Текст книги "Золотой теленок"

Выглядело это странно. После журнальной публикации шли месяцы, роман печатался за границей, а в СССР книга еще не была опубликована. Так, Л. М. Яновская отметила, что «в конце 1931 г. “Золотой теленок” вышел в Берлине, а в 1932 г., переведенный на английский и немецкий языки, появился в Берлине, Вене, Лондоне и Нью-Йорке».

Публикации были заранее санкционированы в СССР, права авторов защищены издательскими договорами. Тут волинская интрига запоздала.

Однако не обошлось без эксцесса и за границей. Согласно Яновской, американское издание снабжено «интригующей надписью на суперобложке: “Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России”. Это возмутило Ильфа и Петрова. Они протестовали в “Литературной газете” против неджентльменского, по их выражению, поведения американских издателей, ссылаясь на то, что роман в России уже опубликован в журнале, готовится к отдельному изданию»[139]139
  Цит. по: Яновская Л. М. Указ. изд.


[Закрыть].

Соответствующее письмо опубликовано «Литературной газетой» 17 ноября 1932 года. Указано даже издательство, готовившее выпуск книги, – «Федерация».

Однако трудно судить, возмутило ли Ильфа и Петрова «неджентльменское» поведение американского издателя. Более вероятно, что напугало. Сказанное на суперобложке можно было интерпретировать, как мнение авторов романа. Вот они и заявили публично: «интригующая надпись» появилась без их ведома.

Протест мало что менял. Читатели видели: прошло одиннадцать месяцев после завершения журнальной публикации «Золотого теленка», а книжного издания все еще нет в СССР – вопреки коммерческой целесообразности.

Но Ильф и Петров не отступили от истины, утверждая в письме, что выпуск книги готовится издательством «Федерация». Довольно большой тираж – 10200 экземпляров – был отпечатан на исходе 1932 года, хотя в выходных данных указан следующий год[140]140
  См.: Ильф И. А., Петров Е. П. Золотой теленок. – М.: Федерация, 1933.


[Закрыть].

Таким образом, книга выпущена через год после завершения журнальной публикации. Что странно, если учитывать специфику издательской политики в ту пору.

Вопрос о причинах задержки книжного издания оставался без ответа и тридцать лет спустя. Л. М. Яновская лишь намекнула: возникли препятствия цензурного характера. Но какие и почему их удалось преодолеть в 1932 году, – объяснений не было.

Объяснение предложила дочь Ильфа, комментируя планы и наброски Петрова к воспоминаниям о друге и соавторе. Книгу выпустило в 2001 году издательство «Текст»[141]141
  См.: Петров Е. Мой друг Ильф / Составление и комментарии А. И. Ильф. – М.: Текст, 2001.


[Закрыть].

Стоит подчеркнуть вновь, что впервые эти документы были введены в научный оборот А. З. Вулисом. Еще в июне 1967 года их опубликовал столичный ежемесячник «Журналист»[142]142
  См.: Петров Е. Мой друг Ильф. // Журналист. 1967. № 6. С. 60–64. Подготовка к публ. и вступ. ст. А. Вулиса. Подробнее см.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 415–421.


[Закрыть].

Дочь Ильфа предложила новый вариант публикации – на основе метода, уже апробированного ею при издании записных книжек отца. Она подготовила своего рода коллаж, где записи и наброски Петрова к так и не изданной книге о соавторе перемежались фрагментами мемуаров литераторов-современников, материалами периодики, документами из семейного архива, рассуждениями публикатора и т. п.[143]143
  См.: Ильф И. Записные книжки: Первое полное издание. Сост. и ком. А. И. Ильф. – М.: Текст. 2000.


[Закрыть].

Рассуждая о причинах задержки издания книги, дочь Ильфа отметила, что «Золотой теленок» напечатан журналом «30 дней» вместе с предисловием Луначарского к американскому изданию романа. При этом «уже во время публикации начались разговоры об опасном сочувствии авторов Бендеру».

Ссылок на источник сведений о «разговорах» нет. Однако приведено свидетельство одного из знакомых соавторов, согласно которому в те дни «Петров ходил мрачный и жаловался, что “великого комбинатора” не понимают, что они не намеревались его поэтизировать».

Имелось в виду, что роман не соответствовал актуальным политическим установкам, а это было опасно. Далее же приведено письмо А. А. Фадеева:

«Дорогие товарищи Ильф и Петров!

Простите, что я так по-свински задержал Вашу рукопись. Но я был исключительно занят последние месяцы в связи с отсутствием Авербаха и Киршона.

Что Ваша повесть остроумна и талантлива, об этом Вы знаете и сами. Но сатира Ваша все же поверхностна. И то, что Вы высмеиваете, характерно главным образом для периода восстановительного. Похождения Остапа Бендера в той форме и в том содержании, как Вы изобразили, навряд ли мыслимы сейчас. И мещанин сейчас более бешеный, чем это кажется на первый взгляд. С этой стороны повесть Ваша устарела. Плохо еще и то, что самым симпатичным человеком в Вашей повести является Остап Бендер. А ведь он же – сукин сын. Естественно, что по всем этим причинам Главлит не идет на издание ее отдельной книгой.

С тов. приветом

/ФАДЕЕВ/

19/II-32 г.

Публикуется впервые (Архив А. И. Ильф)».

Упомянутый Л. Л. Авербах, как известно, возглавлял тогда Секретариат РАПП, а В. М. Киршон был одним из секретарей. И автор письма тоже, но рангом повыше. Значит, исполнял обязанности руководителя самого массового в ту пору литературного объединения, почему и не мог сразу ознакомиться с рукописью «Золотого теленка». Мешали административные проблемы.

Из документа следует, что автор солидарен с главлитовским руководством. Но осталось неясным, в силу каких причин Ильф и Петров обратились к Фадееву, передали ему рукопись «Золотого теленка», ждали ответ. Равным образом, непонятно, официальное это письмо или частное.

Далее приведен фрагмент мемуаров В. Е. Ардова. Он давно приятельствовал с авторами «Золотого теленка», вместе с ними работал в журнале «Крокодил».

Сказанное Ардовым и предлагалось в качестве объяснения. Он утверждал, что авторы «Золотого теленка» оказались в затруднительном положении, но за них «заступился Горький. Илья Арнольдович рассказывал мне, как однажды Алексей Максимович спросил у него и Петрова, что слышно с их новой книгой. А узнав о затруднениях, обратился к тогдашнему наркому просвещения РСФСР А. С. Бубнову и выразил свое несогласие с гонителями романа. Бубнов, кажется, очень рассердился, но ослушаться не посмел, роман сразу был принят к изданию».

Соединив фрагменты мемуаров и документ из семейного архива, дочь Ильфа объяснила, в силу каких причин задерживалось книжное издание «Золотого теленка», кто отказался помочь автором и с чьей помощью роман был все-таки опубликован. Но версия убедительна лишь на первый взгляд. Фадеев тут не писатель, а только функционер, лицемер и чинуша, Горький же – персонификация сил добра. Однако и то, и другое верно лишь отчасти.

По сути – нет объяснений. Так, не сообщается, когда Ильф и Петров решили обратиться к Фадееву, чем тот мог бы помочь, откуда узнал, какие претензии у цензоров к авторам «Золотого теленка», частным ли было письмо или официальным. Да и Бубнов, пусть бы он трепетал перед Горьким, не имел полномочий, чтобы отдать распоряжение главлитовскому руководству, чью деятельность курировал ЦК ВКП (б).

В книге, подготовленной к публикации дочерью Ильфа, приведена и фотокопия письма Фадеева. Это машинопись на бланке журнала «Красная новь» с правкой и подписью автора[144]144
  См.: Петров Е. Мой друг Ильф / Составление и комментарии А. И. Ильф. – М.: Текст, 2001. – С. 166.


[Закрыть].

Почему Фадеев использовал бланк официального документа – не сказано. Равным образом, не сообщается, каким образом возможность публикации «Золотого теленка» связана с журналом «Красная новь».

Ответы подсказывает контекст. Фадеев тогда возглавлял «Красную новь». Потому имел право использовать редакционный бланк. Взял его со стола в своем кабинете «ответственного редактора», напечатал сам ответ авторам «Золотого теленка» или попросил машинистку это сделать и внес правку.

Примечательно же, что в соответствующей графе бланка нет исходящего номера документа. Если бы письмо было официальным, его полагалось бы регистрировать. Значит, оно частное.

Ильф и Петров обратились к Фадееву вне связи с «Красной новью». Оно и понятно: соавторы не там собирались печатать роман.

Ильф и Петров планировали, что книгу выпустит «ЗиФ» к завершению публикации в журнале «30 дней», как это было с первым романом дилогии. Даже договор заключили. Но тут началась реорганизация, – нэп в прошлом. Издательство было ликвидировано, подобно многим прочим, и прежние обязательства руководства утратили силу[145]145
  См.: РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 26.


[Закрыть].

Пришлось Ильфу и Петрову иначе решать задачу книжного издания. Договаривались с издательством «Федерация».

Оно было задумано как издательство Федерации объединений советских писателей. ЦК ВКП (б) тогда планировал, что конкурирующие литературные группировки начнут совместную деятельность.

С этой целью формировалась и структура коллегиального руководства. Во главе издательства был Совет, куда входили представители организаций-учредителей. Из состава Совета выбиралось Исполнительное бюро – при соблюдении принципа равного представительства. Оно и назначало администраторов, курирующих выпуск продукции.

В состав Исполнительного бюро Совета «Федерации» входил Фадеев, а с ним авторы «Золотого теленка» давно приятельствовали. Он и в «Красную новь» приглашал их работать.

Ильф и Петров в «Красной нови» работать не стали, но приятельские отношения с Фадеевым сохранились. Его и попросили узнать, что мешает издательству выпустить роман, апробированный журнальной публикацией.

В качестве одного из руководителей издательства Фадеев не занимался непосредственно подготовкой книг к публикации. Не его уровень. Соответственно, Ильф и Петров передали давнему приятелю рукопись. Чтобы тот не обращался лишний раз к подчиненным, не привлекал их внимание к проблеме.

Фадеев и рассказал о результатах в письме. Обращение автора к адресатам характерно: «Дорогие товарищи Ильф и Петров!».

Характерен также оборот, предшествующий фадеевской подписи и дате. Вновь акцентировано дружелюбие: «С тов<арищеским> приветом…».

Фадеев, как положено функционеру, был осторожен даже в частной переписке. Он формально солидаризовался с цензорами. Реально же – дистанцировался от них, дважды акцентировав дружелюбие. К товарищам обращался, шутил. Пусть в шутку, но воспроизвел главлитовские аргументы. Если точнее, волинские, что и должны были угадать Ильф и Петров.

Именно Волин запретил выпуск романа, уже апробированного журнальной публикацией. Формально – имел право. На то он и руководитель Главлита, чтобы принимать самостоятельные решения. И ответственность за них.

Но Волин был еще и рапповским функционером. Именно это имели в виду Ильф и Петров, обращаясь к Фадееву.

Главлитовский руководитель не уступил Фадееву, хоть в рапповской иерархии тот был рангом повыше. Не получился компромисс. О чем и сообщил руководитель «Красной нови» авторам «Золотого теленка».

Волин сводил с Ильфом и Петровым счеты. Личные. Унизил его фельетон «Три с минусом».

Обретя в конце июня 1931 года должность главного цензора, Волин, как отмечалось выше, получил возможность ответить авторам фельетона. Цензурный запрет идущей уже шесть месяцев публикации мог бы оказать существенное влияние на писательскую карьеру Ильфа и Петрова.

Да, акция скандальная, дискредитировавшая прежнего главлитовского руководителя. Но Волин не отвечал за решение предшественника, а потому безбоязненно указывал, что оно было ошибочным. Заодно и демонстрировал свое рвение. Совмещал полезное с приятным.

В итоге – новое унижение Волина. Главлитовский запрет Соловьев игнорировал.

С ним Волин свел счеты вскоре. Но роман был уже опубликован – вопреки стараниям «первого ученика» И тот начал очередной скандал, запретив книжное издание в СССР.

Акция тоже отнюдь не бессмысленная. Получалось, что волинский предшественник ошибочно санкционировал заграничные публикации, вот его ошибки и приходится исправлять преемнику. Как говорится, невзирая на лица. Ну а запрет книжного издания вновь ставил под сомнение лояльность Ильфа и Петрова.

В письме, отправленном 19 февраля 1932 года, Фадеев обозначил намеками, почему не сумел помочь приятелям. Зато с необходимостью подразумевалось: руководство «Федерации» готово выпустить книгу, препятствует лишь Главлит. Следовательно, Ильф и Петров вольны обращаться в любые инстанции, со стороны издательства не будет никаких претензий. Только поддержка.

Однако и на поддержку Фадеева вскоре не осталось надежд. РАПП и прочие конкурирующие объединения литераторов были распущены директивно – в силу принятого 23 апреля 1932 года постановления ЦК партии «О перестройке литературно-художественных организаций»[146]146
  См.: Постановление ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных организаций» // Партийное строительство. 1932. № 9. – С. 62.


[Закрыть].

Это был закономерный итог. Нэп уже в прошлом, все издательства финансируются из государственного бюджета, значит, не нужна и литературная группировка, ставшая пугалом для всех остальных[147]147
  См., напр.: Фельдман Д. М. Салон-предприятие: писательское объединение и кооперативное издательство «Никитинские субботники» в контексте литературного процесса 1920-х – 1930-х годов. – М.: РГГУ, 1998. – С. 144–150.


[Закрыть].

Планировалось создание принципиально новой организации – Союза советских писателей. Возглавить его должен был Горький.

Сформирован был Организационный комитет – по подготовке I съезда ССП. В его состав вошел Фадеев.

Он и нашел способ помочь Ильфу и Петрову. Использовал «Литературную газету», подчинявшуюся Оргкомитету по подготовке I съезда ССП.

23 августа 1932 года «Литературная газета» опубликовала подборку материалов об Ильфе и Петрове – на всю полосу. Общее заглавие отражало прагматику: «Веселые сочинители»[148]148
  См.: Веселые сочинители // Литературная газета. 1932. 23 авг.


[Закрыть].

Характеристика взята из статьи А. М. Селивановского «Смех Ильфа и Петрова». Она и открывала газетную полосу[149]149
  Здесь и далее цит. по: Селивановский А. Смех Ильфа и Петрова // Там же.


[Закрыть].

Селивановский пространно доказывал, что в качестве сатириков Ильф и Петров не только не вредны, но весьма полезны советскому государству. Причем еще и растет уровень их мастерства. Так, в «Двенадцати стульях» осмеяны стяжатели, мошенники и литературные халтурщики, и все же юмор иногда – самодостаточная цель. А новый роман лучше первого: авторы «поступили правильно, когда физически воскресили Бендера, для того, чтобы идейно его уничтожить. Бессилие в стране социализма денег в капиталистическом значении – вот замысел “Золотого теленка”. Как мы видим, здесь уже исчезает смех ни над чем. А вместе с тем исчезает и обаяние Бендера».

По Селивановскому, нападки критиков на Ильфа и Петрова – результат неверной интерпретации, а точнее, вульгаризации актуальных пропагандистских установок. Сатира в СССР вполне уместна, отрицать это могут лишь «вульгаризаторы».

Кстати, подборка материалов содержала и рисунки. Это шаржи на Ильфа и Петрова, а также иллюстрации к роману «Двенадцать стульев».

Рядом с процитированной выше статьей помещен фельетон Ильфа и Петрова «Под сенью изящной словесности». Авторы утверждали: «Собранные здесь отрывочные суждения и мысли упакованы нами в маленькую анкету и дают ответы на вопросы, с которыми к нам часто обращаются отдельные лица и небольшие организации»[150]150
  См.: Ильф И., Петров Е. Под сенью изящной словесности // Там же.


[Закрыть].

Помимо вопроса о природе соавторства, формулировались и более важные. В первую очередь – идеологического характера:

«– Правда ли, что ваш смех – это не наш смех, а их смех?

– Не будьте идиотом!

– Как относятся в редакциях к вашим творческим исканиям?

– Чрезвычайно однообразно. Всегда просят вычеркнуть из рукописи две строчки и дописать полторы страницы. С течением времени мы приобрели опыт и, сдавая рукопись, заявляем, что две строчки вычеркнуты, а полторы страницы дописали еще в процессе работы, но даже эта профилактическая мера не помогает.

– Что вам больше всего понравилось в “Литературной газете” за 1932 год?

– Постановление ЦК партии от 23 апреля».

Имитируя анкетную форму, Ильф и Петров вновь отвечали на инвективы противников сатиры. Язвили – при фадеевском попустительстве. Как очередной язвительный намек воспринималась современниками и ссылка на Постановление ЦК партии, ликвидировавшее РАПП.

Обычные читательские вопросы чередовались с вопросами, подготовленными для полемики с подразумеваемым оппонентом Ильфа и Петрова. Направленность каждый раз угадывалась:

«– Ваш любимый читатель?

– Трамвайный пассажир. Ему тесно, больно, его толкают в спину, а он все-таки читает. О, это совсем не то, что железнодорожный пассажир. В поезде читают, потому что скучно, в трамвае – потому что интересно.

– Ваш любимый редактор?

– Тут сложнее. Не успеешь полюбить какого-нибудь редактора всей душой, как его уже снимают».

Намек был прозрачным. В журнале «30 дней» печатались оба романа Ильфа и Петрова, но после издания «Двенадцати стульев» утратил должность «ответственного редактора» Нарбут, а итогом публикации «Золотого теленка» стало отстранение Соловьева.

Прозрачный намек уже не помог бы Нарбуту. Зато вышестоящим инстанциям демонстрировалось, что отстранение Соловьева – явная несправедливость. Однако это и так уже признали, бывший редактор журнала «30 дней» получил новую должность.

На той же полосе, аккурат под фельетоном, – статья Л. В. Никулина, давнего, еще одесского знакомого авторов романной дилогии. Заглавие тоже содержало намек: «О месте в “литературном трамвае”»[151]151
  См.: Никулин Л. О месте в литературном трамвае // Там же.


[Закрыть].

Кавычки обозначали цитату, сразу же распознававшуюся читателями-современниками. Она, в свою очередь, отсылала к фельетону Ильфа и Петрова, опубликованному той же газетой 11 августа 1932 года, – «Литературный трамвай»[152]152
  См.: Ильф И., Петров Е. Литературный трамвай // Указ. изд. 1932. 11 авг.


[Закрыть].

Соавторы тогда рассуждали об актуальных тенденциях в литературе. Констатировали, что период господства противников сатиры завершен, так что «все хорошо.

К тому же лето, жарко, съезд писателей соберется нескоро, и литературный трамвай еще не вошел в прохладное депо.

Последняя посадка была 23 апреля.

И опять кто-то в давке не успел попасть в вагон и гонится за трамваем, задыхаясь и жалуясь:

– Я был первым в очереди. Меня рапповцы замалчивали. И вот такая несправедливость!

Как всегда в трамвае, пассажиры сначала радуются своему маленькому счастью. Идет размен впечатлений. Потом потихоньку начинается дифференциация».

Упомянутая статья Никулина и соотносится с пресловутой дифференциацией. Он утверждал, что нет нужды спорить о статусе сатирической литературы в социалистическом государстве. Давно ответы даны, в частности – Ильфом и Петровым. А потому заслужили соавторы право на «почетное, хорошее место в советской литературе, может быть, даже в ущерб некоторым напыщенным и самовлюбленным писателям-единоличникам, осмеянным и уязвленным в романе “Золотой теленок”»[153]153
  См.: Никулин Л. О месте в литературном трамвае // Там же.


[Закрыть].

Речь, стало быть, шла о классиках советской литературы. Сообразно такой установке помещен на той же полосе список – «Книги И. Ильфа и Е. Петрова»[154]154
  См.: Книги И. Ильфа и Е. Петрова // Указ. изд. 1932. 23 авг.


[Закрыть].

Семь пунктов в списке. Указаны, кроме изданий «Двенадцати стульев», повесть, сборники рассказов и фельетонов, киносценарий. О романе же «Золотой теленок» сообщалось: «Напечатан в журнале “30 дней” за 1931 год. Готовится отдельной книгой в издательстве “Федерация”».

На самом деле, роман был давно подготовлен к публикации. Даже иллюстрации сделаны. Однако главлитовский запрет оставался в силе.

Опять вмешался Фадеев. Он поместил в «Литературной газете» цикл статей, подводящих итоги деятельности РАПП. Во второй статье, опубликованной 17 октября 1932 года, Ильф и Петров характеризуются как упорно не замечавшиеся критиками «даровитые советские писатели»[155]155
  Здесь и далее цит. по: Фадеев А. Старое и новое: «Союзник или враг», и где у нас главная опасность // Указ. изд. 1932. 17 окт.


[Закрыть].

Фадеев утверждал, что такое отношение к романам Ильфа и Петрова – ошибка. Причем обусловленная тем, что соавторы не входили в «повседневную “систему” РАПП».

Отсюда следовало, что решение запретить книжное издание романа «Золотой теленок» – тоже ошибка. Причем волинская, обусловленная неизжитым рапповским «левачеством».

Волин же продолжал упорствовать. 17 ноября 1932 года «Литературная газета» опубликовала упомянутое выше письмо Ильфа и Петрова американским издателям, где указывалось, что роман «Золотой теленок» готовится к выпуску издательством «Федерация».

Однако на исходе декабря тираж, как выше отмечалось, был отпечатан. Издательским планам это не соответствовало, почему и пришлось в выходных данных указать 1933 год.

В августе 1934 года состоялся Первый съезд советских писателей. Ильф и Петров – в числе делегатов.

Примечательно, что Кольцов прямо со съездовской трибуны уязвил противников сатиры. Напомнил им о полемике «на одном из последних заседаний покойной РАПП чуть ли не за месяц до ее ликвидации…».

Речь шла о заседании рапповского Секретариата в 1932 году. Именно тогда Кольцову, по его словам, «пришлось при весьма неодобрительных возгласах доказывать право на существование в советской литературе писателей такого рода, как Ильф и Петров, и персонально их…».

Не к Фадееву относилась та инвектива. Как раз он и старался помочь, Ильфу и Петрову, о чем Кольцов не мог не знать.

Вполне допустимо, что выпуск книжного издания «Золотого теленка» ускорило вмешательство Горького. Или, скорее, Кольцова. Возможно, они действовали согласованно – вместе с Фадеевым. Однако ни один из них все равно не имел права приказывать Бубнову, а тот, подчеркнем еще раз, не имел таких полномочий, чтобы отдать приказ главлитовскому начальнику. Если разногласия принципиальны, вопрос адресовался ЦК партии.

Там он и рассматривался в данном случае. У Сталина же были задачи помасштабнее волинских. Оценил генсек и рвение главлитовского руководителя, и талант «веселых сочинителей», умевших популяризовать актуальные пропагандистские установки. Принял, как сказали бы ныне, «сбалансированное решение».

Издательство «Федерация» получило разрешение выпустить книгу, даже если публикация не планировалась в 1932 году. Путь был открыт.

От финала к финалу

В предисловии к «Золотому теленку» соавторы назвали причину, обусловившую убийство Бендера. Подчеркнем еще раз: не важно, искренни ли они были. Важно, что вопрос о судьбе главного героя актуален тогда, когда пора заканчивать роман.

Ильф и Петров очень торопились в январе 1928 года. Журнальная публикация уже шла, роман следовало закончить как можно скорее. А если герой жив, однако не победил и не проиграл, значит, нет логического завершения. Пришлось выдумывать нетривиальный финал: предательское убийство, избавившее великого комбинатора от неминуемого осознания тщетности всех усилий обрести независимость.

Со вторым романом соавторы так не спешили – в силу причин, описанных выше. Но ситуация отчасти повторилась: финальную главу первой редакции «Золотого теленка» Ильф и Петров заменили двумя новыми, и написаны они были, когда журнальная публикация уже шла.

В архиве Ильфа и Петрова сохранилась финальная глава первой редакции. Авторы были по-прежнему милостивы к великому комбинатору[156]156
  См.: РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 38. Здесь и далее см. также: Ильф И. А., Петров Е. Глава тридцать четвертая. Адам сказал, что так нужно // Ильф И. А., Петров Е. Золотой теленок / Первый полный вариант романа. Подготовка текста и вступ. ст. М. Одесского и Д. Фельдмана. – М.: Вагриус, 2000. – С. 383–389.


[Закрыть].

Бендер – в первой редакции – посредством шантажа вымогает у казнокрада вожделенный миллион. Затем убеждается: в СССР нет возможности пользоваться нелегально добытым богатством, а хранить его опасно. Тогда великий комбинатор отказывается от победы, обернувшейся поражением, и чемодан с деньгами анонимно отправляет почтой в Народный комиссариат здравоохранения. После чего женится на девушке, любовью которой ранее пренебрег.

Финал романа получился не вовсе трагическим. Бендер признает свое поражение в качестве афериста и, женившись, оформляет его декларацией:

«– Мне тридцать три года, – сказал великий комбинатор грустно, – возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого не воскресил.

– Вы еще воскресите мертвого, – воскликнула Зося, смеясь.

– Нет, – сказал Остап, – не выйдет. Я всю жизнь пытался это сделать, но не смог. Придется переквалифицироваться в управдомы».

Бендер использует сокращенное именование должности муниципального служащего. Управляющий домом или же домами был обязан контролировать содержание и техническое обеспечение одного либо нескольких зданий.

Для занятия такой должности в 1920-е – 1930-е годы считалось достаточным и начальное образование. Невежественный и деспотичный управдом был тогда дежурным объектом сатиры.

Заявление Бендера подразумевает не конкретный план, а символ. Великий комбинатор обозначил готовность ради семьи приспособиться к советским условиям: «И он посмотрел на Зосю. На ней было шершавое пальтецо, короче платья, и синий берет с детским помпоном. Правой рукой она придерживала сдуваемую ветром полу пальто, и на среднем пальце Остап увидел маленькое чернильное пятно, посаженное только что, когда Зося выводила свою фамилию в венчальной книге. Перед ним стояла жена».

В первой редакции Черноморск/Одесса – символ возможного спасения. Бендер спасен. Он вернулся в родной город Ильфа и Петрова, отказался от неправедно добытого богатства, зато обрел любовь. И поражение великого комбинатора стало его победой.

Задуманный финал подразумевал компромисс. Характерно, что в записной книжке Ильф определил свое отношение к «великому комбинатору». Не деятельность имелась в виду, но характер: «Стало мне грустно и хорошо. Это я хотел бы быть таким высокомерным, веселым. Он такой, каким я бы хотел быть. Счастливцем, идущим по самому краю планеты, беспрерывно лопочущим. Это я таким бы хотел быть, вздорным болтуном, гоняющимся за счастьем, которого наша солнечная система предложить не может. Безумец, вызывающий насмешки порядочных и успевающих».

В первой редакции финала – победа Бендера. Условно поражение миллионера, безусловно же – что после долгих странствий герой обрел любовь. Значит, как подсказывает старинная традиция, победил.

Кого именно – уже неважно. Можно было допустить, что себя: такой вывод не противоречил актуальным идеологическим установкам.

Но эта редакция финала оставляла место сомнениям. Пусть в СССР нельзя пользоваться нелегально добытым богатством, так есть ведь и другие страны, а Бендер не рискнул перебраться с капиталом через границу.

Опять же, традиция подсказывала: если герой победил, значит, хоть в чем-то был прав. Без правоты нет и победы.

Новая редакция финала исключала все сомнения. Так задача и ставилась Луначарским. Да и не только им. Соответственно, в письме своему переводчику – В. Л. Бинштоку – соавторы заявили: «Что касается изменения конца, то имеющийся у Вас второй вариант является окончательным и ни в коем случае не может быть переделан…»[157]157
  Цит. по: Яновская Л. М. Указ. соч. – С. 80.


[Закрыть].

В новой редакции финала родной город Ильфа и Петрова – Черноморск/Одесса – тоже символ возможного спасения. Однако Бендеру в этом отказано. Раз он неправ, значит, никакой победы – ни в чем.

Не сумев воспользоваться богатством, великий комбинатор возвращается в Черноморск и узнает, что любимая девушка вышла замуж. Это поражение Бендера.

Остается последняя надежда – заграничная жизнь. В романе отмечено, что подготовка к переходу границы с Румынией длится не менее четырех месяцев. Следовательно, границу Бендер переходит в начале 1931 года. Но избитый, ограбленный, едва не убитый румынскими пограничниками бывший миллионер вновь бежит – в СССР. Это полное и уже окончательное поражение.

Вывод, подчеркнем еще раз, однозначен. Незаконно добытым богатством пользоваться нельзя в СССР, а за границей все равно отнимут. И хорошо, если не убьют беглеца.

Пресловутая заграница не существует для советских граждан. И Бендер словно бы предчувствовал свое поражение, когда еще в беседе с Балагановым рассматривал саму возможность эмиграции: «Все это выдумка. Нет никакого Рио-де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана».

Шепетовка упомянута не случайно. Это, как известно, украинский город неподалеку от польской границы.

Но великий комбинатор не обладает навыками контрабандиста. Опыта удачного перехода границы нет. Вот Бендер и формулирует обобщенный вывод: «Заграница – это миф о загробной жизни, кто туда попадает, тот не возвращается».

Читателям-современникам была ясна аллюзия. Ильф и Петров напоминали прежде всего о сталинском выступлении на XVI съезде партии. Генсек рассуждал о статусе тех, кто бежал за границу или не вернулся из командировки. Иронизировал: «Конституцию СССР мы должны и будем выполнять со всей последовательностью. Понятно, следовательно, что кто не хочет считаться с нашей Конституцией – может проходить дальше, на все четыре стороны».

Значит, выйти можно. Вернуться – нет.

Разумеется, Сталин лукавил. Эмигрировать из СССР было уже нельзя. Возможно было только бегство – тайное пересечение границы или отказ вернуться из командировки. Однако существенно, что статус беглецов генсек признал крайне низким. Постулировал, что надлежит «выкидывать вон таких людей как бракованный товар, ненужный и вредный для революции. Пусть подымают их на щит те, которые питают особые симпатии к отбросам».

Далее генсек развивал тезис. Подчеркнул: «Жернова нашей революции работают хорошо. Они берут всё годное и отдают Советам, а отбросы выкидывают вон. Говорят, что во Франции, среди парижских буржуа, имеется большой спрос на этот бракованный товар. Что же, пусть импортируют его на здоровье. Правда, это несколько обременит импортные статьи торгового баланса Франции, против чего всегда протестуют господа буржуа. Но это уж их дело. Давайте, не будем вмешиваться во внутренние дела Франции».

Сказанное о бремени «торгового баланса Франции» подразумевало, что беглецам не обрести сколько-нибудь приличный статус за границей. Их удел – жить на скудные пособия, выдаваемые противниками СССР.

Если соотнести выводы генсека с бендеровским афоризмом о загранице, связь очевидна. Сталин политически интерпретирует бегство из СССР как получение статуса «отбросов», можно сказать, путь на свалку, ну а великий комбинатор трактует это мифологически – небытие, смерть.

Великий комбинатор пересек границу небытия и сумел вернуться. Однако проиграл все. Согласно рукописи, подготовленной для журнала, избитый и ограбленный Бендер, вернувшись на советскую территорию, заявляет: «Придется переквалифицироваться в дворники»[158]158
  См.: Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. / Первый полный вариант романа. Подготовка текста и вст. ст. М. Одесского и Д. Фельдмана. – М.: Вагриус, 2000.


[Закрыть].

Ставший дворником великий комбинатор – символ абсурда. Речь идет не о планах. Бендер констатирует, что он, спасаясь от гибели, вернулся туда, где у него нет перспектив социальной реализации. И заменить ее нечем. Любовь он тоже проиграл. Значит, небытие.

Выбранный Ильфом и Петровым символ отражал колебания общественного мнения на рубеже 1930–1931 годов. Связаны они с «процессом Промышленной партии».

25 ноября 1930 года в Москве начался этот судебный процесс. Обвинитель рассуждал о якобы созданной инженерами конспиративной организации, ставившей целью уничтожение советской промышленности и подготовку вторжения иностранных армий – с последующим захватом власти.

Согласно материалам периодики, инженерский заговор объединил «буржуазных специалистов» чуть ли не всех наркоматов. Угроза, стало быть, весьма серьезная.

Закончился суд 7 декабря. Подсудимые с предъявленными обвинениями согласились. Шестьдесят лет спустя было официально признано: дело «Промпартии» – такая же фальсификация, как «шахтинское дело»[159]159
  Подробнее см.: Есиневич А. А. Мнимые вредители: Шахтинское дело. Дело Промпартии. – СПб: ИПЦ СГУПТД, 2004.


[Закрыть].

Однако осенью 1930 года речь шла о чекистском триумфе. Газеты фиксировали этапы судебного разбирательства, и результаты подразумевались. Нарастала истерия ненависти. Авторы статей требовали максимального наказания для «вредителей».

Параллельно выдвигались требования окончательно разоблачить и наказать возможных пособников – «уклонистов» различного толка.

Настроения большинства интеллектуалов были вполне пессимистическими. А итоги обеих кампаний оказались неожиданными.