Текст книги "Золотой теленок"

На письме есть резолюция Ворошилова. Краткая: «Сделано».

Реакция Сталина неизвестна. А вмешиваться он не стал.

Объединенную редакцию возглавил, как планировалось, М. З. Мануильский. Брат давнего приятеля генсека, занимавшего тогда пост секретаря Исполкома Коминтерна[109]109
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 606–608.


[Закрыть].

Но и Кольцова не так уж обидели. Он остался руководителем журнала «Огонек» и одноименного акционерного общества с правами книгоиздания, наконец, ведущим фельетонистом главной партийной газеты. Да и выговор был снят.

Что до Ильфа и Петрова, то для них «слияние» двух сатирических еженедельников удачно завершилось. Утратив постоянные должности в редакции «Чудака», соавторы вскоре стали штатными сотрудниками журнала «Крокодил». И кольцовского покровительства не лишились.

Единственный сатирический журнал был на особом положении. Значительно выше и жалованье штатных сотрудников, и гонорары за публикации. Оплата построчная, как везде, однако расценки свои. У Ильфа и Петрова ставка высшая – полтора рубля за строку[110]110
  Подробнее см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Гибель Авессалома Изнуренкова: Из материалов уголовного дела М. А. Глушкова // Литературная жизнь. Статьи. Публикации. Мемуары. Памяти А. Ю. Галушкина. – М.: ИМЛИ РАН, 2017. – С. 79–90; Они же. Эпоха и судьба чекиста Бельского. Указ. изд. – С. 132–133; 214–219.


[Закрыть].

В редакции «Крокодила» работал и Катаев. Там и Глушков обосновался. Специально для него Мануильский-младший ввел в штатное расписание новую должность – «темист». Заместителем же «ответственного редактора» стал Бельский, приехавший из Харькова[111]111
  Подробнее см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Эпоха и судьба чекиста Бельского. Указ. изд. Там же.


[Закрыть].

Редакция «Крокодила» можно сказать, объединила бывших «гудковцев» и одукростовцев. Популярность журнала росла.

Ну а Кольцов быстро наверстал упущенное. Антибухаринская истерия шла на убыль. Рубеж обозначил Сталин. 2 марта «Правда» опубликовала его статью «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения»[112]112
  См.: Сталин И. Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения // Правда. 1930. 2 мар.


[Закрыть].

Сталин констатировал триумф пресловутой «коллективизации», но отрекся от наиболее радикальных лозунгов, ранее использовавшихся для шельмования Бухарина. Вину же за избыточный энтузиазм возложил – по обыкновению – на исполнителей.

Подразумевалось, что у некоторых функционеров случилось «головокружение от успехов». Вот оно и обусловило «левацкие перегибы», то есть стремление обобществить, сделать коллективной собственностью чуть ли не весь домашний скот и сельскохозяйственный инвентарь каждого хозяина крестьянского двора. Намек был прозрачен: избыточный радикализм – до сих пор неизжитое влияние «троцкистов».

Для большинства советских граждан столь крутой поворот был неожиданностью. Это подтверждает, например, дневниковая запись М. М. Пришвина. Добившись литературной известности еще до установления советского режима, он месяцами жил в деревне. Там, по его словам, «сталинская статья “Головокружение”, как бомба взорвалась. Оказалось, что принуждения нет – вот что!»[113]113
  Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931. Книга седьмая / Подг. текста Л. А. Рязановой, Я. З. Гришиной. – СПб.: Росток, 2006. – С. 43, 44–45.


[Закрыть].

Пришвин читал статью внимательно. Цитаты выписывал.

Статья генсека знаменовала начало очередной «антилевацкой» кампании. При этом не утратила актуальность борьба с «правым уклоном». И переосмысленный тарасенковскими стараниями роман «Двенадцать стульев» пришелся ко времени. Значит, своевременным оказалось и продолжение.

Как раз в период этой «оттепели» соавторы вернулись к сюжетной схеме «Великого комбинатора». Восемь ранее написанных глав были существенно переработаны, роман получил новое заглавие, совсем другое начало, а некоторые эпизоды Ильф и Петров исключили. Проявили осторожность: ведь им – по оказии – все еще могли бы инкриминировать «правый уклон».

Рукопись ждали в журнале «30 дней». Новый роман стал уже кольцовским проектом – как и второе зифовское издание «Двенадцати стульев». «Ответственный редактор» В. И. Соловьев по обыкновению не препятствовал. Ну а руководил подготовкой к публикации, конечно же, В. А. Регинин[114]114
  См.: РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 24.


[Закрыть].

В планах и набросках мемуарной книги Петров не упомянул Соловьева. Да и Кольцова. А причина одна – оба тогда были «неупоминаемыми».

Соловьева арестовали в ноябре 1937 года. Осудили и расстреляли как «вредителя». Девятнадцать лет спустя он был оправдан.

Кольцова арестовали в декабре 1938 года. Он был осужден и расстрелян – «контрреволюционер», «троцкист». Шестнадцать лет спустя Кольцова оправдали.

Но к 1931 году оба еще при власти. Потому вопрос о журнальной публикации был решен загодя. Ну а пафос второго романа дилогии Петров обозначил набросках к мемуарной книге: «Идея денег, не имеющих моральной ценности».

Петров опять выразил мысль иносказательно. О «моральной ценности» денег речь не шла и раньше. Социальная – подразумевалась. Изменения были на этом уровне.

В 1927 году, когда разворачивается действие романа «Двенадцать стульев», партийное руководство акцентировало: идея «сворачивания нэпа» – «левацкий уклон». Советская экономика развивается, возврат к эпохе «военного коммунизма» невозможен. Потому Воробьянинов и надеется, что обретение клада позволит ему жить безбедно – если не в СССР, так за границей. Бендер тоже мечтает о финансовой независимости от государства. А Востриков планирует создать легальное частное предприятие – источник стабильного дохода.

Три года спустя ситуация уже принципиально иная. Нэп в прошлом.

Каждому советскому гражданину, за исключением замужних женщин, несовершеннолетних и пенсионеров, надлежало работать на государство. В зависимости от государственной оценки этой работы и определялся уровень легальных доходов.

Соответственно, были нормированы и легальные расходы. За деньги советский гражданин мог официально приобрести лишь то, что полагалось ему согласно официальному же статусу. А нелегальные приобретения – основания для привлечения к уголовной ответственности.

В 1927 году, согласно актуальной политической установке, поражение всех «охотников за бриллиантами» предопределялось изначально. Иначе и быть не могло. При этом Востриков и Воробьянинов изображены так, чтобы они не вызывали сочувствие читателей. Алчные, трусоватые эгоисты, – жалеть некого. Они полностью осознают свое поражение, буквально сходят с ума от горя и обиды. А вот Бендер щедр, весел, отважен, даже не лишен своеобразного благородства. И читатели сочувствовали великому комбинатору. Вот почему Тарасенков, отвергая упреки критиков, так настаивал, что с «приспособленца и рвача» авторы «Двенадцати стульев» сорвали «все поэтизирующие его покровы и одеяния».

На самом деле – не все. Бендер умер непобежденным. Потому и подразумевался читательский вопрос о вероятности материального успеха. Непонятным осталось, что было бы, если бы великий комбинатор своевременно выяснил, где находится тот гамбсовский стул, в котором владелица сокровищ спрятала свои бриллианты.

«Идеологически правильный» ответ был очевиден и однозначен: все равно Бендер не реализовал бы свою мечту. Ни один советский гражданин не сможет пользоваться богатством, приобретенным незаконно. Что и предстояло обосновать художественно.

Вряд ли Ильф и Петров были воодушевлены такой постановкой задачи. Но ссылкой на необходимость ее решения вполне обосновывался «социальный заказ» – продолжение «Двенадцати стульев».

В 1928 году соавторы приступили к роману о победе и поражении великого комбинатора. Бендер добывал богатство – и не мог его тратить. Потому что деньги сами по себе главной роли не играли: все жизненные блага в СССР распределялись сообразно «вкладу в строительство социализма».

Победив, авантюрист вынужден скрывать победу. Ему не купить собственный дом или автомобиль, он не может даже получить квартиру. Не имея постоянного места работы, он вынужден переезжать из одного города в другой, не задерживаясь надолго, чтобы не привлекать к себе внимания и избегать вопроса о средствах, на которые живет. Денег много, однако нельзя тратить их по своему усмотрению. Незаконно обретенное богатство оказалось, по сути, мнимым. Это и есть поражение великого комбинатора.

Таков был исходный замысел. Да, его реализацию не раз приходилось откладывать – сообразно политическим изменениям. Но к апрелю 1930 года продолжение «Двенадцати стульев» опять востребовано.

Прежние установки не противоречили новым. С одной стороны, задача продолжения «Двенадцати стульев» соответствовала очередному этапу борьбы с «левым уклоном». А с другой стороны, роман был еще и антибухаринским: он эмблематизировал завершение нэповской эпохи.

Заглавие первого романа дилогии обозначало его сюжетную концепцию. То же самое можно сказать и о втором. Аллюзия библейская, многократно интерпретированная в европейской культуре: золотой телец – символ алчности.

Тревожное время

Отметим, что с 1930 года соавторы работали в гораздо лучших условиях, нежели раньше, когда готовили к изданию «Двенадцать стульев». Решен был пресловутый «квартирный вопрос», получена и высокооплачиваемая служба в редакции единственного сатирического журнала страны. Ильф и Петров обрели наконец статус абсолютно лояльных сатириков.

Правда, время было по-прежнему тревожное. Еще не завершилась так называемая коллективизация, продолжались и гонения на «уклонистов».

Настроение соавторов передают лаконичные записи Ильфа весной 1930 года. К примеру, отмечено: «Поправки и отмежовки»[115]115
  См.: Ильф И. Записные книжки. Первое полное издание. Сост. и ком. А. И. Ильф. – М.: Текст, 2000. – С. 255. Далее цит. по указ. изд.


[Закрыть].

Ильф вышучивал газетные штампы. Речь шла о публичном отречении «уклонистов» от недавних единомышленников. Что и определялось термином «отмежеваться».

Следующая запись локализовала тему. Ильф отметил: «Чистка НКПС».

Бывший сотрудник «Гудка» следил за происходившим в НКПС. Там «чистка» еще продолжалась.

Далее речь шла о более масштабных событиях. Ильф знал о них по газетам: «Харьковский процесс».

Это был один из крупнейших показательных судебных процессов. Начался он 9 марта 1930 года в Харьковском оперном театре. Суд рассматривал дело «Спілки визволення України»[116]116
  Подробнее см., напр.: Шаповал Ю. І. Справа «Спілки визволення України»: погляд із відстані 75 років // Український історичний журнал. 2005. № 3. – С. 136; Он же. «Справа» Академіка М. Є. Слабченка // Вісник Академії наук України. 1993. № 2. – С. 51–54; Заруба В. М. Історик трагічної долі (Академік Михайло Єлисеєвич Слабченко) // Архів України. 1992. № 5/6. – С. 70–84.


[Закрыть].

Не было уже организации, получившей такое название. Ее сформировали в 1914 году те, кто эмигрировал из Российской империи. Целью Союза освобождения Украины было создание независимого украинского государства. Планировался сепаратный мир с Германией и ее союзниками, велась пропагандистская работа, оказывалась помощь военнопленным. Вся эта деятельность прекратилась с окончанием Мировой войны.

На Харьковском процессе речь шла о возобновлении деятельности уже в 1920-е годы. Союз освобождения Украины – якобы выявленная сотрудниками ГПУ антисоветская организация. Существовала она только на страницах чекистских донесений. В соответствии с украинской аббревиатурой именовалась сокращенно – СВУ. Признана была «националистической».

19 апреля 1930 года Верховный суд УССР за «контрреволюционную деятельность» осудил сорок пять обвиняемых. Лидером «националистов» был признан академик С. А. Ефремов. Ячейками СВУ объявлены Всеукраинская академия наук и Украинская автокефальная православная церковь.

Пресса опять славила бдительных чекистов, по сути же результат стал провальным. На судебных заседаниях выявилось, что следователи не сумели найти хоть сколько-нибудь убедительные доказательства существования СВУ в советскую эпоху. Фундамент обвинения – заведомо недостоверные и явно противоречивые показания мнимых свидетелей.

Но и приговоры были вынесены не особенно суровые. Вероятно, ход судебного процесса изменила статья «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения».

Отметим, что подготовка Харьковского процесса началась зимой 1929 года, окончание же, как выше отмечено, пришлось на весну следующего. Примерно тогда разворачивается и действие хрестоматийно известной антиутопии А. П. Платонова – «Котлован». На родине автора эта повесть впервые опубликована лишь в 1987 году[117]117
  Далее цит. по изд.: Платонов А. Котлован: Текст, материалы творческой истории. – СПБ.: Наука, 2000.


[Закрыть].

В рукописи есть и датировка. Довольно точная: «декабрь 1929 – апрель 1930».

По мнению авторитетных комментаторов, эта датировка все же условная. Указанные Платоновым временные рамки должны были «подчеркнуть хроникальность повести, и относятся к времени действия»[118]118
  См.: Там же. – С. 117.


[Закрыть].

Так, неожиданный сюжетный поворот в повести обусловлен новым распоряжением высоких административных инстанций. Акцентируется, что оно было внезапным: вдруг «спустилась свежая директива, подписанная почему-то областью, через обе головы – района и округа, и в лежащей директиве отмечались маложелательные явления перегибщины, забеговщины, переусердщины и всякого сползания по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии…».

Намек вполне прозрачен. «Свежая директива» обусловлена публикацией статьи генсека.

Такие неологизмы, как «перегибщина, забеговщина, переусердщина», равным образом «сползание» использованы не только ради комического эффекта. Платонов довел до абсурда формулировки официального дискурса. Соответственно, комментаторы для пояснения выбирают фрагменты сталинской статьи, включая и те, что выписаны Пришвиным.

Ильф, в отличие от Пришвина, дневник не вел. Но так же закономерно занес в записную книжку за июнь – июль 1930 года актуальный идеологически-морфологический ряд: «Смазывание. Скатился. Сползаешь».

Почти что платоновский ряд. Можно сказать, обозначено «сползание по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии».

Тревожная весна 1930 года, как выше отмечалось, сыграла роль «оттепели», позволившей вернуться к сюжетной схеме «Великого комбинатора». Конечно, ссылок на суждения генсека в «Золотом теленке» нет. Но первая редакция нового романа могла появиться лишь после статьи «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения».

Л. М. Яновская доказала, что работа над второй частью романа велась в январе – марте 1930 года. Тогда, полагала она, в роман и попадает мотив «чисток».

С этим вполне можно согласиться. Ильф и Петров использовали своего рода символ, локализующий время действия.

«Чистка» не упоминается в рукописях «Великого комбинатора». Это закономерно: сама тема «отмежевок» еще не актуализировалась, когда соавторы приступили к роману.

Первые результаты обозначил Сталин 27 июня 1930 года в докладе на XVI съезде ВКП (б). Текст был опубликован в «Правде» через день[119]119
  Здесь и далее цит. по: Сталин И. В. Отчетный доклад ЦК ВКП (б) XVI съезду ВКП (б) 27 июня 1930 г. // Сталин И. В. Соч. Указ. изд. – Т. 12. – С. 234–371.


[Закрыть].

Генсек не только подводил итоги. Он еще и определил перспективы: «Началось дело с того, что партия развернула широкую самокритику, сосредоточив внимание масс на недостатках нашего строительства, на недостатках наших организаций и учреждений. Еще на XV съезде была провозглашена необходимость усиления самокритики. Шахтинское дело и вредительство в различных отраслях промышленности, вскрывшие отсутствие революционного чутья в отдельных звеньях партии, с одной стороны, борьба с кулачеством и вскрывшиеся недостатки наших деревенских организаций, с другой стороны, дали дальнейший толчок самокритике».

Сталин указал и формальные признаки нужных результатов. Отметил, что успех бесспорен: «В своем обращении 2 июня 1928 года ЦК дал окончательное оформление кампании за самокритику, призвав все силы партии и рабочего класса развернуть самокритику “сверху донизу и снизу доверху”, “не взирая на лица”. Отмежевавшись от троцкистской “критики”, идущей с той стороны баррикады и имеющей своей целью дискредитацию и ослабление Советской власти, партия объявила задачей самокритики беспощадное вскрытие недостатков нашей работы для улучшения нашего строительства, для укрепления Советской власти. Известно, что призыв партии вызвал живейший отклик в массах рабочего класса и крестьянства».

Можно сказать, что и в литературных кругах «вызвал живейший отклик» этот «призыв». Сталин же отметил: «Партия организовала, далее, широкую кампанию за борьбу против бюрократизма, дав лозунг проведения чистки партийных, профсоюзных, кооперативных и советских организаций от чуждых и обюрократившихся элементов».

Ильф и Петров, конечно, видели, какие факторы определили официальный дискурс. Мотив «чистки» стал определяющим в новом романе о похождениях великого комбинатора.

Очередное возвращение к роману и завершение рукописи Л. М. Яновская датировала летом 1930 года. Соотнесла это с решениями XVI съезда ВКП (б). Аргументировала, согласно требованиям эпохи, искренностью авторов как истинно советских писателей.

С выводом исследователя можно отчасти согласиться. Аргументация же неубедительна. Искренность соавторов тут никакой роли не сыграла. В чем-то они были искренни, иначе читатели не приняли бы роман. А на уровне литературных планов все же приходилось ориентироваться на политическую конъюнктуру.

3 июля 1930 года «Правда», согласно традиции, подвела итоги. В том же номере опубликовано и сталинское выступление: «Заключительное слово по Политическому отчету ЦК XVI съезду ВКП (б)»[120]120
  Сталин И. В. Заключительное слово по Политическому отчету ЦК XVI съезду ВКП (б) // Правда. 1930. 3 июл.


[Закрыть].

Сталин торжествовал победу. Издевался над оппонентами, которых сам и объявил «правыми уклонистами». Правда, обошелся без прямых инвектив: «Я говорил в своем докладе, что XVI съезд партии является одним из тех немногих съездов в истории нашей партии, на котором нет сколько-нибудь оформленной оппозиции, могущей выставить свою собственную линию и противопоставить ее линии партии. Оно, как видите, так именно и вышло на самом деле. На нашем съезде, на XVI съезде партии, не оказалось не только оформленной оппозиции, но не нашлось даже маленькой группы или даже отдельных товарищей, которые считали бы правомерным выйти здесь на трибуну и заявить о неправильности линии партии».

Оппоненты не рискнули возразить. Было уже поздно, а потому и опасно.

Это, кстати, акцентировал и такой авторитетный исследователь, как О. В. Хлевнюк, – в монографии о советской политике 1930-х годов. По его словам, на XVI съезде партии отнюдь не завершилась борьба генсека с наиболее авторитетными оппонентами: Сталин лишь готовил «окончательное решение проблемы “правых”»[121]121
  См.: Хлевнюк О. В. Политбюро: Механизмы политической власти в 30-е годы. – М.: РОССПЭН, 1996. – С. 31.


[Закрыть].

Решить ее было непросто. В частности, А. И. Рыков, тоже считавшийся «правым», еще занимал должность главы правительства – председателя Совнаркома.

Однако для большей части советской элиты борьба с «правыми» и «левыми» утратила прежнюю актуальность. Партия, согласно высказываниям генсека, стала монолитной. Ну а проблемы изживания «бюрократизма» и прочих недостатков, как заверяла пресса, решались в ходе «чисток». Посредством «критики и самокритики».

Что до Ильфа и Петрова, так они уже приступили к завершению второй книги дилогии. Следовало торопиться, чтоб не обмануть ожидания Регинина, Соловьева и, разумеется, Кольцова.

Роман «Золотой теленок» был завершен к осени 1930 года. Если точнее, первая редакция – для журнала.

Ильф и Петров опять воспользовались катаевской идеей. Той, что была реализована в повести «Растратчики». Ее, как известно, впервые опубликовал журнал «Красная новь» в 1926 году[122]122
  См. Катаев В. Растратчики // Красная новь. 1926. № 10–12.


[Закрыть].

Тему Катаев выбрал из актуальных. Учреждения и предприятия были тогда, можно сказать, охвачены эпидемией растрат. Не только руководители, порой даже технические сотрудники изыскивали способы присвоить казенные деньги, после чего тратили их весьма торопливо – на кутежи в недавно открывшихся ресторанах и прочие легкодоступные развлечения. Однако период наслаждения богатством вскоре заканчивался. Судебные процессы растратчиков – дежурная тема как столичных, так и региональных газет. Можно сказать, это символ нэповской эпохи[123]123
  См.: Одесский М. П. Фельдман Д. М. Комментарий к роману «Двенадцать стульев» // Ильф. И.А., Петров Е. П. Двенадцать стульев. – М.: Издательство АСТ, 2017 (Миры Ильфа и Петрова). – С. 665–668.


[Закрыть].

Катаев реализовал пресловутый «социальный заказ». Герои повести – бухгалтер и кассир одного из московских учреждений – забрали из кассы месячное жалование сослуживцев, но порадоваться богатству нет возможности: оба вынуждены переезжать из одного города в другой, чтобы не привлечь внимание милиции. Они ведь не могут внятно объяснить, почему не ходят на службу, на какие доходы живут. Ситуация безвыходная, приходится странствовать под руководством хитрой и алчной проститутки, не упустившей наивных клиентов. Трагикомические странствия растратчиков заканчиваются «явкой с повинной».

Есть в катаевской повести и персонаж, отчасти похожий на Бендера. Это инженер, именующий себя дегустатором. Ну а «дегустирует» он вновь обретенные возможности. Похитив казенные деньги, путешествует с максимальным комфортом, отдыхает на южных курортах, понимая, что относительно скорая перспектива – «явка с повинной», суд. Правда, растратчик уверен, что и под арестом получит необременительную работу: он специалист высокой квалификации. Этим и утешает себя, ведь наказание все равно неизбежно.

В общем, повесть Катаева приводила читателей к выводу: растраты бессмысленны. Это в Российской империи была вероятность долго скрываться и даже избежать наказания. Тогда полиции не вменялось в обязанность проверять, на какие средства живет каждый подданный. А в СССР милиция проверяет всех граждан и повсеместно, так что арест растратчика неизбежен. Затем – расплата. Годы лишений и принудительного труда.

Ильф и Петров интерпретировали катаевскую идею. Главный герой, согласно плану «Великого комбинатора», не крал у государства, а специализировался на мошенничестве. И даже в какой-то мере восстанавливал справедливость, вымогая деньги у «расхитителя социалистической собственности».

Литературная игра

Первый роман Ильфа и Петрова печатался в журнале «30 дней» с аннотацией – так называемым редакционным врезом. Он повторялся в каждом номере.

Врез заменил предисловие. Даже если малоизвестные тогда литераторы хотели рассказать о себе и замысле «Двенадцати стульев», такой возможности они не получили[124]124
  См.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. История легенды: роман «Двенадцать стульев» в литературно-политическом контексте эпохи // Указ. изд. – С. 415–418.


[Закрыть].

Три года спустя им предоставили эту возможность. Чья бы ни была инициатива, соавторы ее реализовали.

Однако первый роман переиздавался без редакционной аннотации, тогда как второй – неизменно с предисловием. Отсюда следует, что для Ильфа и Петрова оно имело немалое значение. Стало быть, правомерен вопрос о причинах, обусловивших решение соавторов предварительно объясниться.

Одна из них упомянута выше. Подразумевался читательский вопрос: почему Ильф и Петров решили убить Бендера в финале первой книги дилогии?

Соавторы не объяснили это. Как выше упоминалось, они создали некую видимость объяснения, рассказав про жребий, якобы решивший судьбу Бендера.

Кстати, на вопрос о судьбе великого комбинатора Ильф и Петров отвечали также французским читателям – в «Двойной автобиографии». Ответ, понятно, был шутливым.

Что до версии жребия, то ее Петров воспроизвел еще и во вступительной статье к изданию записных книжек Ильфа. Кстати, с неявной ссылкой на романное предисловие: «Это верно, что мы поспорили о том, убивать Остапа или нет. Действительно, были приготовлены две бумажки. На одной из них мы изобразили череп и две косточки. И судьба великого комбинатора была решена при помощи маленькой лотереи».

Ну а в предисловии соавторы еще и упомянули «братьев Гонкуров». Отделались шуткой от вопросов относительно природы соавторства.

Доля правды в шутке была. Но ирония вызвана не только и не столько «однообразием» читательских вопросов. Ильф и Петров осмеяли вполне конкретную «социологически-литературную моду».

Имелось в виду популярное и официально поощряемое направление в литературоведении. Модно было исследовать «технологию писательства»[125]125
  Ср.: Чудакова М. О. Рукопись и книга: Рассказ об архивоведении, текстологии, хранилищах рукописей писателей. – М.: Просвещение, 1986. – С. 81–105; Она же. Постскриптум <к монографии «Мастерство Юрия Олеши> // Чудакова М. О. Избр. работы. Т. 1: Литература советского прошлого. – М.: Языки русской культуры, 2001. – С. 74–76.


[Закрыть].

Сообразно господствовавшим идеологическим установкам, деятельность писателей уподоблялась фабричной. А потому им часто предлагалось заполнять различные анкеты, отвечая на вопросы о «способах сбора и обработки материла».

В массовой периодике регулярно печатались статьи, где обобщались результаты опросов. Издавались также книги о «технологии писательства». Например, в 1930 году по материалам анкетирования писателей был опубликован сборник «Как мы пишем»[126]126
  См.: Как мы пишем. – Л.: Издательство писателей, 1927.


[Закрыть].

Весьма комично выглядело стремление наиболее азартных составителей анкет свести писательство именно к ремеслу, то есть совокупности воспроизводимых приемов. Но, пожалуй, еще более смешными оказались некоторые писатели, демонстрировавшие готовность соответствовать поставленным условиям.

Причины изъявления готовности вполне понятны. Если писательство сродни фабричной работе, то и писатель – рабочий. Почти что пролетарий.

Сама же тема «братьев Гонкуров» несводима только лишь к осмеиванию «анкетной» моды. Это не просто отклик на литературную злобу дня. Ильф и Петров создавали тогда своего рода «биографический миф».

В предисловии были намеки, понятные только друзьям и знакомым. Главным образом, «гудковцам».

Отметим, что биография французских классиков – хрестоматийно известный пример соавторства. В 1898 году издательство петербургского журнала «Северный вестник» выпустило «Дневник братьев Гонкур: Записки литературной жизни»[127]127
  Здесь и далее цит. по изд.: Дневник братьев Гонкур. Записки литературной жизни. Перевод с французского Е.К. – СПб.: Издание редакции журнала «Северный вестник», 1898.


[Закрыть].

Такого рода хронику братья вели с момента издания первого романа. Опубликовал ее Эдмон – уже после смерти Жюля.

Разумеется, гонкуровский дневник был в сфере внимания исследователей, публиковавших в 1920-е годы статьи о «технологии писательства». Литературоведы его часто цитировали – применительно к теме соавторства.

Ильф и Петров, упоминая «братьев Гонкур» в предисловии, комически обыгрывали характеры и методы работы знаменитых соавторов. Намекали, понятно, на сходство с французскими классиками.

В такой литературной игре роль Эдмона отводилась Ильфу. Тот, по свидетельству многих современников, был меланхоличен, склонен к уединению, молчалив.

Роль Жюля досталась Петрову. Что закономерно: энергичный, жизнерадостный, общительный.

В общем, подразумевалось «попарное» сходство характеров. И, разумеется, «писательской технологии». Что было очевидно тем, кто читал «Дневник братьев Гонкур». Так, Эдмон отмечал: Жюль – «натура веселая, здоровая, экспансивная; я – натура меланхолическая, мечтательная, сосредоточенная – и факт любопытный – два мозга, получавшие от столкновения с внешним миром впечатления совершенно одинаковые».

Эдмон характеризовал также историю дневника. Подчеркнул, что «вся рукопись, можно сказать, была написана моим братом, под нашу диктовку друг другу: наш прием работы над этими записями».

Друзьям-гудковцам было известно, что роман «Двенадцать стульев» создан под «диктовку друг другу». А записывал всегда Петров. Кстати, это относилось и к «Золотому теленку».

Не только в период редакционной подготовки романа была актуальна «гонкуровская» тема. К ней Ильф и Петров вернулись в статье «Соавторы», опубликованной четыре года спустя. Она вошла в сборник «Кажется смешно. Посвящается десятилетию Московского театра Сатиры»[128]128
  Здесь и далее цит. по изд.: Ильф И., Петров Е. Соавторы // Кажется смешно. Посвящается десятилетию Московского театра Сатиры. – М.: Издание Московского театра Сатиры, 1935. – С. 40–41.


[Закрыть].

Жанровую специфику этой публикации определил Петров – в воспоминаниях об Ильфе. Отметил, что они вдвоем «сочинили юмористическую автобиографию, в которой было много правды».

Там Ильф и Петров опять начинали с вопроса о природе соавторства. Потому ответ формулировали иронически, что и ожидалось читателями: «Очень трудно писать вдвоем. Надо думать, Гонкурам было легче. Они были братья. А мы даже не родственники».

Контекст был задан. Упоминание о Гонкурах указывало на соотнесенность статьи с предисловием к роману «Золотой теленок».

Далее перечислялись различия. Соавторы не только «не родственники», они «даже не однолетки. И даже различных национальностей: в то время как один русский (загадочная славянская душа), другой еврей (загадочная еврейская душа)».

Вывод повторял исходный тезис. Соавторы утверждали: «Итак, работать нам трудно».

Однако перечень различий – сам по себе – не объяснял, почему «трудно». Соответственно, уточнялось: «Труднее всего добиться того гармонического момента, когда оба автора усаживаются наконец за письменный стол».

Далее соавторы объясняли, чтó обычно сопутствует «гармоническому моменту». Нет помех, наоборот, «все хорошо: стол накрыт газетой, чтобы не пачкать скатерти, чернильница полна до краев, за стеной одним пальцем выстукивают на рояле “О, эти черные”, голубь смотрит в окно, повестки на разные заседания разорваны и выброшены. Одним словом, все в порядке, сиди и сочиняй».

Тем не менее, «сочинять» не придется. Впереди – трудности: «Но тут начинается».

Предварительно была уже обозначена хронологическая граница трудного периода. Своего рода веха – мелодия песни, что «за стеной одним пальцем выстукивают на рояле». Это танго «Черные глаза». Авторы – композитор О. Д. Строк и поэт А. М. Перфильев.

Написанное в 1928-м, к следующему году танго стало чрезвычайно популярным. Можно сказать, хит сезона. Намекали Ильф и Петров на одну из строф: «Ах, эти черные глаза меня пленили, // Их позабыть нигде нельзя – они горят передо мной. // Ах, эти черные глаза меня любили // Куда же скрылись вы теперь? Кто близок вам другой?».

Ильф и Петров комически обыгрывали тему разлуки, измены. Чему вполне соответствовало сказанное далее в «юмористической автобиографии»: «Тогда как один из авторов полон творческой бодрости и горит желанием подарить человечеству новое художественное произведение, как говорится, широкое полотно, другой (о, загадочная славянская душа!) лежит на диване, задрав ножки, и читает историю морских сражений. При этом он заявляет, что тяжело (по всей вероятности, смертельно) болен».

Значит, трудности возникли из-за увлечения «историей морских сражений». И оно вроде бы прошло: «Славянская душа вдруг подымается с одра болезни и говорит, что никогда еще не чувствовала в себе такого творческого подъема. Она готова работать всю ночь напролет. Пусть звонит телефон – не отвечать, пусть ломятся в дверь гости – вон! Писать, только писать. Будем прилежны и пылки, будем бережно обращаться с подлежащим, будем лелеять сказуемое, будем нежны к людям и строги к себе».

Увлечение прошло, а трудности не миновали. Потому что «другой соавтор (о, загадочная еврейская душа!) работать не хочет, не может. У него, видите ли, нет сейчас вдохновения. Надо подождать. И вообще, он хочет ехать на Дальний Восток с целью расширения своих горизонтов».

Поездка, значит, планируется долгая. И, пока «убедишь его не делать этого поспешного шага, проходит несколько дней. Трудно, очень трудно».

Модель понятна. Трудности чередуются: «Один – здоров, другой – болен. Больной выздоровел, здоровый ушел в театр. Здоровый вернулся из театра, а больной, оказывается, устроил небольшой разворот для друзей, холодный бал с закусочкой а-ля-фуршет. Но вот, наконец, прием окончился, и можно было бы приступить к работе. Но тут у здорового вырвали зуб, и он сделался больным. При этом он так неистово страдает, будто у него вырвали не зуб, а ногу. Это не мешает ему, однако, дочитывать историю морских сражений».

Исходный тезис повторен и усилен. Соавторы подчеркнули: «Совершенно непонятно, как это мы пишем вдвоем».

Если же отвлечься от конкретики – перечисленных в «юмористической автобиографии» препятствий, – вполне очевидно, что речь идет об иных трудностях. Возникших, когда Ильф и Петров приступили к продолжению «Двенадцати стульев». Это было не ранее 1928 года и не позже следующего. Веха – упомянутое танго «Черные глаза».

Ну а другая веха, обозначившая, соответственно, окончание периода трудностей, указана в романе «Золотой теленок». Это завершение строительства Туркестано-Сибирской магистрали в конце апреля 1930 года.

Соавторы присутствовали на торжествах по случаю завершения Турксиба – одной из наиболее знаменитых строек первой пятилетки. О путешествии по магистрали опубликован цикл очерков в июньском номере журнала «30 дней» за 1930 год. Кстати, для иллюстраций были использованные сделанные Ильфом фотографии[129]129
  Подробнее см.: Долинский М. Комментарии и дополнения // Ильф И. А., Петров Е. П. Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска. Рассказы, фельетоны, очерки, пьесы, сценарии (из Архива печати). – М.: Книжная палата, 1989. – С. 451–453.


[Закрыть].