Текст книги "Триумф красных бабочек"

Выехали к брату с мамой. Отчим снабдил нас фруктами, которые он достал по линии военкомата. Прибыли в краевой центр. В огромный многолюдный город, равнодушный к нашей беде. Загрузились в трамвай. И через час, с пересадкой, вышли где-то на горе, в бору, окружавшем больницу.

Брат лежал в реанимационном отделении. Заведующий отделением Валерий Яковлевич, узнав, кто мы, пригласил в свой кабинет. Помолчав, сказал, что брат поступил в больницу с запущенной пневмонией, которая дала осложнение на почки. С острым нефритом его перевели сюда. Мама заплакала. Оцепенев, я не верил в реальность происходящего.

– Делаем все возможное! – сказал доктор и поднялся из-за стола. – Саша волевой парень. Он просил не волновать вас. Но я счел нужным… – доктор распахнул дверцы шкафа, снял с плечиков два белых халата: – Пойдемте…

Вошли в палату, и я увидел брата. Саша лежал на кровати с закрытыми глазами головой к окну. Лицо его было опухшим. Он часто, тяжело дышал. В изголовье – железный штатив с сосудом, от которого свешивалась прозрачная трубка к его руке, сильно исхудавшей…

– Саша! – бросился я к нему.

Брат открыл глаза и сделал усилие приподняться, но не смог, протянул лишь вперед свободную руку…

– Ваня? Мама…

И прижал руку к глазам – как-то по-детски. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание вырывалось с хриплым клекотом. Не открывая глаза, он нащупал руку матери и прижал ее к своим посиневшим губам. С его лица, родного, милого, не сходило то светлое выражение, которое на нем появилось, как только он увидел нас. Вдруг брат открыл глаза, голубые, как осколок весеннего неба за больничным окном, где так самозабвенно пели птицы, славя весну, воскресение земли…

– Ваня… А ты возмужал, – улыбнулся он и сжал своей горячей рукой мою руку, как бы говоря: ничего, братишка, прорвемся…

– Сыночек, – встрепенулась мама, – может, соку…

– Можно, мама, – прохрипел Саша. – Себе и Ваньке налей, выпьем за встречу, – и он опять улыбнулся.

– Сейчас, сыночек, – засуетилась мать.

– Ваня, – зашептал брат, пока мама доставала из сумки сок, апельсины. – Поезжай ко мне… Скажи Николаю, чтобы он сегодня не приезжал… Раз вы… Да и ты не торопись сюда. Город посмотри. Там под моей кроватью подарок… В общем, зацени, – и опять этот детский жест, рукой брат заслонил свое лицо.

Я понял, как он не любил себя такого, выбитого болезнью из жизни, бурлившей за окном, и жалел нас…

Мама подала ему сок. Он сделал глоток. Опав на подушку, проговорил:

– Мама, пускай Ваня ко мне смотается… Я сказал ему, что мне нужно… Какой ему здесь интерес…

Я взглянул на маму, не зная как мне быть.

– Ехай, сынок, раз брат велит, – сказала она.

Я поднялся с кровати. Мои ноги дрожали. Саша поднял вверх руку со сжатым кулаком. И я быстро вышел из палаты.

Брат жил на улице Партизанской, в доме № 8. Дверь мне открыл Николай.

– Копия своего брата, – сказал он. – Только маленькая. Ну, чего стоишь? Проходи…

Мы прошли полутемный коридор и вошли в комнату с двумя окнами, выходящими на проезжую дорогу. Кроме двух кроватей, стола и трех стульев, здесь ничего не было. На одном из стульев висела куртка брата, в которой он уехал из дома.

Я присел на койку брата, застланную серым одеялом. Над ней, на стене, висел цветной плакат битлов в мундирах с разворота альбома «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера».

– Ну как он? – спросил Николай, присев на кровать, заваленную книгами по медицине.

– Под капельницей… – голос мой дрогнул.

– Может, чаю?

Я отказался. И передал ему то, о чем просил Саша.

– В этом весь твой брат, – покачал головой Николай. – Всегда о других, но только не о себе…

Сцепив пальцы рук, он смотрел в пол.

– Тут он мне что-то оставил, – вспомнил я. – Под кроватью…

– А он не сказал что именно? – спросил Николай.

– Нет, не сказал…

– Ну, так смотри, не стесняйся.

Я заглянул под кровать. Там стояла большая картонная коробка. Я вытащил коробку из-под кровати. Открыл ее – под полиэтиленом чернел японский магнитофон, блестевший стеклами индикаторов и никелем клавиш…

– Ох, – вырвалось из меня.

– Вот тебе и «ох», и «ах», – грустно улыбнулся Николай. – Жаль, не видит сейчас твое лицо твой братень. Этих минут он ждал…

– Это же «Сони», – пробормотал я. – Как же так…

– А вот так, – крякнул Николай.

Он встал, снова сел. На его скулах заходили желваки.

– Понимаешь, мечта у него была. Говорил: у брата, мол, талант, а мага нет. Вот он и пахал как папа Карло. По выходным вагоны на станции разгружал. А тут, в самые морозы, у них на заводе трубы прорвало. Вода стала заливать подвал, а там – оборудование, дорогое. Ну, начальство объявило аврал. Добровольцам обещали хорошо заплатить. Всю ночь брательник твой работал в ледяной воде. Мужики глушили спирт. Брат твой тоже пил. Но мужикам вроде ничего, а Сашка, видать, переохладился. Ведь вот придурок: болел уже, а на работу все равно ходил, как заведенный. Я ему: отлежись! Но надо знать твоего братана. Пока не купил, этот чертов маг, не успокоился… Классный, конечно, аппарат…

Я машинально закрыл коробку. Взгляд мой упал на братову куртку – ее локти были грубо заштопаны новыми зелеными нитками. Стиснув зубы, чтобы не зарыдать, я бросился вон…

– Куда ты? – догнал меня на улице Николай.

Когда мы приехали в больницу, Саша был без сознания. У него начался отек легких. В 4. 15 он умер.

*

Был день моего рождения. Я собрался с духом и достал из коробки подарок брата – магнитофон. Поставил его на стол. И неожиданно на дне коробки обнаружил магнитофонную ленту «Свема». На ее упаковке простым карандашом рукой брата было написано: «Ивану, гитаристу от Бога». С сильно бьющимся сердцем я поставил бобину на магнитофон и нажал клавишу. Колонки зашипели и… вдруг в комнату вошел брат, чисто, громко сказал:

– Привет, Ваня! С днем рождения тебя, парень. Жаль, конечно, что мы сейчас не вместе. Но такова жизнь. А жизнь, брат, штука хорошая, хотя порой, бывает нелегкой. Так что не грусти, братишка, а лучше сыграй блюз. Когда я вернусь, послушаю, каких вершин ты достиг. Ну, а теперь сюрприз…

И комнату заполнила прекрасная, точно с небес, музыка…

Часть 2

Лена старше меня на два года. Она учится в университете на втором курсе, на филологическом факультете. Мы соседи. Ее балкон – на третьем этаже. А я живу этажом ниже.

– О, Жан! Привет! Поставь битлов, а! – перевешивается она через перила балкона, и ее длинные волосы ниспадают вниз золотистым водопадом.

Я смотрю ввысь. Ее стройные ноги уходят вглубь ее халатика с белыми драконами. Далеко уходят. Моя голова начинает кружиться…

 
Мы не знаем – как высоки —
Пока не встаем во весь рост —
Тогда – если мы верны чертежу —
Головой достаем до звезд.
Обиходным стал Героизм,
О котором Саги поем —
Но мы сами ужимаем размер
Из страха стать Королем.
 

Это стихи Эмили Дикинсон прочитала мне Лена. Она тоже пишет стихи. Они немного похожи на стихотворения Эмили, такие же импульсивные строки, беглые, нервные, – и тире точно в торопливой задышке. И одно из ее стихотворений я напел на магнитофон.

Лена знает, что я люблю ее. Однажды, когда моих родителей не было дома, мы с ней слушали «Белый альбом», попивая белое вино. Лена была веселой. И мне хотелось длить и длить эти невыразимые мгновения счастья. Я взял гитару и стал подыгрывать битлам. Что только не вытворял я с гитарой! И Лена, в легком сарафанчике, вся загорелая, хохотала, нервически откидывая голову с распущенными по плечам волосами. Такой красивой я еще никогда не видел ее. И я сказал ей: «Знаешь, Лена, в твоем лице, в твоих губах, единственных из миллионов, есть что-то вечное. То, что заполняет ранящую дыру во мне, с которой я родился…». Не справляясь со своей любовью, я хотел упасть перед ней на колени и сказать напрямую: КАК Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Но в этот момент зазвучал «Блюз для тебя», и она, проведя рукой по моей голове, встала с кресла и начала танцевать, кружась по комнате.

За открытой балконной дверью ворчал гром. Синие электрические вспышки молний выхватывали из сумрака ее обнаженные руки, бледное лицо с полуприкрытыми глазами. Я пригласил ее на танец. Мы топтались, дружески обнявшись. Но при этом были как два магнита, поля которых должны были совместиться – так близко они подошли друг к другу, – но этого не происходило. И напряжение росло. Мне казалось, что в атмосфере скопилось все электричество мира, готовое вот-вот разрядиться. И взрыв раздался.

Точно залп из ста тысяч орудий флагмана, ударил гром. Хлопнула балконная дверь. Зазвенело стекло. И Лена выскользнула из моих объятий. Мы выбежали на балкон и задохнулись…

Это был сплошной ливень, гром и молния! Дождь словно сетью, охватил весь мир. Надев ходули, ливень шагал по улицам и переулкам, затопляя их бурлящими потоками, по которым неслись машины, освящая фарами целые реки.

 
Riders of the storm… —
 

пропел я голосом Джима Моррисона, и мелодия оторвалась и улетела с ветром.

Мы что-то кричали друг другу. А удары грома продолжали сотрясать небо. Казалось, еще один такой залп, и все рухнет, все разлетится в тартарары на отдельные атомы, частицы, и уже ничего больше не будет, и уже ничем и никогда нельзя будет собрать и соединить воедино куски людей, вещей, явлений. Но вдруг все разом оглохло…

– О, боже… Смотри! – вдруг закричала Лена, показывая рукой на бушующее небо.

Я взглянул в небо и почувствовал, как в моих жилах леденеет кровь. Это было Чудовище. Такого ужасного лица, созданного нагромождениями черных клубящихся туч, мне еще не приходилось видеть. С пылающими жутким светом глазами и с разверзнутой пастью, из которой бил такой же адский огонь, на нас смотрел сам Дьявол, парализуя волю картиной своей безграничной властью. Тоска сжала сердце…

– Мне страшно, – прошептала Лена и прижалась ко мне всем телом. Ее бил озноб.

Я закрыл балкон и, как какой-то киногерой, поднял ее на руки, положил на кровать и стал целовать. Мы боролись. Мне казалось, стань мы единым целым, и мир, раскалываемый громом на куски, будет спасен…

– Не надо!.. – вдруг сказала она. Потом заплакала.

Я сел спиной к ней, закурил.

– Ох, какой же ты еще ребенок! – обняла она меня за плечи и поцеловала в затылок, как мать или старшая сестра: – Ой, мокрым сеном пахнут…

Я молчал, разыгрывая обиду. В груди и вправду саднило. Но где-то в глубинах души, в одном из ее уголков, уже приподнимался под обломками, встряхивался ангел, радуясь, что его небесная подруга сохранила крыла, а дурак, которого он охраняет, то бишь, я, не навредил себе.

– Лена, прости, – сказал я. – Сам не знаю, что на меня нашло.

– Проехали, – сказала Лена. – Ты, мой лучший, самый, самый лучший друг, каких у меня никогда уже не будет, и я не хочу тебя потерять. Но ты живешь, как на войне, Ванечка. Навыдумывал чудищ, и воюешь с ними, а они только в сказках бывают. Смотри, вон солнышко из-за туч выглядывает. И где дьявол? Это игра природы. Просто ужасное совпадение.

– Это не совпадение, – сказал я. – Война давно идет на земле. Только слишком мало людей видят и слышат это. Да и как, кому это объяснишь?

– А ты напиши книгу «Моя война», или что-то в этом роде, – улыбнулась Лена. – Или лучше – сказку типа «Как Иван Чудище завалил».

– А это мысль, – обрадовался я. – Я напишу рок-оперу!

И внутренним взором увидел себя, лежащим под дубом – после битвы – с раной в груди, и как Лена, проходя мимо, говорит своей матери: «Бедный Ваня, может, он не был таким дикарем, каким казался. И ему было больно и очень страшно умирать. Но он умер и за нас, мама!»

…Лена уходит домой, стуча каблучками. А меня сжигает пламень. Этот огонь любви намного глубже, сильней и страшней всех прочих огней и моих фантазий, полыхающих в моей груди. Он изнуряет меня. И порой я не нахожу себе места от предчувствия еще неизведанного счастья, если бы Лена… Но это – без шансов. У нее есть парень. Зовут его Вадим.

Вадим ее сокурсник. Он похож на красавца Роберта Планта из Led Zeppelin, но к року он не имеет никакого отношения. Его кожаные куртки, джинсы, весь этот дорогой прикид, лишь банальный образец мимикрии. Придет время и он скинет свою рокерскую куртку, как надоевший временный камуфляж, и с удовольствием облачится в костюм бизнесмена. Он сам однажды говорил мне, хорошо поддатый:

– Главное, вырваться за бугор, а уж там … Я потревожу ихних шулеров, как поет Высоцкий!

– А Лена? – сказал я.

– Что Лена? – сдвинул он свои красивые брови к переносью, и в его синих холодных глазах вспыхнул злой огонек.

– Ну, ты за бугор, а Лена?

Вадим расхохотался, но глаза у него сузились, как у волка, готовящегося к прыжку.

– А это, пацан, не твоего ума дело. Понял?

Я не терплю даже малейшей насмешки над собой, и мой загривок мгновенно ощетинился, я незаметно выпустил когти. Но, видно, Вадим что-то почувствовал.

– Я люблю ее, – сказал он серьезно и скромно. – Она поедет со мной.

Зверь во мне сжался, улегся, положив морду на лапы, я разжал кулаки. Да, что там говорить, в прагматизме Вадиму не откажешь. Плюс – охраняющие крылья его высокопоставленного отца, под которыми он живет от рождения. И хотя он поносит державу, на чем свет стоит, и во многом прав, когда говорит, что такое, как сейчас, творилось только в период загнивания уже не существующих аристократических и абсолютных монархий, – он плоть от плоти детеныш системы. Я это понял, когда он однажды сказал мне, снисходительно похлопав по плечу, что система, которую мы, рокеры, хотим разрушить, не стена, а прямая дорога наверх. К власти, к богатству. И только глупцы этого не видят. И не используют этот шанс. Короче, угождай системе, не зли ее, не дразни и сможешь добиться многого. У Вадима есть все, о чем только можно мечтать: от американской стереосистемы до «байка», на котором он увозит Лену на остров Комсомольский, где за высоким бетонным забором с надписью «вход воспрещен» возвышается дача его отца, похожая на дворец. Девчонки сходят по Вадиму с ума. Но Лена? Почему она-то не видит, что за могучим взором его холодных глаз – пустота.

Но сколь Вадим не пуст, он все же владеет реальной силой. Мне всегда приходится напрягаться в его присутствии, все время внутренне сопротивляться против него. Чтобы не поддаться его чарам, как поддалась Лена, и не сбиться с пути, на который я вступил, отбросив все наносное, преходящее. Но, возможно, я преувеличиваю, наделяя его демоническими чертами. Ведь Лена любит его, а не меня. И я, конечно, ревную и потому никак не могу быть объективным в отношении него. Тут нужны чистые руки и холодная голова. Чудовище только того и ждет, чтобы схватить тебя акульей хваткой и столкнуть в бездну. И столкнуло.

Я лежал на кровати, скорбя по брату, когда пришла Лена.

– Давай, поднимайся, – сказала она, погладив меня по голове, как ребенка. Сегодня в Доме культуры вечер поэзии. Поможешь мне написать отчет.

И как я не отнекивался, она все же вытащила меня из дома.

На такое мероприятие я попал впервые. В зале почти не было молодежи. Дяди и тети по очереди выходили на сцену и читали свои опусы.

Стихи так называемых непрофессиональных авторов вызывали во мне множество чувств, но мне становилось только хуже. На сцену вышел очередной поэт. Плотный дядя с благородной, что называется, сединой на висках, и с многословием честного простака объявил, что он-де не поэт, а стихоплет. И зал взорвался аплодисментами этому признанию в собственной глупости. Свой садово-огородный опус «Дачник» господин Стихоплет читал бесконечно долго, истязая, главным образом, тех, кто еще не выступил и, волнуясь, ждал своего выхода на сцену. «Какой дачник? Почему дачник?» – тупел я умственно, душевно и физически. И во мне копился протест. Но я уже приучил себя сдерживать приступы отчаяния и не дергаться.

Гаврилиаду о дачнике сменило бесконечное, как веретено, женское рукоделие. Поднялась на сцену учительница из нашей школы. Что-то о зорьке, о чарующих закатах и соловушках, которых кто-то очень любит слушать, сидя в камышах. Лицо литераторши, обычно надутое, теперь светилось экстазом вдохновения, и как это не вязалось с той загустевшей скукой, которая царила в классе на ее уроках по русской литературы. И я не выдержал, засопел: «Лена, я пойду, очень курить хочется» Но Лена удержала меня: «Потерпи, будет перерыв – вместе уйдем».

Я остался. И вытащил из памяти стихотворение Джеймса Дугласа Моррисона «Широты лошадей». Так назывались экваториальные штильные полосы, в которых застревали испанские корабли. Это место бесконечного удушливого штиля, где опадают паруса, утомляется человек, и неподвижный горизонт так недосягаем, что поражает волю и притупляет мысль. Чтобы облегчить судно, морякам приходилось вываливать за борт подыхающих рабочих лошадей, которых они везли в Новый Свет. Обезумевшие от голода и смрада, матросы подводили их к краю, а лошади начинали метаться из стороны в сторону и лягаться. Это было для всех настоящей пыткой – наблюдать за этим: как с огромными глазами, выпирающими ребрами, с неестественно длинными ногами лошадь падает в море, еще некоторое время плывет, а затем теряет силы и просто идет ко дну… медленно тонет… А ветер по-прежнему встречный, и уже кончилась пища, и кончилась пресная вода… Вот о чем было это стихотворение. И меня вдруг пронзила мысль: как бы осмысленно, умно и благородно я ни научился жить, все равно я навек обречен – бродить одиноким скитальцем среди тех, чей мир не распространялся до параллели подыхающих лошадей. От этой мысли мне стало совсем тяжко.

Из комы меня вывела Лена: «Ванька, очнись!..». Оказывается, меня заметила в зале учительница по литературе. Продолжая пребывать в экстазе вдохновения, она обращалась ко мне, чтобы я прочитал свои стихи:

– Мы же знаем, что ты играешь в ансамбле, пишешь песни…

Я извинился, сославшись на то, что тексты для песен, это не стихи.

– Уж где-то, в подворотнях, они такие смелые, – бросил какой-то тип с унылым лицом старого козла.

Какая-то темная сила подбросила меня с места. Точно в бреду, я вышел на сцену. И еще больше злясь на себя, нервно стал читать «Широты лошадей», объявив, что это стихи Джима Моррисона, американского поэта, лидера рок-группы «Двери». Читал я плохо, нервно. А после, как молитву во спасение, еще одно из его стихотворений, но уже чуть не плача:

 
Благодарю тебя Господи
за это сокровенное белое сияние
огромный город встает из-за моря
у меня ужасная головная боль
из которой соткано будущее…
 

В зале царила гробовая тишина. Я сел на место. Ведущая вечера, местная поэтесса, задумчиво поправила очки на своем носике и сказала с обидой в голосе, что такие, мол, извините за выражение, стихи она могла бы писать по десятку в день. По залу прокатилась волна одобрения. Дяди и тети словами и мимикой выражали ей свою солидарность:

– Эту молодежь надо еще учить да учить…

– Взяли моду: секс, тоска… Кто он, этот Моррисон?

– Это ж, белые стихи, – сказал кто-то.

– Это сбор крестов по могилам, а не стихи…

– Ясное дело, раз их писал наркоман, – бросил унылый тип.

Тут-то во мне и шевельнулось Чудовище.

– Только Моррисона не трогайте! – крикнул я.

Злость застилала мне глаза, пульсировала в висках. Я поднялся с места.

– Вам что мало Лермонтова, которого вы убили!

И покатило, и поехало. Я припомнил им Бродского.

– Не вы, ли добронравные мещане сначала упекли его на пять лет в лагерь, а потом лишили родины, навечно разлучили с отцом и матерью!

Вспомнил Владимира Высоцкого, задохнувшегося среди бездарностей от копеечной культуры.

– А Тарковский? – кричал я. – Кто вытолкал его на чужбину! Серость никогда не признает гения, пока он жив! Искалечить – о, это мы умеем. А потом, когда он умрет от тоски среди вас, вы ему памятник на могилу… Но даже мертвый он напоминает о вашей серости… Представляю, как вы кудахчете, откопав какую-нибудь мерзость о творце в его дневниках, как радуетесь слабостям того, кто был выше вас…

– Вызовите милицию! – крикнул кто-то.

Я хотел уйти, но вдруг заметил, как один мужик, тренер из детской спортивной школы, бичевавший в своих стихах быт студенческих общаг, идет ко мне, проявляя признаки тупой агрессии. Мне вдруг стало весело. Я раскинул руки точно распятый. И вдруг встретился с темными глазами Лермонтова (портрет на стене). Мне показалось, что Лермонтов смотрит на меня с пониманием и сочувствием…

Волосатые руки «качка» схватили воздух. Я вынес правую руку, чтобы ударить левой, но в этот миг на моей руке повисла Лена. Я даже не подозревал, что она такая сильная.

Потом мы с Леной сидели на каменных ступенях амфитеатра Набережной, и пили из горлышка дешевый портвейн. Быстро сгущались сумерки. От реки, потерявшей свои границы, несло холодом.

– Люди есть люди, – отчитывала меня Лена. – И если они не понимают того, что понимаешь ты, это еще не повод возноситься над миром. В противном случае, грош цена твоей одаренности…

Лена, конечно, была права. Так-то я стремлюсь к спокойной всепрощающей мудрости, к нравственному совершенству, к Дао и Дэн! Но портвейн сделал свое дело… Демоны разрушения покинули меня.

– Лена, почитай что-нибудь? – попросил я.

 
Нам никогда не вернуться в Элладу
Наш потонет корабль, ветер следы заметет, —
 

продекламировала она со вздохом. В звуках ее голоса слышалось что-то огромное, выстраданное. Мое сердце сжалось.

– Это твое?

– Нет. Это Константин Вагинов. Питерский поэт, хорошо забытый…

– Лена, – только и смог выговорить я.

– Что? – сказала она, задумчиво глядя в черный поток реки с разломанными зигзагами береговых фонарей.

И тут меня прорвало. Впервые я заговорил о том, что я чувствую себя чужаком среди людей. Что мне, вообще, не хочется так жить. Потому что я не вижу смысла своего существования. А жить без веры в возможность совершенства, не могу и не хочу. Я говорил о том, что не могу больше ждать ее, все время ее ждать. Торопить дни: чтобы они поскорее прошли, пропали. И получается, что моя любовь соприкасается одной гранью со смертью, я как бы стремлюсь приблизить конец. Что она для меня высшая ценность, и любовь к ней – моя главная роль на Земле, ради чего я и родился. А между тем я вынужден все время играть другие роли, мне не свойственные, то клоуна, то хулигана…

– И мне кажется, что вся моя жизнь – сон. Знаешь, как в «Blues» у Джимми Хендрикса:

 
Проснулся утром, не заметив, что умер, —
 

пропел я, дурачась, чтобы скрыть слезы.

– Я не знала, что ты такой, – сказала Лена. Голос у нее был низкий до хрипоты.

– Какой? – спросил я.

– Глубокий.

– Да уж, – сглотнул я ком в горле.

– Вот, скажи, если бы твоя девушка забеременела, чтобы ты выбрал – ребенка или все золото мира? – нервно засмеялась она.

Я сказал.

– Ясненько. Я и не сомневалась, что так ответишь.

– А что? Есть другие мнения?

– Давай-ка еще по глоточку, – сказала Лена осевшим голосом.

Мы выпили. И Лену вырвало.

– Пойло, – сказал я и зашвырнул недопитую бутылку в реку.

– Это не пойло, – сказала Лена. – Вино ни при чем. Дай мне сигарету.

– Лена, – сказал я, помертвев. – Все будет хорошо. Вадим тебя любит, он мне сам говорил.

– Ничего больше не будет, – сказала она, глядя как бы сквозь меня, куда-то в темноту, будто в вечность. – Вадиму важней карьера, чем ребенок. Он хочет, чтобы я сделала аборт…

И Лена заплакала.

Я дал ей сигарету, а сам спустился по ступеням к самой воде, сел на корточки. Черное тело реки вскипало волнами, будто живое. Я смотрел в воду. Что, там, в глубинах, под черным покровом? Какие миры? А вдруг и там, в иных мирах, такая же бессмыслица, что и здесь, на земле? От душевной усталости нахлынули безнадежные, мрачные мысли. Раньше у меня были чаяния и ожидания, вера и вызов крылись в моих текстах. Теперь не было ни того, ни другого, ни третьего…

– Господи, помоги ей, – взмолился я, думая о Лене.

Вода лизнула ноги. Но вместо того, чтобы отодвинуться от края, я как клоун, который все портит в самый ответственный момент, приблизился к самой воде, затопившей ступени, и, сидя на корточках, стал покачиваться с носков на пятки… Тяжелая, как чугун, голова опережала мысль. Я тупо увеличивал амплитуду…

Очнулся я в воде. Какое-то мгновение между падением и намоканием одежды, я, видно, был действительно мертв. Тяжелым намокшим мешком течение несло меня вдоль парапета. Потом в мозгу мелькнуло: вот она – смерть героя. Но это тотчас прошло – как только я заметил, что течение стало относить меня к стремнине. Мгновенное отрезвление, и я бешено колочу по воде руками и ногами… Не знаю, как мне удалось перебить поток и достичь парапета. Цепляясь пальцами за бетон, изъеденный ледоходами, я с трудом выбрел против течения к ступеням набережной. Лена стояла по колено в воде, держась рукой за торчащую из бетона арматуру. Она подала мне руку.

– Ты что удумал? – выбивая зубами дробь, проговорила она и запалакала.

Мы стояли крепко обнявшись.

– Лена, давай уедем, – сказал я.

– Давай… Давай, Ванечка, уедем! Только куда?

– Я знаю остров, – сказал я.

– Остров невезения?

– Нет… Это звезда между небом и адом, упавшая в море, где живут творяне…

– Какие творяне? – испугалась Лена за мой разум. – Все, домой, домой, лечить душевные раны…

Душевные раны мы лечили горячим чаем с медом, которым нас отогревала мать Лены, Эльвира Алексеевна, интеллигентная и молчаливая женщина, не задавшая нам ни одного вопроса: что произошло и почему. А через месяц Лены не стало.