Текст книги "Золотой теленок"

Фадеевская линия защиты абсурдна лишь на первый взгляд. «Писательский министр» выбрал ее сообразно правилам аппаратных баталий. Он уже получил запрос из Агитпропа и отправил туда процитированный выше документ. Но при этом, нарушив установленную очередность, еще и обратился непосредственно к Сталину.

Логика понятная. Фадеев рассматривал два варианта.

Первый – атака была лишь частью плана, утвержденного Сталиным. Тогда все предрешено, оправдываться бесполезно: генеральный секретарь ССП «попал под кампанию».

Другой вариант – «разоблачение» Ильфа и Петрова было ни с кем не согласованной инициативой Агитпропа. Тогда не исключалось, что Сталин предпочтет самостоятельно искать решение.

Фадеевская линия защиты подчеркивала нелепость обвинений. Генеральный секретарь ССП демонстрировал: вины своей не видит и все же, как положено руководителю, принял ответственность, наказал подчиненных, а если выбранная им мера взыскания недостаточна, так дважды за одну провинность не карают, значит, ему самому пришел черед быть наказанным. Однако по сталинскому, а не агитпроповскому усмотрению.

Вовсе не случайно выбран и автор для «Литературной газеты». Ермилова как литературоведа и критика не воспринимали серьезно. Одиозная фигура. Потому что его, можно сказать, специализация – доносительские статьи на любые темы. С начала 1930-х годов в литературных кругах была популярна стилизованная под частушку эпиграмма: «Странный нрав у милого, // Милый весь в Ермилова // Вечером целуется, // Утром отмежуется»[194]194
  Подробнее см.: Киянская О., Фельдман Д. «Контрреволюционного содержания басни»: Уголовное дело Николая Эрдмана, Владимира Масса и Эмиля Кроткого // Вопросы литературы. 2016. № 2. – С. 341.


[Закрыть].

Выбор такого автора указывал, что Секретариат ССП лишь решает задачу, поставленную Агитпропом. Потому и назначен, можно сказать, дежурный «разоблачитель».

Публикация «статьи, вскрывающей клеветнический характер книги Ильфа и Петрова», не могла им повредить. Ну а вдовы и дети уже получили – стараниями Фадеева – значительный гонорар. Да и осуждение романной дилогии не выглядело бы окончательным из-за ермиловской репутации.

На фадеевский ход агитпроповские функционеры ответили новым доносом. Однако адресатом был только Маленков. Ему сообщили об издании тома в юбилейной серии, затем привели характеристику романной дилогии: «В книге содержатся серьезные идейные недостатки и ошибки. Внимание авторов привлекают исключительно отрицательные, теневые стороны советской действительности того времени. Аферист Остап Бендер является главным действующим лицом обоих романов и изображен наиболее яркими красками. Он по-своему смел, изворотлив, остроумен, находчив; в то же время все люди, встречающиеся на его пути, руководители и служащие советских учреждений, жители города и деревни показаны, как примитивные и смешные обыватели. Проходимцу Бендеру легко и безнаказанно удается обманывать и одурачивать всех окружающих. Несмотря на все свои преступления и аферы, он так и остается до конца романов неразоблаченным»[195]195
  Здесь и далее цит. по: «Пошлые романы Ильфа и Петрова не издавать» // Источник. 1997. № 5. – С. 89–95.


[Закрыть].

Основные аргументы следовали далее. Агитпроповские функционеры утверждали: «В романе приводятся ругательства врагов советского строя по адресу великих учителей рабочего класса».

Были и примеры. Указывалось, что на жалобы служащего, уволенного по результатам «чистки», некоторые его «знакомые сочувственно отвечали: “Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс”».

Нет нужды спорить, «контрреволюционна» ли такая шутка в контексте повествования. Важно, что раньше она не вызывала цензорских возражений. Тем не менее агитпроповские функционеры утверждали: «Пошлыми остротами и анекдотами пестрит вся книга Ильфа и Петрова».

Далее же переходили к сути. Речь шла о неповиновении: «В декабре 1947 года издательство “Советский писатель” обращалось в Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) с просьбой разрешить включить в юбилейную серию “Библиотека избранных произведений советской литературы” книгу сатирических романов И. Ильфа и Е. Петрова. Издательству было тогда рекомендовано не переиздавать романы “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок”».

Значит, игнорировал Ярцев «рекомендацию». Издательское руководство «не посчиталось с этим указанием и выпустило романы. Книга вышла без предисловия, без каких бы то ни было критических замечаний по поводу содержания романов. Более того, в биографической справке, напечатанной в конце книги, романы “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок” без всяких оговорок объявляются любимыми произведениями советских читателей».

Полемика с Фадеевым переходила в решающую фазу. Указано было, что Агитпроп «считает меры, принятые Союзом писателей в связи с выходом книги Ильфа и Петрова, недостаточными. В постановлении Союза писателей ничего не говорится об ответственности за эту ошибку директора издательства т. Ярцева».

Констатировалось, что он не впервые проявлял строптивость. Отсюда и вывод: «В связи с тем, что директор издательства “Советский писатель” т. Ярцев, несмотря на неоднократные предупреждения, не обеспечил улучшение работы издательства, Отдел пропаганды вносит предложение освободить его от работы и поручить Союзу писателей внести в ЦК ВКП (б) на утверждение кандидатуру нового директора издательства».

Не Ярцев был главным объектом атаки. Агитпроп настаивал: «Одновременно следует указать Секретариату Союза писателей (т. Фадееву) на грубую ошибку, допущенную Секретариатом, принявшим постановление о включении романов Ильфа и Петрова в юбилейную серию».

Увольнение директора издательства ССП демонстрировало бы, что Фадеев не может защитить подчиненных. И это унизило бы «писательского министра». А еще документально фиксировалось бы, что он должен подчиняться Агитпропу. Оба решения воспроизводились в приложенном к докладной записке проекте постановления Секретариата ЦК ВКП (б) «О грубой ошибке издательства “Советский писатель”».

Такое постановление не было принято. Сталин выбрал компромисс.

Директор издательства сохранил тогда должность. Его отстранения Агитпроп добивался еще полгода. Но Ярцев и позже не лишился фадеевского покровительства. Зато «писательский министр» должен был лично руководить процедурой унизительного «покаяния» в прессе.

19 февраля 1949 года «Литературная газета» опубликовала редакционную статью по теме, предусмотренной агитпроповской докладной запиской. Заголовок, впрочем, был несколько изменен: «Серьезные ошибки издательства “Советский писатель”»[196]196
  См.: Серьезные ошибки издательства «Советский писатель» // Литературная газета. 1949. 19 февр.


[Закрыть].

Характеристика издательской деятельности не вовсе негативна. Признавалось, что были и удачи. А «серьезные ошибки» соотносились – в первую очередь – с формированием юбилейной серии. Решение составителей в ряде случаев «вызвало у читателей законное недоумение».

Особенно досталось романной дилогии. Так, сказано: «В центре обоих произведений – образ Остапа Бендера, “великого комбинатора”, как называют его авторы, ловкого жулика, стяжателя. Тогдашняя идейная незрелость молодых писателей сказалась в том, что они любуются “героем”, пытаются сделать его интеллектуально выше окружающих. С этой целью они принизили, оглупили советских людей».

Но оборот «тогдашняя незрелость» все же обнадеживал. Следовало отсюда, что позже авторы дилогии стали «зрелыми» и вполне справедливо их признали классиками советской литературы. Таков был и вывод: «За годы сталинских пятилеток серьезно возмужали многие наши писатели, в том числе Ильф и Петров. Никогда бы не позволили они издать сегодня без коренной переработки два своих ранних произведения».

Сталин все-таки не позволил Агитпропу объявить Ильфа и Петрова «контрреволюционерами». Именно этот итог оказался нежелательным. Вот почему и «ошибки издательства “Советский писатель”» были признаны лишь «серьезными», а не «грубыми».

Посттравматический синдром

Точно уже не определить, почему Сталин удовольствовался полумерами. Не позволил Агитпропу довести антифадеевскую интригу до чаемого завершения, но и не пресек ее.

Зато можно указать одну из причин, в силу которой агитпроповские функционеры сочли удобным предлогом атаки переиздание романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Шутки Ильфа и Петрова, допустимые на рубеже 1920-х – 1930-х годов, стали явно крамольными.

Современники понимали специфику перемен. Так, еще Лурье отмечал, что из наследия Ильфа и Петрова более всего интересовала читателей история «подозрительного “свободного художника и холодного философа” Остапа Бендера, не желавшего строить социализм и попытавшегося даже бежать за границу. А бегство за границу (да еще с отягощающей вину политической мотивировкой, цинично провозглашенной “великим комбинатором”: “Ну что ж, адье, великая страна. Я не хочу быть первым учеником… Меня как-то мало интересует проблема социалистической переделки человека в ангела и вкладчика сберкассы…”) уже с 1934 года каралось высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией имущества. Правда, в 1930 году, к которому относится действие “Золотого теленка”, то же преступление наказывалось совсем не так строго: принудительными работами, или заключением на срок до 6 месяцев, или даже штрафом в 500 рублей (ст. 98 УК редакции 1926 г.), но советские законы и в жизни, и в литературе имели тенденцию к обратному действию»[197]197
  См.: Лурье Я. С. Указ. соч. – С. 209.


[Закрыть].

Изменились пределы допустимого в литературе. Этим агитпроповские функционеры и воспользовались. Формально – были правы. Вот Сталин и не пресек интригу сразу же.

Не все рассчитал Фадеев, положившись на осторожность и опыт сотрудников издательства «Советский писатель». Как отмечено Лурье, сделать безобидными «романы Ильфа и Петрова, придать им черты правильной и дозволенной сатиры, расчищающей “путь к нашему святому и блестящему коммунистическому будущему”, стало теперь, когда авторов не было на свете, совсем уж невозможно»[198]198
  Там же.


[Закрыть].

Романная дилогия Ильфа и Петрова не только деактуализовалась политически. Оказалась вредной – с пропагандистской точки зрения. Прямые инвективы в адрес знаменитых соавторов были до поры неуместны, однако направление и границы очередного «переосмысления» четко обозначала «Литературная газета». Все негативные оценки надлежало объяснять «незрелостью»[199]199
  См., напр.: Горбатов Б. О советской сатире и юморе // Новый мир. 1949. № 10. – С. 215–216.


[Закрыть].

Судьба же дилогии была решена еще в 1948 году. Ее – формально – не объявили «антисоветской», но переиздания исключались. Более того, библиотеки получили негласное указание: из каталогов изъять библиографические карточки, относящиеся к романам Ильфа и Петрова, а книги не выдавать читателям[200]200
  Сообщено К. М. Долговым.


[Закрыть].

После смерти Сталина негласный запрет отменили не вскоре. Агитпроп был против, да и многие литературные функционеры не желали вот так запросто дезавуировать постановление Секретариата ССП. Даже и явочным порядком нарушить его.

Сторонником переиздания дилогии был классик советской литературы – К. М. Симонов. Зато на стороне противников оказался его давний приятель, А. А. Сурков, ставший в 1954 году «писательским министром».

Что Сурков думал о романной дилогии – неизвестно. Высказывался же публично так, как положение обязывало. К примеру, на собрании партийной организации московских литераторов в июне 1954 года[201]201
  Здесь и далее цит. по: Улучшить идейно-воспитательную работу среди писателей. На собрании партийной организации московских литераторов // Литературная газета. 1954. 15 июн.


[Закрыть].

Он четко обозначил свою оценку симоновской инициативы. Признавая Ильфа и Петрова талантливыми писателями, воспроизвел инвективы 1948–1949 годов. По Суркову, романную дилогию «можно назвать путешествием Остапа Бендера в страну дураков. Герой – авантюрист и тунеядец, не встречая сопротивления, как горячий нож в масло входит в описываемую авторами жизнь. А ведь идейные аферисты встречают сопротивление со стороны советского общества».

Отсюда следовало, что сурковское противодействие новой публикации романов – тоже «сопротивление со стороны советского общества». Получалось: именно читатели уже не приемлют историю «путешествия Остапа Бендера в страну дураков», поэтому глава ССП на их стороне.

Однако политическая ситуация менялась. В феврале 1956 года на XX съезде партии новый лидер – Н. С. Хрущев – инкриминировал прежнему многочисленные преступления.

Хрущевский доклад считается символом новой эпохи. Так называемой «оттепели».

В итоге Симонову удалось добиться снятия негласного запрета. С его предисловием романная дилогия была вновь опубликована издательством «Художественная литература» в 1956 году и позже многократно переиздавалась[202]202
  Здесь и далее цит. по изд.: Симонов К. Предисловие // Ильф И. А., Петров Е. П. Двенадцать стульев. Золотой теленок. – М.: Правда, 1987. – С. 5–18.


[Закрыть].

Разумеется, Симонов не оспорил недавние оценки непосредственно. Такой возможности не было в принципе. И все же современники угадывали полемику в подтексте рассуждений о дилогии: «Отошло в прошлое многое из того, что осмеяно в этих романах, канули в небытие некоторые из выведенных в них типов, но самые книги Ильфа и Петрова не устарели и не утратили своей силы и прелести. Пользуясь критической терминологией, о них можно сказать, что они прошли проверку временем, а говоря проще – их по-прежнему читают и любят».

Далее Симонов конкретизировал аргументацию. Настаивал: «Чтобы любить эти книги, у читателей есть достаточно оснований. Прежде всего, они написаны людьми, любившими все то, что мы любим, и ненавидевшими все, что мы ненавидим, людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма. Кроме того, это книги талантливые и, наконец, очень смешные».

Развернутой была и характеристика писательской биографии соавторов. Акцентировалось, что оба начинали и продолжали как советские журналисты: «Илья Ильф и Евгений Петров писали свой первый роман, засиживаясь по вечерам в редакции газеты “Гудок”, где они работали в те годы в качестве литературных сотрудников в отделе читательских писем, рабкоровских заметок и фельетонов. Их литературный путь – от построенных на безбрежном рабкоровском материале сатирических заметок в “Гудке” к “Двенадцати стульям” и “Золотому теленку” и от этих романов к сотрудничеству в “Правде” в качестве авторов десятков фельетонов, блестящих по форме и полновесных по силе наносимых ими ударов, – путь естественный, целеустремленный. Что бы ни писали Ильф и Петров, вся сила их сатирического дарования была отдана борьбе с пережитками прошлого, борьбе с миром тупости, косности и стяжания».

Симонов отнюдь не случайно отметил, что после издания «Золотого теленка» соавторы – сотрудники «Правды». Это политическая оценка, понятная современникам: никаких претензий к Ильфу и Петрову в связи с романом не было, иначе их не взяли бы в штат главной партийной газеты.

Не обошлось, конечно, без критических замечаний. Разумеется, признанных малозначительными. Так, Симонов утверждал, что Ильф и Петров не вполне точно следуют логике характера Бендера, описывая попытки «великого комбинатора» расстаться с миллионом, однако финальные эпизоды романа компенсируют подобного рода недостатки: «Этот финал великолепен по своей закономерности!»

Когда упрек был полностью компенсирован, Симонов перешел к чужим замечаниям. Осведомленные современники угадывали адресатов: «Случается так, что, разбирая сатирические произведения, у нас в критике немало внимания уделяют сравнительному подсчету количества отрицательных и положительных персонажей и на этой основе порою делают выводы, чем дальше идущие, тем более далекие от существа дела. Ибо разнообразие сатирических приемов неисчерпаемо, а существо дела – острота, направленность и сила сатиры – зависит не от количества черной и белой краски, пошедшей на ее создание, а прежде всего от авторского отношения к вещам и людям, описанным в книге».

Отсюда с необходимостью следовало, что недавние оценки романной дилогии уже неуместны. Симонов о них и не упоминал. Он постулировал: «Авторы “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка” стоят в своих романах на позиции ясной и недвусмысленной. Они не декларируют на каждой странице свою любовь к советскому строю и советскому образу жизни, но чувством этой любви проникнута каждая страница их книг. Они по-хозяйски подсмеиваются над тем, что смешно, над слабостями, нескладицами, издержками нашего роста, но со всей сатирической яростью обрушиваются на родимые пятна старого общества и здесь, как правило, бескомпромиссны и беспощадны».

Далее тезисы уточнены. Симонов последовательно отвергал все адресованные авторам дилогии обвинения в дискредитации «советского образа жизни»: «Большинство персонажей романов Ильфа и Петрова – это полипы, облепившие с разных сторон корабль идущего в будущее социализма. Этот социально обреченный мирок полипов и есть основной предмет внимания сатириков. Они показывают при этом и те места, те гнезда и щели, где легче всего укореняются колонии паразитов. Однако мы все время чувствуем, что этот мирок полипов – именно мирок, а существует большой настоящий мир, при каждом решительном столкновении с которым мирок полипов несет урон, терпит неизбежное поражение».

Как известно, в 1956 году шестикратный лауреат Сталинской премии К. М. Симонов – один из секретарей ССП и главный редактор журнала «Новый мир». Не только советский классик, но также влиятельнейший литературный функционер. И если переиздание романной дилогии свидетельствовало, что негласный цензурный запрет отменен, то вступительная статья указывала: Ильфу и Петрову возвращен прежний статус.

Кроме того, статья определяла направление литературоведческих штудий. Посредством умолчания Симонов обозначил, какие проблемы следует в дальнейшем игнорировать. Так, вне сферы внимания оказались все обвинения, что формулировались по инициативе Агитпропа восьмью годами ранее.

Сходного рода задача в 1929 году решалась посредством статьи Тарасенкова, опубликованной «Литературной газетой». Псевдорецензия на второе книжное издание «Двенадцати стульев» указывала, что все прежние упреки, адресованные Ильфу и Петрову, утратили актуальность. Их словно бы и не формулировали в периодике. Это, как уже отмечалось выше, была директива, сразу усвоенная критиками.

Тарасенковская псевдорецензия – результат договоренности на высшем партийного уровне. Вот и симоновская вступительная статья была там же согласована. Агитпропу вновь пришлось отступить. Переиздание романной дилогии непосредственно соотносилось с хрущевской концепцией так называемой «оттепели».

Романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» вновь оказались картой в политической игре. Хрущев негласно, однако последовательно дезавуировал пропагандистские кампании послевоенной эпохи. Чем и воспользовался Симонов. Достаточно удобным оказался предложенный им компромисс: читателям возвращено наследие Ильфа и Петрова, их прежний статус вновь бесспорен, это соответствует политическим установкам «оттепели», агитпроповские же инвективы не опровергнуты непосредственно, их словно бы не было, значит, авторитет руководства – партийного и писательского – опять вне сомнений.

Так и повелось. Литературоведы доказывали, что Ильф и Петров всегда пропагандировали именно «советский образ жизни».

Доказывали регулярно. Словно бы шел спор с кем-то. И на самом деле спорили, только оппонентов не называли. Вели полемику с критиками 1920-х – 1930-х годов, опровергали сказанное в связи с переизданием романов в юбилейной серии. Опять утверждали Ильфа и Петрова в статусе классиков советской литературы.

Меж тем читатели воспринимали романы по-своему. Ориентируясь на сказанное там.

Итог был парадоксален. Уже к началу 1960-х годов Ильф и Петров – советские классики антисоветской литературы.

Рисунки Ильи Ильфа и Евгения Петрова к роману «Золотой теленок»