Текст книги "Триумф красных бабочек"

Часть 2

Первая фотография Игоря Красильникова «Сосна» появилась в печати осенью, когда в домике на косе умерла его бабушка. При всей простоватости эта работа была самостоятельной. В этом снимке присутствовала душа подростка, его взгляд на мир, как на чистую радость. Однако нависшие над обрывом корни сосны, готовой сорваться вниз, вносили в него диссонирующую ноту.

Шли годы. Игорь занимался в фотокружке. Окончив среднюю школу, работал на моторном заводе, пока не ушел в армию. Отслужил срочную в Афганистане.

Вернувшись домой, он продолжал фотографировать.

Его первая персональная выставка состоялась в Доме культуры. Называлась она «Берег». Немалую часть этой серии занимали фотографии предметов, выброшенных штормовыми волнами. На фоне форматов и цвета, стремящихся к рекламным стандартам, черно-белые фотографии Красильникова вызывали ощущение напряжения, даже трагичности не только в «портретах» вещей, где его легко можно было бы объяснить, но и в пейзаже, каким бы пустынным он не был.

– Зачем ты снимаешь хлам? – саркастически восклицал Граф. – Посмотри сколько вокруг сексапильных красавиц, а ты снимаешь старье. Вот башмак. Башмак как башмак. Побитый, и «жрать хочет». Все, конечно, уныло. Может, я тупой. Но твои карточки с выставки, извини, тоску нагоняют…

Игорь и сам не знал – почему его поражают и заставляют испытывать неясное волнение места и предметы, обреченные на разрушение. Он просто чуял, эту обреченность. Эту щемящую покорность судьбе, излучаемую тем же бушпритом, умиравшим на берегу, или – женской перчаткой, лежащей на прибрежном песке и будто силящейся что-то сказать. Но как это перевести на человеческий язык, когда твой взгляд выхватывает предмет, который ты и не искал вовсе, он сам тебя выбирал, повернувшись неожиданной, немыслимой своей гранью?

– Это как предзнаменование, – говорил Игорь, думая о непостижимой глубине бревенчатой стены домика на косе, ушедшей в темную изрезанную морщинами поверхность. И вдруг замечал, что его слова не проникают в друга, а вьются вокруг него, как назойливые мухи. И потеряв решимость, лепетал, что, мол, только память дарит бессмертие тому, что нас окружало и окружает.

Граф откровенно зевал.

Потом была еще одна его персоналка. Печально известная. Называлась она «Несвершение». Составили ее портреты людей, чьи дни были сочтены. Своих героев Красильников снимал в больницах, в реанимациях, в домах престарелых. И бывало, перед лицом смерти старики рассказывали ему то, что было скрыто в них под гнетом повседневности, фальши общения, суеты. Одни сетовали на то, что прожили свои жизни не так, как хотели они, а так, как навязала им какая-то равнодушная незримая сила. Другие горько сожалели о том, что не ценили дружбу, и теперь, на краю могилы, оказались в пустыне: без родных, без близких. Третьи, не могли себе простить, что они жили каким-то ожиданием светлого будущего и отдавали свое здоровье и силы Молоху, но только не собственной душе.

– …А надо было слушать только свое сердце. Ибо грядущее есть пропасть, пустая и черная, – хрипел, свистя изношенными легкими, бродяга без роду-племени, некогда занимавший солидную должность на кафедре философии, но добровольно перевернувший свою жизнь с ног на голову: – Слушать надо только движения своей души… Хочешь надеть лапти путника – надевай! Хочешь быть поэтом – будь им… Это твое. С природой шутки плохи… Запри ее на замок. Она возьмет свое, рано или поздно…

Портрет умирающего бродячего философа Игорь назвал «Счастливый человек». И все это без экзальтации и нагнетания эмоций. Однако представители от культуры сочли выставку идеологической диверсией. Экспозицию сняли. Больше Красильников не выставлялся.

Горожане знали Красильникова, как фоторепортера местной газеты. Бывало, его видели на трибуне среди представителей городской власти – он снимал праздничную демонстрацию трудящихся. Но в своей кожаной куртке и в джинсах, с развевающимися на ветру длинными волосами, он производил впечатление вольного художника. И казался среди местной элиты инородным телом.

Граф, бунтарь и задира по природе, называл его Шрайбикусом. Но систему Красильников ненавидел не меньше Графа. Только в отличие от Графа, он прятал в себе свои воздушные замки, куда не мог добраться Дракон. Так, «по-детски», он называл тоталитарный режим.

Но как-то раз Дракон поднял свои головы, чтобы разнести вдребезги фестиваль «Проект Мира и Правды». Этот проект Граф пробивал в городе два года. И вот такой облом!

– Все было готово! – в ярости кричал он по телефону, позвонив Игорю в редакцию. – Оставалось назначить число феста. Но в последний момент, за день до печатания афиш, число это вдруг переносится на двадцать второе июня, а это день начала войны. Представляешь! А тут какие-то козлы пустили слух, что хулиганье собирается в этот день навести в нашем городе шороху, и перебить бейсбольными битами всех хиппи и музыкантов… Ну, и тут началось. Менты, отдел антикультуры, комитет по борьбе с молодежью… И мне за день до фестиваля объявляют: «Фестиваль переносится или отменяется!». «А вот уж фигушки! – говорю я им. – Вы у меня все тут, козлы комсомольские, поляжете, но фест я вам не дам сорвать!» И вижу на лицах шестерок от культуры страх. Но и еще большую уверенность, что фестиваль надо отменять. Короче, завтра состоится экстренная летучка. Но меня туда не пригласили!..

На летучку пошел Игорь, как представитель прессы. Граф был прав. В отделе «по борьбе с молодежью», как он именовал городской отдел по делам молодежи, сидели функционеры, представители горкома партии и милиции. И дело шло к тому, чтобы фестиваль запретить: «Рока нам только не хватало!». Тут Красильников и взял слово. И горой встал на защиту Проекта, мотивируя тем, что никто не вправе запрещать одаренным людям делать то, чего из-за трусости или из-за бездарности не могут делать остальные. Он сел на место, понимая, что ему хана. Он был беспартийный, и до сих пор это сходило ему с рук. Впрочем, уйти от шлюшечной поденщины, не этого ли он сам хотел!

Первой пришла в себя заведующая партийным отделом газеты «Наш путь» Любовь Косарева.

– Это недопустимо! – закудахтала она. – В наши ряды пробрался отщепенец! Я давно за ним наблюдаю, товарищи. И вот он показал свое истинное лицо! Свой моральный облик!..

И началось избиение при полном аншлаге, характерном для мероприятий подобного типа. Косарева припомнила Красильникову выставку «Несвершение», целью которой было «очернить советскую действительность». Не забыла она и портрет пожилой женщины, бригадира ремонтниц из дистанции пути, со следами тяжелого физического труда на лице. Портрет сделал Красильников, и он попал на первую полосу.

– Просто находка для антисоветчиков!

Досталось и редактору «Нашего пути» Вячеславу Шкоту – за попустительство. Но на дворе уже дули другие ветра. Так что обвинения Косаревой в нелояльности Красильникова прозвучали, будто монолог из плохой пьесы времен застоя. Однако его персона отвлекла внимание от фестиваля. А когда снова вернулись к вопросу «быть или не быть фестивалю», то кто-то из присутствующих предложил взять тайм-аут. И заседание было перенесено. А на следующий день под давлением студентов университета, где на английской филологии училась дочка Красильникова Вика, фестиваль кое-как разрешили, оговорив «нюансы». И Красильников снял на фотопленку рок-музыкантов, а также кордоны милиции, заградительная мощь которых была такая, что половина зрителей просто испугалась и не пришла.

На следующий день он забежал к Графу, чтобы отдать ему отснятый материал.

Граф лежал на диване с забинтованной голенью.

– Что с ногой? – насторожился Игорь, увидев своего друга в таком плачевном состоянии.

– Да по собственной дурости! – бросился разглядывать фотографии Граф. – Когда отыграли все шестнадцать групп из Калининграда, Москвы, Ямало-Ненецкого округа и так далее, наш ненаглядный Васек Трубачев повысил на меня голос. Типа: «Где, блин, твои грузчики аппаратуру таскать?». «Да они же вот, в десяти метрах, пиво со мной пьют, дожидаясь, пока ты провода смотаешь!» – говорю, а сам весь затрясся от гнева. Накопилось, понимаешь… И собственной ногой о бетонную колонну – хрясть! Короче, порвал связки в голеностопном суставе. Сам видишь, нога, как правая ягодица борца сумо. Но лечиться пока некогда. Я готовлю новый трэк для будущего альбома. А это для меня сейчас важнее, чем собственное здоровье…

– Болит?

– Болит, собака. Но у меня есть рецепт. Хочешь, поделюсь?

– Давай.

– Нужно делать дело, и делать его с кайфом и хорошо. Это главное средство против боли, а другое…

Граф поднял с пола оплетенную бутыль с красным вином.

– Вот это. Выпьешь?

Игорь отказался, сославшись на дела.

– Молоток! Я вот тоже сейчас это допью и больше не буду. Пойду с костыльком черепашьими шагами в клуб моряков, мы сейчас там репетируем, и доведу до ума болванку композиции. Ох! – схватился он за щеку. – Мама мия! Вот и к зубкам моим белоснежным капец подкрадывается. Но еще жалеет меня, чтобы я продолжал нравиться юным фанаткам, вызывающим во мне ощущение вечной молодости. Хох!

Граф отпил из бутыли.

– А ты молодчина, Игорь, – сказал он. – Мне уже доложили, как ты навесил дюль двуликим анусам из горкома!

И Граф опять приложился к бутыли.

Рецепт Графа – делать свое дело с «кайфом и хорошо» – Красильникову был известен. Как и Граф, он любил творчество и при первой возможности убегал на косу, чтобы побродить с фотоаппаратом по берегу моря. А с некоторых пор он стал писать «сказки»: так он про себя называл свои короткие тексты. «Сказки» он читал жене Людмиле, актрисе местного драмтеатра. Красильников называл ее Люси, до сих пор не разлюбив воздушно-легкую девочку, сестру Графа, умершую в юном возрасте от лейкоза.

– Милый, почему ты не пишешь статьи для газет? – нежно говорила ему Люси, прослушав на кухне очередной опус мужа. – За статьи гонорары платят. А сказки твои… Кто напечатает?

– Та-а, – отмахивался Красильников. – Лжи и без того хватает.

– А ты не лги.

– Невозможно.

– Почему? – наклонялась над плитой Люси, убавляя газ под парящей кастрюлей. Ее халатик задирался, открывая стройные ноги: – По-твоему все писатели лгут?

– Конечно, – любовался ногами жены Красильников.

– А Достоевский?

– Больше остальных, – грустно улыбался он.

– Шутишь?

– Шучу, конечно. Но, знаешь, так называемый реализм – понятие относительное.

– Почему? Разве писатели не отражают жизнь, как она есть?

– За редким исключением… Тут ведь как? Писатель, какой он ни будь, реалист, пропускает своих героев через свое восприятие. Вот как ты, актриса, влезаешь в шкуру своих персонажей, пытаясь изобразить их, как обыкновенных людей, но тебе это никогда до конца не удается – ты-то сама не такая. И ты все равно играешь саму себя… Так?

– Ну, почти…

– То-то и оно. Так же и писатели. Герои в книжках и думают не так, как обыкновенные люди, и самосознание у них о-го-го… И что интересно. Чем ярче у писателя талант, тем фантастичней выходит картина, которую он создает с помощью вычитанных идей, прототипов и прочего…

– А в чем, правда?

– А, правда, в том, что я тебя люблю! – обнимал жену Красильников, все еще по-девичьи стройную, до сих пор игравшую в театре юных соблазнительниц, хотя ей было за сорок.

– А священники? Они что, тоже лгут?

– Как тебе сказать… – вздыхал Красильников. – Там все проникнуто смыслом. И царит полнейшая гармония между внешним и внутренним состоянием. Назвать это ложью, я не могу. Но истины мы, смертные, все одно никогда не узнаем…

– А ученые?

– Что ученые? Честь им и хвала. Но никакие научные истины не помогут нам, человекам, в борьбе с глупостью и ужасом нашего положения…

– Да кто же, тогда не врет-то?

– Прозревшие…

– Как Левушка Толстой после арзамасского кошмара? Когда он усомнился во всем мироустройстве и даже хотел покончить с собой?

– Вроде того, – погладил Красильников ноги жены.

– А если все прозреют? Что тогда?

– Это невозможно…

– Почему?

– Потому что они либо погибнут, либо тут же бросятся без оглядки обратно на свою двухмерную кухоньку, к сносному, объяснимому и привычному. Хотя мир наш далеко не круглая тарелка, как нам внушают все те же журналисты, политики со своими прогнозами. Да и кратчайшее расстояние между двумя точками – ни есть прямая, как опять же нам внушается. Не так устроен мир. Совсем не так. Был со мной случай…

– Правда?

– Хочешь, расскажу?

– Подожди, я газ выключу…

Люси выключила газ, и Красильников, поймав жену, усадил ее на свои колени.

– Как-то раз, – шепнул он ей на ушко.

– Почему все истории начинаются с «как-то раз»? – жалобно сказала Люси.

– Ну, хорошо. Это случилось после дембеля. Мне хотелось одиночества. Я жил один в бревенчатом домике на косе. Скажи, бывало с тобой так, как будто тебе снится сон, но все реально? Вот и со мной так было. Я разговаривал с покойными, с мамой, с бабушкой, с моим дедом. И все было реально, все было полно взаправдешной жизнью. Живые люди, запахи. То есть точно так, как ты уже видел, как раньше было все до мелочей. Я часами бродил по берегу моря, разговаривал в лесу с деревьями. Знаешь, я мог без устали отмахать тридцать километров, и вещи, которые я встречал на берегу, казались мне одушевленными. Мало того, ко мне приходили убитые однополчане. И я изо всех сил старался предотвратить их гибель. Но они все равно погибали. Я понимал, что это психоз. И в то же время, не хотел, чтобы это состояние кончилось…

– А еще ты встретил на берегу мальчика… Помнишь, ты читал мне про него свою сказку? Как он строил из песка корабли, черпая лопаткой воду из моря. Ты что, тоже его видел в то лето?

– О, да! Это был покойный Кеша. И я видел его, как вот вижу сейчас этот дождь, – показал рукой на окно Красильников, но в это время за окном шел снег. – А потом я выздоровел…

– Хорошо, что ты выздоровел. Все-таки лучше жить на плоскости, а любить в многомерном пространстве чувств! – поцеловала его Люси, пытаясь вспомнить из какой пьесы эта реплика. И не вспомнив, расстегнула ему на брюках ремень…

Все произошло неудобно и преждевременно.

А через десять минут Красильников стучал, как из пулемета, на пишущей машинке. «Уж не обдумывал ли он сюжет во время любви?» – думала Люси, глядя на согбенную спину мужа. Надо заметить, она изменяла Красильникову только два раза. С главным режиссером театра Швецом, обещавшим дать ей роль в новой пьесе, но при условии, если они обсудят ее вдвоем в номере гостиницы. И она не устояла. А второй раз – с дантистом, ее воздыхателем. И теперь, желая быть честной до конца, спрашивала себя: любит ли она Красильникова, не умеющего устраиваться в жизни? Может, это лишь иллюзия любви, ее эквивалент, выработанный годами совместной жизни, попробуй тут пойми! Красильников ей казался большим ребенком, которого однажды забыли на вокзале, и с тех пор, он ищет свою мать. Заменить ему мать она не смогла. Ей всегда хотелось иметь сильного, уверенного в себе мужчину, знающего свои цели. Таким ей казался Граф, в которого она была по уши влюблена в юности: юбочник и подлец, конечно, но столько в нем было кипучей энергии!

«А ведь Красильников прав, все мы лжем…», – вздохнула она. – Ежечасно и ежеминутно…».

Так он, Красильников, жил бы себе дальше, размеренно и стационарно, хотя и ругал систему во всю на восьмом этаже в гнездышке, свитом Люси. Но однажды это сносное, упорядоченное и обозримое рухнуло с бурной внезапностью катаклизма.

Было странное совпадение: демонтаж памятника вождю, указующему бронзовой рукой путь к светлому будущему, произошел в тот же день, когда газета «Наш путь», где работал Красильников, прекратила свое существование. И он потерял профессию. Но без работы он оставался недолго.

Однажды ни свет, ни заря его поднял на ноги телефонный звонок.

– Бляха муха, да где ты есть! – кричал в трубку Граф. – Я уже думал, ты запил, отрезал себе ухо, или еще что-нибудь поважней. Вот тебе новость из моей культур-мультур-предпринимательской деятельности… Еще раз доказывающая, что пацаны с Набережной – правильные пацаны, когда они не дрейфят, а делают дело… Короче, три дня тому я вернулся из Москвы с феста, занял четыреста долларов у одной столичной художницы и открыл фирму «СГД Медиа». Буква «Д» означает друзья или дурак – по желанию. Но у меня есть ощущение, что через пару лет мы станем Ротвейлерами! Нет, ты не ослышался, – загоготал он: – Привыкай, рабкор, к сленгу оптовиков! И мухой ко мне. Если хочешь снять подводный мир Мальдивских островов в ближайшее время…

И Граф разразился сардоническим смехом.

Красильников не разделял бодрого энтузиазма своего харизматического друга, которого он сам был лишен. Но что прикажите делать человеку, который вспомнил, что кошелек его пуст?

По иронии судьбы Граф арендовал помещение в школе, где они учились, и где некогда их гонял за длинные волосы и рок-н-ролл директор. Теперь там царила иная атмосфера. Старшеклассники открыто курили на школьном крыльце, ржали и не обращали внимания на учителей. Офис Графа располагался в бывшей «лаборантской», небольшой комнате с пустыми стеллажами. Граф сидел на стуле, положив ноги на стол, как шериф из голливудских вестернов. Это сходство с шерифом усиливали его мексиканские сапоги и брошенная на стол черная шляпа с высокой тульей.

– Как выступили в столице? – спросил Игорь.

– На трояк, – прикурил новую сигарету от дымящегося «бычка» Граф. – Хотя вещи были готовы на пять.

– А чего так?

– Та-а, – выпустил сноп дыма Граф. – Нервозность сказалась. Три дня мы не могли узнать: когда мы играем… И нам об этом сообщили со сцены. А я, ты знаешь, люблю человеческое отношение к себе и к своему творчеству. Нас даже в гостиницу не поселили, жили в общаге: мрачные коридоры, сорокалетние неудачники в умывальнях…

– Ну, а другие как?

– Рокеры уже не те, Игорь… Рядятся в женские платья, используют грим проституток. И льют металл. После такой команды, нам и пришлось играть. Им дали сорок минут, а играли они час с лишним. А потом на сцену вышел я, длинноволосый немолодой человек, и запел голосом мира и любви…

И Граф запел басом:

 
На весах день и ночь,
Тяжесть слов и Млечный Путь,
А слепой не знает, что в глазах
Может быть тоска или страх…
Я не скажу ему, что видел за стеклом…
 

– Короче, любители металла и попсы сразу повалили из зала. Остались только наши ровесники. Они нам и хлопали, а потом говорили в фойе: вы, парни, играете отличный арт-рок… И я еще раз убедился, что мы на правильном пути. Но мне нужна студия! Творцы не должны думать о деньгах, Игорь! Как не думает о них Мик Джаггер или Пол Маккартни. Так ведь?

– Вне всякого сомнения, – сказал Игорь.

Посмеялись. И Граф перешел к делу. Кроме Игоря, его компаньонами были Сквайр и Ледик, еврейский юноша с манерами гея, но знающий толк в дистрибюшн, как охарактеризовал его Граф. И Красильников влился в море бизнеса, хотя к делячеству душа у него не лежала.

Граф и компания гоняли воздух в громадной турбине, именуемой СНГ, где миллионы таких же вентиляторов, как и они, продавали все, что могло принести куш: от пантов северного оленя до мостов через реки, и компьютеров.

– Старик, у тебя есть купец? – будил Красильникова звонок посреди ночи.

– Разумеется, – моментально отвечал он.

И тотчас перезванивал в другие места. Где-то у кого-то находился покупатель. Красильников забивал встречу. И ехал на отцовском «Запорожце», доставшемся ему по наследству.

Прошло полгода, и Красильников понял, что «Ротвейлером» ему не стать никогда. Ибо реальных продавцов было мало, а посредников – пруд пруди. Но, делать нечего, иной работы не было, и он продолжал вентилировать.

Как-то раз после ряда обломов они получили заказ на крупную партию компьютеров.

– Тысяча компьютеров! – объявил Красильников жене. – Мы станем богатыми.

Люси только хмыкнула. Она сидела дома без ролей и была злюкой. Может, утешал себя Красильников, она просто вступила в тот возраст, нелегкий для любой женщины. Но он знал, что это полуправда. Люси разочаровалась в нем. Она в нем обманулась. В собственном муже. И временами она была весьма иронична, когда узнавала, что кто-то из ее знакомых купил иномарку или открыл свое предприятие.

Красильников побрился, надел темный костюм, взял дипломат и ушел.

Вернулся он вечером. Люси принюхалась. От Красильникова несло алкоголем. Пройдя в кухню, он открыл дипломат и выставил на стол три бутылки пива. Стоя, жадно осушил одну прямо из горлышка, как похмельный алкаш.

– Все, Люси, конец, – объявил он. – Я выхожу из игры, где все решается рынком и валютой, биржей и модой, но только не человеком! Понимаешь? Не че-ло-ве-ком!

– А кому конец? Нам?

– Форс-мажору конец. И да здравствует реальность! Пусть непостижимая, пусть чудовищная, но реальность!

Красильников откупорил вторую бутылку.

– Вика, дома? – спросил он.

– Вика в университете.

– Это хорошо… – присел он за стол. – Я не хочу, чтобы она видела меня в таком несколько возбужденном виде…

Вскоре он рассказывал:

– …Короче, прихожу к месту встречи и вижу человек двадцать. Все в таких же темных костюмах и с дипломатами в руках, как и я. Что за демонстрация? Но слышу: говорят о компьютерах. Я влился в толпу. И мы направились к дому продавца. Вдруг – мент. Но он тут же исчез, увидев нас. Может, он испугался, что мы черносотенцы и сейчас устроим погром, а, может, принял нас за мафиози…

– Ты-то сам куда исчез? – наступала Люси. – Ты что, не мог нам позвонить?

– Подожди! Так вот, первое, что мы увидели, открыв дверь в офис продавца, были спины. Кто-то сказал: «Кто там, блин, еще пришел?». – «Посредники». – «Сколько вас?» – «Много». – «Оставайтесь у двери, вы сто семнадцатая группа». То есть сто семнадцать человек на восемьсот компьютеров, как выяснилось, к тому же по вражьей цене. Стали требовать продавца, а его нет. Мне стало тошно. Я вышел из офиса. И вдруг почувствовал… Знаешь, это было ощущение невероятной свободы! Вот оно-то и было знаком бессмысленности!

– И ты скорей – в пивнушку. Заливать свои неудачи винизмом… Как несчастный Мармеладов?

– Нет, Люси. Я хотел позвонить вам, но сдох сотовый. А вино я пил на косе. И очень жалел, что мы не вместе. Ты, я и Вика на берегу…

– Так ты заключил сделку или нет? – оборвала его Люси. – Граф весь день названивает…

Красильников почувствовал, как в его душу закрадывается безысходность.