Текст книги "Золотой теленок"

Расстрельные приговоры были. Но, по решению правительства, вместо смерти – лагерный срок. Такая замена интерпретировалась прессой как проявление гуманности. Позже – еще и дальновидности. Инженерам создали в неволе условия, позволявшие решать сложные технические задачи. Вскоре освободили – как искупивших вину «ударным трудом».

Преследование «уклонистов» тоже завершилось без особой жестокости. Да, Рыков лишился должности председателя СНК, из Политбюро ЦК ВКП (б) он был выведен, оказались вне административной элиты и другие сталинские оппоненты. Но обошлось без карательных мер, предусмотренных уголовным законодательством. Даже партбилеты сохранили те, кто публично отрекались от прежних взглядов и недавних единомышленников.

Это опять же интерпретировалось как проявление гуманности советского руководства. Согласно утверждениям генсека, оппозиция более не существовала.

Подчеркнем, что исследователи оспорили такие интерпретации судебного процесса и пропагандистских кампаний. Характерны с этой точки зрения выводы Флейшмана. В монографии, цитировавшейся выше, отмечено, что «действительной целью эффектной судебной инсценировки было не исправление правосудия, но симуляция общенародного единодушия, атмосферы гражданского экстаза, – безотносительно к содержанию вызывающих ее лозунгов»[160]160
  См.: Флейшман Л. Указ. соч. – С. 43.


[Закрыть].

Цели маневра конкретизировал и Хлевнюк – в упоминавшейся выше монографии. Согласно его осмыслению, «Сталин пока не хотел и не мог идти на более решительные меры. Все провокации и “разоблачения” этого периода преследовали сравнительно скромные цели: создать условия для окончательного подавления оппозиции, запугать всех недовольных и колеблющихся»[161]161
  См. Хлевнюк. Указ. соч. Там же.


[Закрыть].

Запугать удалось. Вышедшие на свободу «вредители» и сохранившие партбилеты «уклонисты» стали, по сути, заложниками. Им в любой момент могли припомнить былые прегрешения, а заодно и новые инкриминировать. Так что уцелевшим надлежало демонстрировать не просто лояльность – покорность. Конфликты исключались, планы дальнейшей социальной реализации утратили актуальность. В общем, тупик.

Новая редакция финала соответствовала этим настроениям. Подчеркнем еще раз: Бендер не описывает свои планы, а констатирует, что дальше не жизнь – выживание. Надежд уже нет. Безысходность, тупик. Что и отражает упоминание о дворнике.

Оптимизм исключен. Меж тем Луначарский намекал, что самый обаятельный герой дилогии может и должен измениться – «при гигантской очищающей силе революционного огня».

Луначарский давал совет Ильфу и Петрову. Но они так и не принялись за новый роман, где великий комбинатор оказался бы «строителем нового будущего».

Отметим, что в журнальной публикации изменена последняя фраза новой редакции финала. Бендер заявляет, что «переквалифицироваться» ему придется «в управдомы».

Это воспроизведено в первом книжном издании. Аналогично – в последующих. Нет оснований полагать, что изменения внесены по инициативе Ильфа и Петрова. Они свою точку зрения в рукописи высказали. Там финал трагический.

Инициатива замены была редакторская. Прагматика – убрать трагический пафос, который мог бы обусловить сочувствие к проигравшему, но по-прежнему обаятельному герою.

Для этого последняя фраза романа была заменена другой, взятой из финальной главы первой редакции. Той, где сказано про управдома. Вот так исчезло значимое упоминание о дворнике, символизировавшее окончательное поражение. Получилось, что Бендер планирует новые аферы – на бюрократическом уровне. Ильф и Петров, согласно рукописи, не это имели в виду.

Поставив задачу подготовки текстологически корректного издания, мы воспроизвели тот вариант последней фразы, который фиксируется беловой рукописью. Что и отражает книга, впервые опубликованная в 2000 году издательством «Вагриус»[162]162
  См. Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. / Первый полный вариант романа. Подготовка текста и вст. ст. М. Одесского и Д. Фельдмана. – М.: Вагриус, 2000. – С. 380. Ср.: Ильф И., Петров Е. Золотой теленок / Авторская редакция. Составление и комментарии А. И. Ильф. – М.: Текст, 2003. – С. 352. В этом издании последняя фраза воспроизведена не по рукописи. Допустимо, что причина – случайная ошибка.


[Закрыть].

Уместно подчеркнуть: мы воспроизвели решение Ильфа и Петрова. Мнение редакторов-цензоров, готовивших прежние издания, не учитывали.

Похождения эпиграфа

Принято считать, что выбор эпиграфа соотнесен с основной идеей художественного произведения. Или же той его части, которую предваряет. Стало быть, подразумевается некая установка, важная для читательского понимания.

Такое мнение, складывающееся хотя бы при освоении школьного курса словесности, обычно не аргументируется. Меж тем эпиграф не всегда непосредственно относится к содержанию художественного произведения. Характерный пример – впервые изданный в 1922 году роман И. Г. Эренбурга «Жизнь и гибель Николая Курбова»[163]163
  См.: Эренбург И. Жизнь и гибель Николая Курбова. – М: Новая Москва, 1923. – С. 3.


[Закрыть].

Роман предваряют два эпиграфа. Первый – формула решения квадратного уравнения, второй – строка из уличной песни:

Цыпленки тоже хочут жить.

Анализируя историю романа уже на исходе XX века, Б. Я. Фрезинский утверждал, что смысл каждого эпиграфа не был важен современникам автора. Даже те, кто не освоили курс алгебры, или же напрочь забыли освоенное, не искали разъяснений в учебниках. Ориентировались на школьное представление о писательских подсказках. Коль скоро любая математическая формула внеэмоциональна, а песня с необходимостью подразумевает эмоциональное восприятие, – значит, подсказано читателям: роман – про сочетание несочетаемого[164]164
  См., напр.: Фрезинский Б. Я. Роман о чекисте, пустившем себе пулю в лоб//Эренбург И. Г. Жизнь и гибель Николая Курбова. Любовь Жанны Ней. – М.: Текст, 2002. – С. 483–485.


[Закрыть].

Расхожее мнение о методах и адресатах писательской подсказки оспорил С. Д. Кржижановский. Его статья «Искусство эпиграфа» написана во второй половине 1930-х годов[165]165
  Кржижановский С. Д. Искусство эпиграфа // Кржижановский С. Д. Страны, которых нет. – М.: Радикс, 1994. – С. 42.


[Закрыть].

Согласно Кржижановскому, эпиграф не обязательно рассчитан на восприятие так называемого массового читателя. Порою это «средство общения между писателями одной школы или хотя бы сходной тенденции».

Идеи Кржижановского стали популярными сравнительно недавно. В 1930-е годы было господствующим мнение, согласно которому эпиграф – подсказка читателям. Намек.

Отметим, что в «Двенадцати стульях» Ильф и Петров обошлись без такого рода намеков. А в «Золотом теленке», как известно, есть эпиграф. И у него весьма запутанная история[166]166
  Подробнее см.: Одесский М.П, Фельдман Д.М, Похождения эпиграфа: По материалам комментария к первому полному изданию романа И. А. Ильфа и Е. П. Петрова «Золотой теленок» // Солнечное сплетение. Иерусалим – Москва 2002. № 1/2 (20/21). – С. 124–131.


[Закрыть].

Начнем с рукописи. Титульный лист отпечатан на машинке:

«ИЛЬЯ ИЛЬФ, ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ

ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК

РОМАН

ПЕРЕХОДЯ УЛИЦУ, ОГЛЯНИСЬ ПО СТОРОНАМ

(ПРАВИЛО УЛИЧНОГО ДВИЖЕНИЯ)».

Как выше отмечалось, титульный лист отпечатан не ранее осени 1930 года. Значит, соавторы тогда указали, что эпиграф относится ко всей будущей книге – в целом. Какой-либо другой вывод здесь неуместен. Равным образом, нет оснований сомневаться: Ильф и Петров обозначили, что «правило уличного движения» важно для понимания «Золотого теленка».

В журнале эпиграфа нет. И можно было бы предположить, что такое решение обусловлено редакторской привычкой – экономить объем номера. Но в архивном экземпляре рукописи нет предисловия, а при журнальной публикации оно появилось. Значит, соображения экономии тут ни при чем.

На исходе декабря 1932 года издательство «Федерация» выпустило вторую книгу романной дилогии. В ней есть предисловие, а эпиграфа нет.

Полгода спустя в издательстве «Советский писатель» завершилась подготовка новой публикации. Роман пользовался успехом: тираж был увеличен почти вдвое по сравнению с книгой, выпущенной «Федерацией».

В новом издании книга опять начинается авторским предисловием. А за ним – эпиграф:

«Переходя улицу, оглянись по сторонам

(Правило уличного движения)»

Значит, эпиграф относится к тексту, следующему за предисловием. И предваряет роман в целом. Решение то же, что в рукописи. Намерение авторов понято.

15 сентября 1934 года было подписано к печати очередное издание романа. Тираж вскоре напечатали. Эпиграф переместился. Он уже не предварял роман в целом:

«ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭКИПАЖ “Антилопы”

“Переходя улицу, оглянись по сторонам”

(Правило уличного движения)

Глава I

О ТОМ, КАК ПАНИКОВСКИЙ

НАРУШИЛ КОНВЕНЦИЮ».

Значит, «правило уличного движения» относится лишь к первой части романа. Странное решение.

Его странность заметна не сразу. Она выявляется, когда читатель видит: лишь первая часть романа снабжена эпиграфом.

Обычно так не делается. Если уж поставлен эпиграф к одной части, остальные оформляют аналогичным образом. Правил, разумеется, нет, авторский произвол не ограничен, однако есть традиция. Вот и получается, что Ильф и Петров решили ею пренебречь именно в 1934 году. Ну а после композиция романа не менялась.

В 1938 году напечатан второй том собрания сочинений Ильфа и Петрова. Роман «Золотой теленок» в эту книгу включен. Эпиграф там – лишь к первой части.

Следующее – пятитомное – собрание сочинений Ильфа и Петрова было напечатано в 1961 году. Оно не раз переиздавалось в постсоветскую эпоху. Роман «Золотой теленок» в эти издания включен. Положение эпиграфа прежнее. Но эта странность не объясняется в примечаниях[167]167
  Здесь и далее цит. по изд.: Ильф И., Петров Е. Собр. соч. В 5 т. Т. 2: Золотой теленок. Рассказы. Очерки. Фельетоны / Коммент. А. Вулиса, Б. Галанова. – М.: Худ. лит. 1961. – С 422–438.


[Закрыть].

Да и примечаний как таковых нет. Вместо них – своего рода послесловие, где рассказано об истории создания и публикации «Золотого теленка», прототипах некоторых героев и так далее.

Сообщается, в частности, что после журнальной публикации «Золотой теленок» издавался весьма часто – как на родине авторов, так и за границей. На русском языке «при жизни Ильфа и Петрова вышло восемь отдельных изданий романа».

Заканчивается же послесловие указанием источника новой публикации. Правда, указан он не вполне ясно: «Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, том II, “Советский писатель”, М. 1938, сверенному со всеми предшествующими изданиями. Подготовка текста проведена Е. М. Шуб».

Что за различия выявлены при сверке «со всеми предшествующими изданиями», учтены ли они? – сведений нет. Зато критерий выбора источника понятен. Издание, выпущенное в 1938 году, считалось наиболее репрезентативным, потому как было последним из прижизненных. Значит, по традиции советской текстологии, с наибольшей полнотой отражающим «последнюю авторскую волю».

Допустим, все упомянутые выше блуждания эпиграфа обусловлены волей авторов. Предположим, других факторов не было.

Итак, авторы вынесли эпиграф на титульный лист рукописи. Воля выражена ясно: «правило уличного движения» относится ко всему тексту романа.

Потом Ильф и Петров решили, что в журнальной публикации не нужен эпиграф. Также сочли его лишним в первом книжном издании.

На том, правда, не остановились. Решили, что во втором книжном издании эпиграф будет находиться за предисловием. Следовательно, предварять роман в целом.

Затем – принципиально новое волеизъявление. Готовя третье книжное издание, соавторы решили, что эпиграф годится лишь для первой части, а к роману в целом не подходит.

Если все сказанное о последовательности свободных волеизъявлений соответствует истине, надлежит констатировать: Ильф и Петров за три года не смогли уяснить, нужен ли в романе эпиграф, а если да, то где же ему находиться. Вот и перебирали варианты.

Желающим оставляем возможность доказывать правомерность такого вывода. С нашей же точки зрения уместен другой: авторской воле не соответствовали и отказ от эпиграфа, и его перемещения.

Следовательно, все это соответствовало воле цензоров. Другой вопрос, почему же им не нравилось «правило уличного движения».

Тема организации уличного движения не была запретной. Кампания так называемой реконструкции Москвы активизировалась на рубеже 1920-х – 1930-х годов и в столичной периодике обсуждалась постоянно. Ильф и Петров участвовали в обсуждении. Например, их очерк «Меблировка города» напечатан под псевдонимом Ф. Толстоевский в двадцать первом номере еженедельника «Огонек» за 1930 год[168]168
  Здесь и далее цит. по: Ильф И. А., Петров Е. П. Меблировка города // Ильф И. А., Петров Е. П. Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска: Рассказы, фельетоны, очерки, пьесы, сценарии / Составление, подготовка текста, вст. ст., комментарии М. З. Долинского. – М.: Книжная палата, 1989. – С. 183–184.


[Закрыть].

Речь там именно о правилах уличного движения. И начинается очерк почти так же, как первая глава романа «Золотой теленок»: «Пешехода надо любить. Его надо лелеять и по возможности даже холить».

В очерке характеризуются административные «перегибы». Столичная администрация обеспечивала только расширение и ремонт проезжей части, – соответственно, Ильф и Петров иронизировали: «По справедливости, площадь московских улиц следовало бы переделить заново. Двум миллионам пешеходов предоставлены только узкие полоски, асфальтовые тесемки тротуаров, а пяти тысячам авто отданы довольно широкие мостовые. Между тем, при существующих пропорциях следовало бы поступить наоборот – отдать мостовые пешеходам, а машинам предоставить тротуары. Это, конечно, крайняя точка зрения, приближающаяся к шутке. Но в ней есть сладчайшая капля истины, заключающаяся в том, что пешеходов надо уважать, ибо они составляют далеко не худшую часть человечества».

Согласно Ильфу и Петрову, «далеко не худшую часть человечества» городские администраторы не только притесняют в угоду автомобилистам. Еще и обирают – посредством штрафных санкций. А рэкет такого рода обосновывают ангажированные литераторы. Они изображают пешеходов «каким-то диким стадом, отдельные представители которого только и думают, как бы поскорее попасть под колеса автомобиля. В соответствии с этим ложным представлением многие муниципальные перегибщики и головокруженцы не так давно охотились на пешеходов, как на бекасов. То один, то другой пешеход, сошедший с тротуара на мостовую, падал жертвой милиции движения. Он уплачивал четвертак штрафа и, жалко улыбаясь, спрашивал: “Где же мне прикажете ходить?” Милиционер принимался объяснять, что ходить следует по тротуару, но, взглянув на тротуар, по которому лавой текли граждане, безнадежно взмахивал рукой. Однако четвертака не отдавал».

Понятно, что оборот «перегибщики и головокруженцы» отсылал читателя к памятной статье генсека. Ну а пресловутый четвертак – двадцать пять копеек, то есть четверть рубля, – не такая уж малая сумма тогда. Почти что стоимость обеда в неплохой городской столовой.

Ильф и Петров смягчили инвективу, указав, что в Москве взялись наконец за решение проблем не только автомобильного движения. Однако сути оговорка не меняла: столичные администраторы вспомнили о пешеходах только летом 1930 года, тогда как штрафы по-прежнему взимались и надлежащих условий все еще не было.

Недостатки обсуждалась не только авторами очерков и фельетонов. Так, еще в 1926 году московское издательство «Вопросы труда» выпустило книгу М. Г. Диканского «Проблемы современных городов»[169]169
  Здесь и далее цит. по: Диканский М. Проблемы современных городов. – М.: Вопросы труда, 1926.


[Закрыть].

Диканский ссылался на парижский опыт. Как пример была приведена выдержка из распоряжения префекта, относившаяся именно к пешеходам. Им полагалось «не читать газет и писем, переходя улицу, и не вести разговоров».

Формулировались для пешеходов и правила движения по проезжей части. В частности, пересекать улицу полагалось «не по диагонали, а под прямым углом, перпендикулярно к тротуару».

Требования были обоснованы. Префект объяснил: нужно «двигаться под прямым углом», чтобы «сократить до минимума пребывание на мостовой».

Определен был и порядок действий. Прежде чем стать на проезжую часть, пешеходу надлежало посмотреть налево, а затем, «дойдя до середины улицы, оглянуться в противоположную сторону».

Таков был и порядок действий, определенный советскими «Правилами уличного движения» в 1930 году. Равным образом, раньше и позже. Для пешехода он не менялся: надлежало, «прежде чем переходить проезжую часть улицы, убедиться в полной безопасности (сначала посмотреть влево, а дойдя до середины улицы, посмотреть вправо)».

Диканский отметил, что аналогичным образом формулировались правила во всех странах. Разумеется, с левосторонним уличным движением. Порядок действий не менялся.

Никогда правило уличного движения так не формулировалось, как в эпиграфе к «Золотому теленку»: «Переходя улицу, оглянись по сторонам». Опасна такая формулировка.

Последовательность действий не описана. А это принципиально: если сначала посмотреть направо, заметен лишь встречный поток движения по отдаленной от пешехода уличной стороне, тогда как наиболее опасная – ближайшая к нему – остается вне поля зрения.

Разумеется, Ильф и Петров знали, как формулируется базовое правило. Если б запамятовали, так уличные плакаты напомнили бы. Как известно, они тогда часто попадались на глаза в центре Москвы.

Тем не менее Ильф и Петров исказили общеизвестную формулировку. Тут редактор мог бы и поправить авторов, если б важна была точность. Не поправил. Удалил эпиграф. И это, конечно же, обусловлено политическим контекстом.

Эпиграф напоминал посвященным, что почти три года Ильфу и Петрову приходилось то и дело «оглядываться». В зависимости от ситуации. «Налево», потом «направо», и опять, и снова. Ну а началась редакционная подготовка к публикации романа, когда понятия «левый» и «правый» утратили прежний смысл – политический.

Соавторы маскировали намек, избегая определений «налево» и «направо». Однако эпиграф был удален именно потому, что в редакции журнала поняли аллюзию.

Бесспорно, Ильф и Петров были уверены в допустимости шутки. Актуальному политическому контексту она не противоречила. На XVI съезде партии Сталин, последовательно дискредитировавший свое недавнее окружение, объяснял делегатам, что «левые оппозиционеры» выражают точку зрения «правых уклонистов». Привел даже пословицу, якобы придуманную рабочими: «Пойдешь налево, – придешь направо».

Неизвестно, то ли Ильф и Петров спорили с журнальным редактором или цензором, то ли ссылались на генсека, В любом случае цензорские опасения были актуальны и год спустя, когда роман готовило к выпуску издательство «Федерация».

Лишь при подготовке третьей публикации в «Советском писателе» Ильф и Петров добились, чтобы эпиграф был. Но поставлен он за предисловием «От авторов».

Конечно, в рукописи Ильф и Петров указали, что «правило уличного движения» предшествует всей книге, а предисловие – составная часть ее. Однако при таком решении суть намека, ранее удаленного, была бы очевидна. Редакция нашла компромисс: эпиграф, можно сказать, заслонен. Не сразу заметен.

Когда роман вторично готовился к выпуску, редакция опять сочла, что аллюзия слишком опасна. Но возникла другая опасность: в предыдущем издании эпиграф был, снять его – значило привлечь внимание к уже допущенной оплошности.

Соответственно, найден очередной компромисс. «Правило уличного движения» не удалено, а перемещено – к первой части романа. Глава, ее открывающая, начинается рассуждением о пешеходах, чем хотя бы отчасти мотивировано изменение композиции. Цензоры и редакторы упрятали эпиграф еще дальше, чем в третьей публикации.

Характерно, что Ильф и Петров не маскировали цензурный произвол. Протест выразили, оставив две части романа без эпиграфов. Логика композиции была нарушена, однако в дальнейшем на это мало кто обращал внимание.

Решая задачу текстологически корректного издания романа, мы поместили эпиграф до предисловия. Такое решение, подчеркнем еще раз, обусловлено тем, что Ильф и Петров изначально обозначили в рукописи: «правило уличного движения» предваряет всю книгу.

Разумеется, похождения эпиграфа – лишь один из примеров цензурного произвола. На том борьба цензоров с Ильфом и Петровым не завершилась.

Лейтенантовы дети

Как выше отмечено, в первой главе романа Ильф и Петров вернулись к проблеме уличного движения. Той, что была заявлена в очерке «Меблировка города».

Но описанные в очерке и романе мытарства – специфика московская. Соавторы подчеркнули: «И только в маленьких русских городах пешехода еще уважают и любят. Там он еще является хозяином улиц, беззаботно бродит по мостовой и пересекает ее самым замысловатым образом в любом направлении».

Арбатов, где начинается действие романа, не похож на Старгород и «уездный город N». Он сверкает золотом древних церковных куполов. Правда, оно уже «облезлое».

Это общая для всех городов примета советской эпохи. А местная достопримечательность – «белые башенные ворота провинциального кремля».

Советские реалии постепенно теснят досоветские. Так, хранилище картофеля – «церковный подвал».

Л.М. Яновская в цитировавшейся выше монографии отметила, что период завершения рукописи «Великого комбинатора» близок к одной из журналистских командировок Ильфа и Петрова. Летом 1929 года соавторы побывали в Ярославле[170]170
  См.: Яновская Л. М. Указ. соч. – С. 74.


[Закрыть].

Ильф и Петров об этом городе написали очерк. Он был опубликован журналом «Чудак» в тридцать седьмом номере[171]171
  См.: Ильф И. А., Петров Е. П. Ярославль перед штурмом // Ильф И. А., Петров Е. П. Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска: Рассказы, фельетоны, очерки, пьесы, сценарии /Составление, подготовка текста, вст. ст., комментарии М. З. Долинского. – М.: Книжная палата, 1989. – С. 130–132.


[Закрыть].

Допустимо, что Арбатов отчасти похож и на Саратов, как утверждают некоторые исследователи. Но, пожалуй, больше сходства с Ярославлем. По таким критериям, как обилие церквей и наличие кремля. Это, кстати, отметил и М. З. Долинский[172]172
  Там же. – С. 451.


[Закрыть].

Впрочем, процедуры выявления прототипов – героев или городов – лишь тогда интересны, когда очевидно: авторы добивались узнавания. Применительно к Арбатову такие намерения неочевидны. Вернемся к сюжету.

Нет сведений, откуда и зачем в Арбатов прибыл Бендер. Также не сообщается, где он был и на какие средства жил все годы, минувшие после событий, описанных в финале «Двенадцати стульев».

Аналогична исходная ситуация в первом романе дилогии. Читателям предоставляется возможность самостоятельно реконструировать прошлое великого комбинатора – по его одежде, планам, суждениям, авторским комментариям[173]173
  См. Одесский М. П., Фельдман Д. М. Комментарий к роману «Двенадцать стульев» // Ильф И. А., Петров Е. П. Двенадцать стульев. – М.: Издательство АСТ, 2017 (Миры Ильфа и Петрова). – С. 640–651.


[Закрыть].

Вскоре загадки разгадывались. Прибывший в Старгород без определенной цели Бендер – профессиональный мошенник. Рецидивист. И его криминальная специализация распознавалась по характеру планировавшихся афер.

В «Золотом теленке» великий комбинатор тоже начинает с аферы. Она, кстати, соотнесена с одной из деталей его одеяния. Бендер – «в фуражке с белым верхом, какую, по большей части, носят администраторы летних садов и конферансье…».

Именно «по большей части». Современники знали, что многие бывшие моряки летом тоже носили фуражки с белым – летним – чехлом на тулье. Вот почему такие головные уборы в обиходе именовали «капитанками».

Деталь значимая. «Капитанка» обозначает флотскую тему. Великий комбинатор, как известно, обратится к председателю исполнительного комитета городского совета, предлагая оказать финансовую помощь случайно попавшему в трудное положение «сыну лейтенанта Шмидта».

Фамилия тогда на слуху. О П. П. Шмидте, расстрелянном в 1906 году за руководство мятежом на крейсере «Очаков» и других судах Черноморского флота, публиковали статьи периодические издания, выпускались даже книги. Еще в досоветскую эпоху он считался мучеником. Ну а после установления советского режима, можно сказать, попал в пантеон «героев революционного движения».

Действие романа «Золотой теленок» начинается летом 1930 года. Идет пропагандистская кампания в связи с двадцатипятилетней годовщиной начала «первой русской революции».

Впрочем, тема и раньше считалась актуальной. Так что предгорисполкома не мог не помнить «знаменитый облик революционного лейтенанта».

Сумма, что запросил Бендер, сравнительно велика. Пятьдесят рублей.

Это больше, чем месячное жалование среднего исполкомовского служащего. Но глава администрации, «стесненный узкими рамками местного бюджета, смог дать только восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой “Бывший друг желудка”».

Отметим, что «кооперативная столовая» – еще нэповская реалия. Подобного рода кооперативы создавались на предприятиях и в учреждениях при официальном содействии профсоюзов. Кооператоры имели право закупать продовольствие оптом, соответственно, цены готовой продукции были ниже, чем обычно. Ну а «талоны на обед» выдавались лишь сотрудникам. В данном случае – исполкомовским.

Что до комического названия «кооперативной столовой», то соавторы обыгрывают популярные рекламные плакаты. Столичный Трехгорный пивоваренный завод в ту пору выпускал пиво «Друг желудка».

Кстати, у бендеровской «капитанки» вскоре появляется своеобразная рифма в одежде другого мошенника, заявившегося в кабинет председателя горисполкома. На Балаганове – «штаны с матросским клапаном».

Упомянутый «матросский клапан» – термин. Со времен парусного флота широкие матросские брюки застегивались не спереди, как обычные, а на бедрах. В силу какой причины – есть разные версии. Согласно одной из них, – чтобы в случае падения за борт матросу было легче сбросить их: намокшая одежда тянет ко дну. Так ли задумывалось, нет ли, но – флотская традиция.

Если рубашка заправлена в брюки с «матросским клапаном», специфика фасона очевидна. Балаганов, как явствует из дальнейшего, матросом не был, но заботился, чтобы хоть одна деталь одежды напоминала о флоте, провоцировала соответствующие ассоциации.

Мошенничество подразумевает не только наличие специфических деталей одежды, но и теоретическую подготовку. Соответственно, мошенники, пытаясь сгладить впечатление от встречи двух «сыновей лейтенанта Шмидта» в кабинете предгорисполкома, обращаются к истории черноморского восстания: Балаганов «освоился с обстановкой и довольно толково, хотя и монотонно, рассказал содержание массовой брошюры “Мятеж на «Очакове»”».

Такого рода издания действительно были массовыми. Скорее всего, Ильф и Петров неточно процитировали заглавие брошюры И. И. Генкина, выпущенной издательством «Молодая гвардия»: «Лейтенант Шмидт и восстание на “Очакове”. К двадцатилетию 1905–1925»[174]174
  1 См.: Генкин И.И. Лейтенант Шмидт и восстание на «Очакове». К двадцатилетию 1905–1925. – М., Л.: Молодая гвардия, 1925.


[Закрыть].

Очередной мошенник, тоже выдававший себя за сына «мученика революции», но заявившийся в кабинет главы администрации после ухода Балаганова и Бендера, не заботится о флотских деталях одежды. Карикатурен облик третьего «сына лейтенанта Шмидта». Причем каждая деталь – свидетельство достатка в прошлом и бедности в настоящем.

Знаки былого достатка – золотая зубная коронка и модная в предвоенные годы шляпа-канотье: соломенная, с низкой цилиндрической тульей и узкими полями. Как свидетельство бедности читателем воспринималось описание изношенных до неприличия брюк и пиджака.

Балаганов и сообщает Бендеру фамилию третьего «сына лейтенанта Шмидта». Кстати, отсылающую читателей к названию главы: «О том, как Паниковский нарушил конвенцию».

Суть пресловутой конвенции Балаганов определит уже в следующей главе. Ее название характеризует «договаривающиеся стороны»: «Тридцать сыновей лейтенанта Шмидта».

Ильф и Петров отсылали читателей к газетному контексту. Различные международные конвенции часто обсуждались в советской периодике рубежа 1920-х – 1930-х годов. Пародийный вариант – раздел территории СССР сообществом профессиональных мошенников. Соответственно, Ильф и Петров иронизировали, отмечая, что на фоне всеобщей организованности «один лишь рынок особой категории жуликов, именующих себя детьми лейтенанта Шмидта, находится в хаотическом состоянии. Анархия раздирала корпорацию детей лейтенанта, и они не могли извлечь из своей профессии тех выгод, которые она, несомненно, могла принести».

Выгоды и так были немалыми. Ильф и Петров констатировали: «Трудно найти более удобный плацдарм для всякого рода самозванцев, чем наше обширное государство, переполненное или сверх меры подозрительными или чрезвычайно доверчивыми администраторами, хозяйственниками и общественниками».

Подозрительность «сверх меры» – намек на многочисленные анкеты, заполнявшиеся советскими гражданами, когда им приходилось поступать на работу. Дежурная шутка тех лет.

Что до «чрезмерно доверчивых администраторов», то шутка относилась не к доверчивости как таковой. Имелось в виду, что главную роль играл страх. Отказ в помощи, к примеру, внуку Маркса, брату Луначарского, сыну или дочери лейтенанта Шмидта можно было бы – при желании – трактовать как обусловленный политически. А потому, отмечали Ильф и Петров, отряды «мифических родственников усердно разрабатывают природные богатства страны: добросердечие, раболепство и низкопоклонничество».

Ключевые слова здесь – «раболепство и низкопоклонничество». Сомнительно же «добросердечие» администраторов: мошенникам они передавали не свои деньги.

Но «детям лейтенанта Шмидта» пришлось все же собраться, чтобы разделить страну на участки и распределить их по жребию. Повезло не всем: «Злая звезда Паниковского оказала свое влияние на исход дела. Ему досталась бесплодная и мстительная республика немцев Поволжья».

Речь шла об Автономной Советской Социалистической Республике Немцев Поволжья. Она в ту пору отнюдь не «бесплодная». В аспекте плодородия – не хуже, а лучше большинства российских. И местный уровень развития сельского хозяйства считался очень высоким.

Другой вопрос – количество «доверчивых администраторов». Поиск таких среди дисциплинированных потомков немецких переселенцев был нелегкой задачей.

Кстати, по той же причине автономная республика названа «мстительной». Там администраторы действовали по закону, который уже знали опытные «дети лейтенанта Шмидта»: «не один из собравшихся сидел у недоверчивых немцев-колонистов в тюремном плену».

В общем, Ильф и Петров подробно объяснили, из-за чего «Паниковский нарушил конвенцию». Современникам не требовались дополнительные комментарии.

Но позже ситуация изменилась. Прежде всего – политическая.

Как известно, в 1941 году АССР Немцев Поволжья ликвидирована. Немецкое население депортировано, то есть вывезено и распределено по северным, дальневосточным, а также среднеазиатским регионам страны.

Печатное разглашение сведений об этой и других депортациях было запрещено. Вот почему в послевоенных изданиях «Золотого теленка» уже не упоминалась ликвидированная республика и связанные с ней споры «детей лейтенанта Шмидта». Правка неуклюжая: «Злая звезда Паниковского оказала свое влияние на исход дела. Ему досталось Поволжье».

Такую правку нельзя обосновать ссылкой на «последнюю волю автора». Ильф и Петров тут ни при чем: обоих уже не было в живых. Это редакторское волеизъявление[175]175
  Указано Я. С. Лурье. См., напр.: Лурье Я. С. В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове. 3-е изд., испр. и доп. – СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С. Петербурге, 2005. – С. 209–210.


[Закрыть].

К вопросу о правке мы еще вернемся. Пока же подчеркнем, что встреча «сыновей лейтенанта Шмидта» происходит в конце периода «свертывания нэпа». И заметны результаты: закрыта столовая, где можно реализовать талоны кооператива, а «частновладельческого сектора в городе не оказалось…».

Это примета времени. Еще одна – плакат, не вызывающий у горожан удивления: «Пиво отпускается только членам профсоюза».

Ильф и Петров тут несколько утрировали, такие объявления тогда не вывешивались. Но смысл шутки был ясен современникам. Бендер и Балаганов найдут другое кооперативное заведение, тоже созданное при содействии профсоюза, обеспечивающего льготами сотрудников. О том, кстати, напоминала и ранее обыгранная соавторами реклама пива «Друг желудка»

«Сыновьям лейтенанта Шмидта» пиво не достанется, но пообедать за наличный расчет им все же удастся. В ходе совместной трапезы Бендер изложит Балаганову свой генеральный план. Можно сказать, кредо: «Я хочу отсюда уехать. У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм. Что я каменщик, каменщик в фартуке белом?..».

Великий комбинатор точен. Нет выбора, потому как нэповская эпоха завершалась. А последняя фраза – ссылка на популярное стихотворение В. Я. Брюсова: «Каменщик, каменщик в фартуке белом, / Что ты там строишь? кому? / Эй не мешай нам, мы заняты делом, / Строим мы, строим тюрьму»[176]176
  См.: Брюсов В. Я. Каменщик // Собр. соч. Т. 1. – М.: Худ. лит., 1973. – С. 329. См. также: Лурье Я. С. Указ. соч. – С. 90.


[Закрыть].