетона, каким по сути дела является роман “Двенадцать стульев”»[43]43
  Там же.


[Закрыть].

Ничего примечательного в суждениях «Л.К.» нет. Рецензия не положительная, хотя и не разгромная.

Примечательно другое. Эта рецензия, вопреки суждению Петрова, отнюдь не единственная.

В том же сентябре 1928 года журнал «Книга и профсоюзы» опубликовал рецензию Г. П. Блока. Начиналась она с библиографической характеристики: «Илья Ильеф и Евгений Петров. 12 стульев. Роман. ЗиФ. 1928 год. Тираж – 7000 экз. Стр. 422. Цена 2 р. 50 к.»[44]44
  См. Блок Г. Илья Ильеф и Евг. Петров… // Книга и профсоюзы. 1928. № 9. – С. 52.


[Закрыть].

Псевдоним одного из соавторов перевран рецензентом. Это не опечатка, а повторяющаяся ошибка: «“12 стульев” – коллективное произведение двух авторов, по своей тематике очень показательных для нового направления, все более крепнущего в нашей литературе. Ильеф и Петров с задатками талантливых рассказчиков создали из своего творения милую, легко читаемую игрушку, где зубоскальство перемежается с анекдотом, а редкие страницы подлинной сатиры растворяются в жиже юмористики бульварного толка и литературщины, потрафляющей желудку обывателя».[45]45
  Там же.


[Закрыть]

Блок, в отличие от рецензента из «вечорки», нашел все же в романе «страницы подлинной сатиры», правда, «редкие». Соответственно, постулировал: «В книге нет живых людей – есть условные категории героев, которые враждуют между собой, мирятся и стараются в действиях своих походить на настоящего человека. Великий комбинатор Бендер, своеобразный потомок Хлестакова, душа погони за бриллиантами, отец Федор, скинувший рясу для земных сокровищ, и много разного рода и звания – все они призваны веселить читателя»[46]46
  Блок Г. Илья Ильф и Евг. Петров… // Книга и профсоюзы. 1928. № 9. – С. 52.


[Закрыть].

Далее следовали итоговые оценки. Не положительные, хотя и не вовсе отрицательные: «Смех – самоцель. Неприглядные стороны жизни, наши промахи и несправедливости затушевываются комичными злоключениями, анекдотами и трюками. Социальная ценность романа незначительна, художественные качества невелики и вещь найдет себе потребителя только в кругу подготовленных читателей, любящих легкое занимательное чтение. Цена непомерно дорога, если принять во внимание, что “12 стульев” печатались в течение первого полугодия в журнале “30 дней”»[47]47
  Там же.


[Закрыть].

Рецензент неодобрительно отозвался даже о цене книги. Счел ее «непомерно» высокой. И вывод обосновал наличием журнальной публикации романа. Но прямая зависимость такого рода не предусматривалась. Да и тираж еще в сентябре был распродан полностью.

Вряд ли Ильф и Петров не заметили столь ядовитого, азартного и невнимательного рецензента. Профессиональные журналисты следили за столичной периодикой.

20 апреля 1929 года двухнедельный журнал «Книга и революция» опубликовал в восьмом номере статью, где тоже характеризовался роман Ильфа и Петрова. Заглавие было броским – «Советский “магазин” (о журнале “30 дней”)»[48]48
  Здесь и далее цит. по: Ситков И. Советский «магазин» (о журнале «30 дней») // Книга и революция. 1929. № 8. – С. 38.


[Закрыть].

Читателей заглавие отсылало к английскому слову magazin, хотя русская традиция предусматривала использование другого, тоже иноязычного термина – «журнал». На этом автор статьи и строил каламбур, соотнося его с обзором содержания иллюстрированного ежемесячника за 1928 год.

Обозреватель доказывал, что сама концепция издания весьма неудачна. За образец взяты западные журналы, вот и получился даже не американский вариант, а некое подобие мелочной лавки, где товары в изобилии, но качеством не блещут, да и собраны бессистемно.

Тезис обосновывался весьма обстоятельно. Рецензент утверждал: «Если говорить о литературном отделе журнала, более характерным для него окажется роман-хроника И. Ильфа и Е. Петрова “12 стульев”, гвоздь, центральная вещь журнала, печатание которой растянулось на полгода. Редакция называет это произведение – подражанием “лучшим образцам классического сатирического романа”; к этому можно добавить, что подражание оказалось неудачным. За исключением нескольких страниц, где авторам удается подняться до подлинной сатиры (напр., в образе Ляписа, певца “Гаврилы”), – серенькая посредственность. Социальный объект смеха – обыватель-авантюрист – ничтожен и не характерен для наших дней, не его надо ставить под огонь сатиры; впрочем, и самая сатира авторов сбивается на дешевое развлекательство и зубоскальство. Издевка подменена шуткой, заряда глубокой ненависти к классовому врагу нет вовсе; выстрел оказался холостым».

Десять лет спустя Петров умолчал и об этом обзоре. А ведь издание считалось весьма солидным – «журнал политики, культуры, критики и библиографии».

В 1929 году выпуск журнала возобновился после шестилетнего перерыва. Нет оснований полагать, что Петров не заметил там пространный обзор. Да и многие знакомые могли бы рассказать, что в обзоре упомянут роман. Например, земляк, давний ильфовский друг и тоже недавний «гудковец» – Олеша. Свое мнение он и печатно выразил.

Ровно через неделю после выхода обзора «Вечерняя Москва» опубликовала анкету «Год советской литературы», где известные писатели отвечали на вопрос о наиболее значительных литературных событиях 1928 года. Олеша назвал лучшим романом «Двенадцать стульев», добавив, что книга «оплевана критикой»[49]49
  См.: Год советской литературы // Вечерняя Москва. 1929. 27 апр.


[Закрыть].

Нет оснований полагать, что Петров не читал этот номер «вечорки». И все же отзыв авторитетного прозаика упоминать не стал.

Кстати, это вовсе не единственный положительный отзыв. Газета «Вечерний Киев» 29 января 1929 года опубликовала статью Осипа Мандельштама, тоже давнего знакомого Ильфа и Петрова. Заголовок был иронический: «Веер герцогини»[50]50
  Здесь и далее цит. по: Мандельштам О. Веер герцогини // Вечерний Киев. 1929. 29 янв.


[Закрыть].

Статья и начиналась ироническим пассажем. Речь шла о причинах, обусловивших выбор заголовка: «Марсель Пруст рассказывает, как одна герцогиня слушала музыку. Герцогиня была очень гордая, какой-то невероятно голубой крови, бурбонская, брабантская или еще того выше. Как-то случайно она забрела на раут к бедной родственнице, захудалой виконтессе с каким-то изъяном в гербе. Концерт, однако, был хорош. Дамы слушали Шопена, покачивая в такт прическами и веерами. Перед герцогиней встала проблема: отбивать ли ей веером такт, как это делали соседки, или нет, не слишком ли жирно будет для музыканта такое необузданное одобрение с ее стороны? И вот голубая особа блестяще вышла из затруднения: она привела в движение свою черепаховую штучку, но не в такт исполняемой музыки, а вразнобой – для независимости».

Мандельштам вольно пересказал один из эпизодов прустовского романа «В сторону Свана». Русский перевод был выпущен издательством «Academia» в 1927 году[51]51
  См.: Пруст М. В сторону Свана. – М.: Academia, 1927.


[Закрыть].

Пруст тогда считался модным писателем. И Мандельштам отметил: «Наша критика, увы, напоминает в некоторых отношениях эту герцогиню: она высокомерна, снисходительна, покровительственна. Критик, разумеется, не гимназический учитель. Не его дело ставить отметки, раздавать знаки отличия, премировать, заносить на черную доску. Настоящий критик прежде всего осведомитель – информатор общественного мнения. Он обязан описать книгу, как ботаник описывает новый растительный вид, классифицировать ее, указать ее место в ряду других книг. При этом неизбежно возникает вопрос о масштабе книги, о значительности явления, о духовной силе автора, обо всем, что дает ему право разговаривать с читателем. Я не вижу существенной разницы между большим критическим очерком, развернутым в статью, и малой формой критики – рецензией. Но убожество приемов нагляднее в малой форме рецензии».

Далее Мандельштам пояснил, в силу каких причин он столь нелестно охарактеризовал критиков. Высмеял немало рецензий, в том числе и на книги своих знакомых – Катаева, Олеши, Каверина. Но объектом иронии были не только невежество и злоба рецензентов. Еще и пугливость: «В заключение приведу уже совсем позорный и комический пример “незамечания” значительной книги».

Мандельштам начал с оценки масштаба литературного события. Далее – конкретизация: «Широчайшие слои сейчас буквально захлебываются книгой молодых авторов Ильфа и Петрова, называемой “Двенадцать стульев”. Единственным откликом на этот брызжущий веселой злобой и молодостью, на этот дышащий требовательной любовью к советской стране памфлет было несколько слов, сказанных т. Бухариным на съезде профсоюзов».

Бухарин книгу одобрил. Пусть не на «съезде профсоюзов», а выступая перед рабочими и сельскими корреспондентами, но его речь, где обильно и с похвалой цитировался роман, была опубликована в «Правде» 2 декабря 1928 года[52]52
  См.: Бухарин Н. И. Текущий момент и задачи печати // Бухарин Н. И. Путь к социализму: Избр. произв. – Новосибирск: Наука, 1990. – С. 388–389.


[Закрыть].

Завуалированная ссылка на публикацию в «Правде» – аргумент политический. Мандельштам подчеркивал, что роман хвалить можно: «Бухарину книга Ильфа и Петрова для чего-то понадобилась, а рецензентам пока не нужна. Доберутся, конечно, и до нее и отбреют как следует».

Нет оснований полагать, что Мандельштам не знал о московских откликах на «Двенадцать стульев». Вопреки им он настаивал, что книга Ильфа и Петрова – не просто насмешка, а «дышащий требовательной любовью к советской стране памфлет». При этом Мандельштам уходил от заведомо бесполезной полемики с рецензентами, ссылаясь на оценку, данную роману Бухариным. И закончил статью, вернувшись к исходному тезису: «Еще раз напоминаю о “веере герцогини”. Он движется не в такт и с подозрительной независимостью. Нам не нужно веера герцогини, хотя бы в жилах ее текла трижды выдержанная идеологическая кровь».

Разумеется, Петров, собираясь опубликовать мемуарную книгу, не мог упомянуть Мандельштама и Бухарина. По той же причине, что и Нарбута.

Однако другие отзывы на роман он, бесспорно, заметил. Но – умолчал о них. Мандельштам тоже умолчал, хотя и рассуждал о «незамечании».

Правы оба. Роман публиковался в популярном московском ежемесячнике, был выпущен крупным столичным издательством, да еще и практически сразу «разобран на цитаты». А известные критики словно бы не заметили книгу. Не печатали рецензии на нее такие журналы, как «Новый мир», «Октябрь», «Красная новь», «Молодая гвардия».

Не только авторы «Двенадцати стульев» ждали отзывы в крупных журналах. Читатели тоже искали, однако не находили рецензии на роман.

Ожидание затягивалось, а рецензии тогда – жанр оперативный, почти репортажи: что, где, кем и когда опубликовано. Они нужны были в течение месяцев шести после выхода книги. Затем – черед критических очерков, аналитических статей о романе. Их тоже не печатали столичные журналы.

Мнения Олеши и Мандельштама сходны. Но сформулированы как полярные точки зрения – сообразно прагматике в каждом случае.

Олеша заявил, что книга «оплевана критикой». Это соответствовало тональности немногочисленных отзывов.

Мандельштам же рассуждал о «незамечании». Что соответствовало политике «толстых» журналов. Там демонстративно не замечали книгу Ильфа и Петрова. Громкое получилось молчание.

Смена курса

В планах и набросках мемуарной книги Петров следовал мандельштамовскому варианту. Не мог же он в 1939 году объяснять, почему роман отчасти утратил политическую актуальность еще до начала журнальной публикации.

Анализируя историю создания и текстологию романа «Двенадцать стульев», мы рассматривали проблему смены политического курса. Она была обусловлена началом борьбы с так называемой «правой оппозицией»[53]53
  См: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 583–587, 610–614.


[Закрыть].

На этот раз термин «правая оппозиция» соотносился с деятельностью тех, кого партийное руководство объявило лицами, препятствовавшими радикальным преобразованиям в СССР. Что подразумевало осознанное или неосознанное содействие пресловутой буржуазии.

Таковы были пропагандистские установки. В действительности же спор шел об уместности продолжения так называемой новой экономической политики. Бухарин считался ее идеологом.

Подчеркнем, что любое политическое обвинение в этой ситуации было крайне опасным. Оно могло стать причиной ареста. Это предусматривалось новым УК РСФСР, принятым в 1926 году.

Характер обвинения мало что менял. Пункт 1 статьи 58 УК формулировался традиционно: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции Р. С.Ф.С.Р. Рабоче-Крестьянского Правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т. п.».

Оборот «действия в направлении помощи» позволял сколь угодно широко интерпретировать сделанное или сказанное. В правовых документах он не конкретизировался. Отсутствие доказательств умысла не имело значения. Тем же пунктом статьи постулировалось: «Контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего его, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции».

Здесь опять же предусматривалось отсутствие каких-либо ограничений для правоприменителей. Конкретизации в юридических документах не было. Значит, произвол допускался.

Как известно, к весне 1928 года сотрудники ГПУ арестовали в Шахтинском районе Донбасса группу инженеров и техников. Всем инкриминировалось участие в диверсионной организации, которой руководили из-за границы бывшие шахтовладельцы, ставившие целью разрушение угольной промышленности СССР.

Доказательства, подчеркнем, не требовались. Признавалось аксиоматически: инженеры и техники, получившие дипломы еще до возникновения советского государства, могут действовать в интересах прежних шахтовладельцев – как «буржуазные специалисты».

Аресты продолжались по всему Донбассу. После внесудебных расправ гласный суд начался 18 мая в Москве. Он продолжался более месяца, отчеты печатались в газетах и журналах.

Тридцать из пятидесяти трех инженеров и техников не раз в ходе заседаний подтвердили, что считают себя виновными. Приговоры – от расстрела до различных сроков лишения свободы, включая условные. Впрочем, нескольких подсудимых оправдали, что советской прессой трактовалось в качестве доказательства объективности тех, кто рассматривал «шахтинское дело». Ну а в постсоветскую эпоху оно было официально признано фальсификацией – наряду с другими процессами «вредителей»[54]54
  Подробнее см.: Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. – Ростов н/Д: Изд-во науч-метод. центра «Логос», 1993; Куманев В. А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. – М.: Наука, 1991.


[Закрыть].

Отметим, что в 1928 году апробировалась очередная модель показательного судебного процесса. Организаторы «шахтинского дела» решали комплексную задачу.

Надлежало, прежде всего, оправдать большевистскую политику в горной промышленности. Там изначально ставилось целью максимальное увеличение добычи угля, даже и вопреки правилам эксплуатации оборудования. Материалы периодики убеждали, что причины аварий в Донбассе – не распоряжения чрезмерно азартных или невежественных руководителей, но «вредительство».

Термин «вредительство» стал ходовым. Он соотносился с пунктом 7 статьи 58 УК РСФСР: «Противодействие нормальной деятельности государственных учреждений и предприятий или соответствующее использование их для разрушения и подрыва государственной промышленности, торговли и транспорта…».

Многочисленные публикации в периодике «доказывали», что виноваты не большевики-руководители, а исполнители. Техники, инженеры…

В итоге все советские инженеры, техники, даже рабочие получили урок. Подразумевалось, что любую аварию чекисты могут счесть результатом «экономической контрреволюции».

У «шахтинского процесса» были и другие значимые последствия. Началась дискредитация нэпа в качестве своего рода питательной среды «вредительства».

Соответственно, «шахтинский процесс» был воспринят современниками как начало антибухаринской кампании: борьбы с «правым уклоном».

Поиски «вредителей» и «уклонистов» – повседневность не только на уровне промышленности. В литературе без этого тоже не обошлось.

Поначалу такие поиски велись исподволь. Еще не было официально разъяснено, в чем выражается литературный «правый уклон».

Но поиск «уклонистов» считался уже актуальной задачей. Так, 19 мая 1928 года – к началу «шахтинского процесса» – в двадцатом номере литературного еженедельника «Читатель и писатель» развернулась дискуссия: «Угрожает ли нашей литературе правая опасность?»[55]55
  См.: Читатель и писатель. 1928. № 20. – С. 1.


[Закрыть].

Луначарский в беседе с представителем еженедельника заявил, что «правой опасности» пока не видит. Утверждал: нет причин о ней рассуждать[56]56
  См. Беседа с наркомом просвещения А. В. Луначарским. // Там же.


[Закрыть].

Однако с наркомом согласились далеко не все. Наиболее азартными оппонентами были рапповцы. Так, С. Б. Ингулов настаивал, что угроза есть. Соответственно, для статьи он выбрал заголовок: «Симптомы опасности»[57]57
  Здесь и далее цит. по: Ингулов С. Симптомы опасности // Там же. – С. 1–2.


[Закрыть].

Критик-функционер определил «симптомы». По его словам, некоторые писатели «разучились видеть революцию в ее новой формации, на новом этапе ее развития».

Вот что оказалось симптоматичным. Ингулов обвинял: «Глаза этих писателей цепляются за лохмотья, отрепья революции, не видят ее “души”, нутра. Поэтому “героем нашего времени” в их произведениях является никудышник, неприспособленный к действительной жизни неудачник, “лишний” и “бывший” человек. “Герой нашего времени” в их литературном отображении – это не строитель, а растратчик жизни».

Через неделю в той же рубрике была опубликована статья Ф. В. Гладкова. Заголовок тоже подразумевал определение «симптомов» и, соответственно, последствий: «В чем опасность»[58]58
  Здесь и далее цит. по: Гладков Ф. В чем опасность // Там же. № 21. – С. 1.


[Закрыть].

Тезисы были ингуловские. Опасность – «в склонности некоторых литераторов живописать так называемых лишних людей современности».

Гладков, правда, не столько обвинял, сколько иронизировал. По его словам, не все литераторы осознают, насколько опасен выбор указанной им темы, ведь об этом «писать легче всего, а копаться в мерзости сорного ящика вредно: можно заразиться и серьезно заболеть».

Ингулов, Гладков и прочие борцы с «правым уклоном» не обвиняли непосредственно авторов «Двенадцати стульев». Но Ильфа и Петрова рапповские инвективы тоже задевали.

Впрочем, споры о литературном «правом уклоне» вскоре стихли. Это была лишь «разведка боем». Наступление на Бухарина и его сторонников началось в июле 1928 года, когда тираж только что изданного романа Ильфа и Петрова поступил в розничную продажу.

Авторы статей в периодике не обвиняли Бухарина непосредственно. И все же несложно было догадаться, кому адресованы инвективы.

В речи на июльском пленуме ЦК партии Сталин заявил, что нэп – уже тупик, причина всех экономических затруднений. По словам генсека, «продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы»[59]59
  Здесь и далее цит. по: Сталин И. В. Об индустриализации и хлебной проблеме. Речь на пленуме ЦК ВКП (б) 9 июля 1928 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 11. – М: Госполитиздат, 1949. – С. 157–187.


[Закрыть].

Подразумевалась смена курса. Установка – «сворачивание нэпа».

Согласно тезисам генсека, «сворачивание нэпа» должно вызвать сопротивление буржуазии. Значит, обязательным станет подавление сопротивляющихся. Ну а попытки представителей большевистской элиты препятствовать смене курса – это и есть «правый уклон».

Генсеку не удалось добиться решающего перевеса на пленуме: были еще сильны позиции бухаринцев. Потому сталинскую речь, обсуждавшуюся в партийных кругах, опубликовали только несколько лет спустя.

Однако встревоженный Бухарин сразу же попытался сделать полемику гласной. 13 июля 1928 года «Правда», которой он руководил, опубликовала резолюцию по одному из докладов, а в нее вошли и сталинские тезисы, и поправки оппонентов. Соответственно, признавалось необходимым и продолжать нэп, и одновременно подавлять сопротивление «капиталистических элементов»[60]60
  См.: Пленум Центрального Комитета ВКП (б) // Правда. 1928. 13 июл.


[Закрыть].

14 июля «Правда» опубликовала редакционную статью. Там было указано: «Решительное наступление на капиталистические элементы, провозглашенное XV съездом, велось и будет вестись методами нэпа»[61]61
  Хлебозаготовки и снятие экстраординарных мер // Там же. 14 июл.


[Закрыть].

Это должно было напомнить, что вождя «левой оппозиции» громили ранее как противника «методов нэпа». Отказ от них автор статьи сопоставлял с принятием уже осужденных «левацких» установок: «Партия не отступит от решений XV съезда ни на шаг, отвергая всякие попытки обойти их с той же решительностью, что и троцкистскую дорожку».

Тем не менее бухаринцев на пленуме изрядно потеснили. Статья ничего не изменила в расстановке сил. Ее пафос понимали только посвященные. К осени давление на идеолога нэпа опять усилилось, пресса обсуждала «правую опасность в литературе».

Отмеченная Петровым «рецензия в “вечорке”» соответствовала общей тональности прессы. Это закономерно. Почему и нападки рецензента на авторов романа напоминали майские инвективы борцов с «правой опасностью»: не о «бывших людях» надо бы рассказывать читателям. Тему уже признали неактуальной.

Следовал рапповской установке и рецензент в журнале «Книга и профсоюзы». Он признал неуместным интерес к «бывшим» и «лишним».

Автор январского обзора в журнале «Книга и революция» поступил аналогичным образом в 1929 году. Правда, удар был нацелен не только в Ильфа и Петрова. Очевидный объект атаки – Нарбут, уже лишившийся поста директора «Земли и фабрики». И, конечно, Бухарин. В ноябре 1928 года он вынужден был отречься от своих прежних суждений. Пленум ЦК партии осудил «правый уклон».

Тогда же Бухарин демонстративно подал в отставку. Ее, впрочем, отклонили. И выступление, упомянутое Мандельштамом, адресовано было не столько «рабселькорам», сколько партийной элите. Посвященные восприняли его как откровенно антисталинское.

Бухаринский статус изменился. Потому и руководство «Вечернего Киева» сделало примечание к «Вееру герцогини»: «Редакция, помещая интересную статью т. Мандельштама, не вполне соглашается с некоторыми ее положениями»[62]62
  Вечерний Киев. 1929. 29 янв.


[Закрыть].

Наиболее известные периодические издания сочли нужным проигнорировать роман «Двенадцать стульев». Потому что критики и «ответственные редакторы» оказались в весьма сложной ситуации.

«Двенадцать стульев» – роман «антилевацкий», его направленность была очевидна. При этом разгром «левой оппозиции» считался завершенным. В разгаре – борьба с Бухариным. Значит, хвалебные отзывы неуместны. Тут уже в «правые уклонисты» попадешь. Негативные рецензии тоже нежелательны: можно оказаться «троцкистом».

Несколько опубликованных отзывов – исключения из правила. Критики и редакторы дожидались официального решения проблемы.

Мели в фарватере

Начало осени 1928 года для Ильфа и Петрова – время разочарования. Книжное издание романа не обусловило триумф соавторов. Даже наоборот. Можно сказать, что отыскали фарватер, и вдруг – мель.

Продолжение «Двенадцати стульев» стало неактуальным. Соавторы вынуждены были отказаться от замысла нового романа. Точнее, отложить реализацию. Опять же, Ильф и Петров лишились постоянного места работы. Следовало искать новое, причем срочно.

Этот период литературоведы характеризовали кратко. Так, Л. М. Яновская лишь констатировала, что Ильф и Петров ушли из редакции «Гудка». И далее сообщила: «А в ноябре 1928 г. мы видим уже обоих соавторов сотрудниками только что основанного сатирического журнала “Чудак”»[63]63
  Яновская Л. М. Указ. изд.


[Закрыть].

Действительно, положение соавторов упрочилось. Их покровителем стал редактор «Чудака». Кстати, старый знакомый – М. Е. Кольцов. Он тоже некогда был в руководстве Одукроста.

Кольцов – почти ровесник Ильфа, но как журналист некоторую известность получил еще в досоветский период. А в советский период быстро делал журналистскую карьеру, выполняя при этом секретные задания ВЧК и Совнаркома. Лично знал Сталина еще по киевской миссии 1918 года[64]64
  См.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Эпоха и судьба чекиста Бельского. – М.: РГГУ, 2016. – С. 132–133.


[Закрыть].

Вскоре Кольцов стал едва ли не самым авторитетным советским журналистом. Регулярно печатался в «Правде» и по-прежнему был связан с разведывательными службами. Исполнял весьма деликатные сталинские поручения в области формирования мирового общественного мнения.

Занимался Кольцов и организацией советской прессы. По его инициативе было, как известно, возобновлено издание популярнейшего иллюстрированного еженедельника «Огонек», закрытого с началом Гражданской войны. Новую редакцию, понятно, возглавил инициатор.

Четыре года спустя «Огонек» анонсировал публикацию романа Ильфа и Петрова в журнале «30 дней», поместив фрагмент с иллюстрациями брата «ответственного редактора»[65]65
  См.: Ильс-Петров. Гусар-схимник. Отрывок из романа Ильса-Петрова // Огонек. 1927. № 52. – С. 8–9.


[Закрыть].

Не обошлось, правда, без курьезов. Псевдонимы соавторов указаны как одна фамилия, причем с ошибкой: «Ильс-Петров».

В 1928 году «Огонек» – не только журнал. Это еще и обладающее правом выпуска книжной продукции «акционерное издательское общество».

Кольцов постоянно расширял его. «Чудак» – новый проект: «еженедельный художественный журнал сатиры и юмора».

Для нового проекта использовалось то, что осталось от прежних, нарбутовских. Кольцову разрешили ими распоряжаться. «Чудак», можно сказать, создавался на руинах отобранного у «Гудка» литературного приложения – ранее весьма популярного сатирического журнала «Смехач»[66]66
  Подробнее об этом см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории советской литературы и журналистики 1920-х – 1930-х годов. Портреты и скандалы. – М.: Форум. – С. 82–86.


[Закрыть].