Текст книги "Триумф красных бабочек"

Мы подошли к острову на восходе солнца. За длинной песчаной береговой полосой росли пальмы. А дальше, будто чудесный цветок тропических скал, блистал куполами храм. Бухту перегораживал риф, сильный ветер разбивал об него волны. На берегу не было ни души. Только дот, огневая точка врага, хищно смотрел на бухту узкой амбразурой. Но и он молчал. Видимо охранники, упившись, крепко спали, уверенные в том, что после разгрома, который они здесь учинили, уже никто не осмелится войти в эти воды. Но недаром на ободе моего штурвала выгравировано: «Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться».

Я развернул пушки и открыл огонь по доту. И вышиб зубы этой акуле, будто вылепленной из серого песка. А потом перенес огонь вглубь острова, к подошве скалы, где был пост, наспех построенный завоевателями из бамбука. Стволы обеих пушек раскалились, а я все стрелял, ощущая босыми ногами, как при каждом выстреле орудий содрогается весь корпус судна. Шуму мы наделали много. Вся палуба была засыпана гильзами. И мы нагнали страху на эту сволочь, прежде чем я и Соленый Пес, верный мне волк, высадились на берег.

С моря нас прикрывала Елена, моя подруга. Достигнув суши, я оглянулся на катер, он поблескивал на солнце, рассеивая туман. А светлые волосы моей любимой, стоявшей за пушками, будто излучали свой собственный золотистый свет. И точно сказочный герой, я взлетел в небо, сжимая в руке меч. На войне нельзя быть святым. И меч стал моей сущностью, продолжением моей руки. Мою спину надежно защищал Соленый Пес. Он вгрызался в глотки врагов и обращал их в бегство. Мы дрались не только за Белый альбом, духовное творение человечества. Мы сводили счеты за всех людей, которые не превратили свое сердце в отстойник для нечистот и предпочли предательству смерть. Пробиваясь к храму, мы теснили врагов к подножию скалы, а там они попадали под огонь пушек, из которых непрерывно била с катера Елена.

– Наверх! – приказал я себе.

Склон скалы глухо зарос проволокой кустарников. Сквозь них проступали деревца с ало-кровавыми ветвями. Я хватался за кровавые плети рук, которые протягивали мне деревья, и карабкался вверх, обдирая колени о камни на осыпях, шуршащих сползающей с камнями глиной. Жужжали, били в склон пули, выбивая каменную пыль. Плотный огонь сбивал золотистые нимбы пилигримов – цветов, восходящих по скале наверх, и как бы указывающих мне путь. Мои чувства были в таком водовороте, что я не удивился, когда вдруг увидел храм. Вооруженные автоматами, рослые пехотинцы Чудовища, открыли по нам огонь. Но волшебное пространство храма стало нашей защитой. И бой с церберами был недолгим. Ничто не могло сравниться с полнотой того мгновения, когда я, теряя сознание от ран, крепко прижал к своей груди Белый альбом. Вот он стоит в моей каюте, наполняя ее белым сиянием! И скоро его Мелодии Духа насытят воздух, сбросят вековое шаблонное мышление, дойдут до тех, кто воюет, и заставят их сложить оружие. И на Земле появится новая раса свободных, смеющихся людей.

– Эй, слышите, воздух уже колышется в сочном густом звуке Ансамбля небесного воинства! У микрофона как всегда я, Жан-Род вместе со своей музыкой! Скорей, скорей, слушайте музыку, глотайте ее, как свежее дыхание океана в зловонном мире взрослых, где продается все: родина, любовь и даже дети. Вы скажите, что я рехнулся! Но посмотрите, как нас, умело кормя баснями, сбивают в толпу и превращают в дойное стадо седовласые вершители судеб. И гонят на бойню, повздорив друг с другом. War is Over, друзья! Нет войне! Вы скажите, я конченый мечтатель, но я твердо знаю, что если бороться со злом в себе, то ничего не страшно. Идем все вместе, ребята! Нет, не на баррикады зову я вас, а к восходу солнца! Жизнь слишком коротка, чтобы ждать, когда она взойдет…

– Выбивай дверь! – слышу я голоса за дверью.

И кто-то бьет в дверь радиоузла своим кряжистым телом, будто осадным бревном.

– Нет! – кричу я. – Руки прочь от меня!

И просыпаюсь.

Первое, что я вижу, это Белый альбом. Он стоит на моей верхней книжной полке, и его обложка сияет, отражая солнечный свет.

Его я вызволил только вчера, приехав из строительного отряда, где вкалывал два месяца кряду на строительстве железной дороги. Сквайр, торговец дисками, заломил несусветную цену: альбом-де двойной, три дня тому раскрытый. Не торгуясь, я отдал ему почти все, что заработал в строительном отряде.

Да, это было вчера…

Некоторое время я лежу, не шевелясь, привыкая к моей комнате с морским пейзажем на стене, от которой отвык за лето. И словно из синевы безбрежного океана вижу остров Лезо, как мерцающую грань между сном и бодрствованием. Тихо. Только слышно, как шумит за приоткрытым окном листва. Налетает порыв ветра и деревья шумят, широко, печально, будто море.

Вот бы снять фильм «Остров Лезо», мечтаю я. Сценария мне не требуется. Потому что ни один сценарий не передал бы словами царственно-прекрасную красоту острова. А фильм я бы построил из разрозненных новелл, объединенных друг с другом лишь идеей, которая бы и двигала сюжет. Новеллу «Бой» я бы сопроводил саундтреком группы The Doors, а в качестве художника я пригласил бы Иеронима Босха. Но в моем фильме звучали бы и Бах, и Бетховен. Ведь на острове живет немало творцов, которые с радостью взялись бы написать к моему фильму музыку. Ведь цель-то у нас одна.

Но может случиться, я стану рок-звездой. От меня можно ожидать чего угодно. Вот почему так боится меня Чудовище. И люто ненавидит мою юность. Так что вряд ли мне дотянуть до тридцати. Рано или поздно я и Монстр сойдемся на равных, как два борца на ковре. И я, конечно, погибну, но недаром. Мое воинство пополнится еще одним солдатом, занесенным в небесные списки.

– Отдать швартов! – говорю я себе, вспомнив Гаршина.

И это звучит, как команда «вперед». К новым землям, к новым людям! Потому что я, Иван Родионов, объявляю войну Чудовищу. Нет, это уже не игра моего больного воображения. О, нет. Чудовище реально! Как материальны и наши слова и мысли. Разве не так? Это огромный невидимый Вампир, паразитирующий на человечестве. Подпитываясь энергиями зла, войнами, переворотами, революциями, он растет. У него много голов! Жестокость, Ханжество, Трусость, Ненависть, Жадность… Ты и не заметишь, как мало-помалу эта гидра, скользкая как улитка, обовьется вокруг тебя и заглотит. Но выест только самую лучшую, чистую зону твоего сердца, тот заветный «островок», куда могла бы прицепиться истина. А потом снова отрыгнет тебя в мир, где преют в домах-коробках, трясутся над своими сбережениями миллионы живых мертвецов, не сумевших или просто не захотевших противостоять ей. Чудовище уже схватило тебя!

Значит, нельзя терять ни минуты.

В ванной я открываю кран и наполняю ведро холодной водой. Теперь надо набраться храбрости, ибо я не десантник. Но отступать нельзя. Солдату рока не пристало быть слабым. Глубоко вдохнув, я обрушиваю на себя ледяной водопад…

– Ох! – вырывается из меня, но в следующий миг вселенную оглашает мой победный клич. И Чудовище настораживается, оно поднимает то одну голову, то другую: «Кто посмел, где?»

– Это я, Гадина, – откидываю назад мокрые волосы. – Ага, не нравлюсь? А так? – и корчу в зеркале совсем свирепую рожу.

Но когда звериный оскал сползает с моего лица, я вижу странного субъекта с грустными глазами мыслителя. Да, меня выдают глаза. В них светится не то боль, не то глубоко запрятанная тайна. Вот сейчас я свеж и бодр. Сердце мое бьется сильно, радостно. А в душе звучит блюз, что-то возвышенное, желанное, чего не выразить словом, но что так хорошо передает музыка. С детства я такой. Бессмысленному искусству счастья мне никогда не научиться. Да и незачем. Довольных собой и своей карьерой придурков и без меня пруд пруди. Но когда я вижу, как эти самонадеянные можоры унижают слабых, я превращаюсь в дикую собаку. Педагоги считают меня трудным. Но парни и девушки из строительного отряда, где я, «сын полка», трудился этим летом, так не считали. Они не могли понять – почему я «трудный»? Мы строили железную дорогу в тайге. Жара стояла адова. Потом пошли дожди. Грязь. Гнус. А труд был преимущественно ручной. Я растянул связки. Кисти моих рук распухли, и я стянул их бинтом. Мне было очень больно работать. Но я скорее бы умер, чем расписался бы в своей слабости. А по вечерам, у костра, я пел студентам свои песни из магнитофонного альбома, который посвятил Саше, моему брату. И девушки смотрели на меня влюбленными глазами.

Теперь, когда я пришел в себя после смерти брата, я никогда не стану принимать близко к сердцу все то, что так важно для толпы. Моя душа мне важней идеологий, важней всего на свете. Может, я и вправду болен то ли душевно, то ли какой-то болезнью характера? Но что с того? Главное, что посыл правильный.

И Белый альбом раскрывает свои крылья. Они картонные и совсем маленькие по сравнению с черными крылами Чудовища. Но битва началась. И обратной дороги нет.

Диск № 1 с половинкой зеленого яблока на круглой этикетке ложится на проигрыватель винила. Адаптер плавно опускается на пластинку; вертясь под иглой, диск слегка поскрипывает, как парусник, выходящий из гавани летним погожим утром…

 
Духом окрепнем в борьбе… —
 

где-то, на городской площади, голосит репродуктор. Но в следующее мгновение из глубоких глубин океана восстает и взмывает ввысь белокрылый корабль с наполненными ветром парусами, и там, пойманный в небесах, обрывая канаты, неудержимо несется вниз с нарастающим звуком пикирующего самолета прямо в наш двор, на клумбу с выложенным из цветов посланием: «Bе Aт Lеso!». По трапу, сотканному из солнечных лучей, сбегают четверо музыкантов, и воздух вздрагивает от густого всплеска электрогитар.

 
Все, что тебе нужно, это любовь, —
 

поют гости с неба, и эхо, отраженное от стен пятиэтажек, опоясывающих двор, втрое, вчетверо усиливает победоносный клич их голосов. И дома-коробки оживают. Разбуженный муравейник приникает к окнам. Но вместо миллиона улыбок прозревших людей я вижу неандертальские оскалы: какие-то бритоголовые типы грозят мне из окон кулаками!

 
Люди распахните окна
И омойте глаза слезами ребенка, —
 

бьют в набат юные боги, взлетев на вселенскую колокольню. И мелодию их песни начинает вести громогласный хорал тысячного монастырского хора – оттуда, откуда звучат мертвые, и, значит, бессмертные голоса. И раздавленные гигантски выросшими голосами певцов, рассыпаются на мелкие осколки режимы и государства, боль и одиночество, омуты горечи и иллюзии, вся бренность мира рассыпается, как горох. И только любовь остается жить. Навсегда, навеки вечные, воцарившись на небосклоне калейдоскопически уходящих столетий…

– Благие мечты! – кривится мой демон, затянутый в черную кожу. – Лучше дай пыхнуть!

И я перевожу взгляд на землю. И вижу первую улыбку. Господи, как же я рад! Это улыбается безногий мальчишка по прозвищу Великан – таким он родился в нашем городе, который отравляют выбросы оборонного завода, производящего радиоактивное топливо. Широко раскрытыми глазами мальчишка изумленно смотрит в небо, откуда, как ему кажется, плывет музыка. Вот серебряной паутиной врывается в золотую ткань биг-бита соло-гитара, рокочут, то приближаясь, то удаляясь, как гром, барабаны. Я вижу впервые, как он улыбается.

– Ничего, парень, прорвемся! – показываю ему Белый альбом, держа его, как птицу с занесенными для полета крыльями.

И мальчишка радостно кивает мне головой и машет своими тонкими руками, будто хочет взлететь. Счастливый, я закуриваю сигарету, подставляя лицо слепящему свету солнца.

– Ну, наконец-то, – ворчит затянутый в кожу ангел-панк, усаживаясь на свой мотоцикл. – А то уши в трубочку свернулись.

– Кто про что, а вшивый про баню, – миролюбиво откликается другой ангел, в белом хитоне.

Демоны отлетают.

Солнце и рок растворяются в моей крови. И мало-помалу душа моя освобождается. Меня не гложет Чудовище, не урезает Поэт, не изводит тоской по морю Капитан. Я никто. Кроме как юнец, неспособный дышать никаким счастьем и никаким страданьем, кроме счастья и страданья любви. Звучит «Стеклянная Луковка»… Джон Леннон поет:

 
I told you about Strawberry Fields.
You know the place where nothing is real…33
  Я рассказывал тебе о земляничных полянах, Ты знаешь это место, где нет ничего постоянного (англ.)


[Закрыть]
 

Да, я знаю это место, Джон, где нет ничего настоящего, а если смотреть через стеклянную луковку, то можно увидеть иной мир: синюю бухту и белый катер, а дальше, в глубине острова, сияющие купола Храма Смысла и Гармонии среди скал. А если вглядеться еще лучше, то можно увидеть горную тропу, а на тропе вторую мою половину, смущенную, очарованную, чуточку хмельную, – которой дозволено бродить везде и всюду в поисках друзей и проводников на дороге ввысь.

Дорогая Мама! Так многое мне необходимо тебе сказать! Но времени мало. Поэтому буду писать о главном. На днях СИЗО посетили высокие гости. Говорят, тюрьму не инспектировали уже лет сто, и вдруг – проверка. А когда проверяющие отбыли, начальники, злые донельзя, стали вымещать злобу на арестантах. Кто-то пустил слух, будто весь этот сыр-бор случился из-за меня. Ведь я попал сюда из-за Вадима, погубившего Лену, а он сынок высокопоставленного руководителя. Короче, кто-то из начальства настраивает уголовников против меня. Нет, меня не трогают. Кулаки у меня имеются, и за свое достоинство я постоять могу. Мне просто горько: сколько же в этих холуях подлости, низости!

Но не все здесь дегенераты. Немало людей хороших, честных. Вот Хипыч (такое у него прозвище, а зовут его Андреем). Странствующий философ, – а в прошлом хиппи, – он пел на улицах под гитару песни, призывающие к любви, к миру, к правде. Его схватили и бросили сюда, как бродягу. Но на самом деле ментам просто не нравилось то, о чем он поет (не правда ли, наши судьбы похожи?). Только с ним я могу говорить по душам. Но он слишком добр и беспомощен. А подонки чувствуют незащищенных на расстоянии. И эта незащищенность вызывает у мерзавцев всех мастей желание поиздеваться. Но пока я здесь, его никто не тронет!

Так вот, он мне рассказал, что когда он странствовал по Прибалтике, то посетил одно сакральное место, где, по его словам, исполняются желания. Это Гора Крестов. Находится она в Литве под городом Шяуляй (город Солнца – в переводе с литовского языка). У нее пологая вершина, и она сплошь покрыта крестами, которые с древних времен ставят на ней люди в надежде, что Бог услышит их молитвы. Я был потрясен. Оказывается, в мире существует реальный, а не выдуманный остров, куда можно прийти, когда надеяться больше не на что. А на днях Хипыч отдал мне самое дорогое, что у него было – нательный крестик, доставшийся ему от его деда. И попросил: если с ним что-нибудь случится, отвезти крестик на Гору Крестов.

– И только? – спросил я.

На что он пробурчал в пол, как обиженный ребенок: это, мол, необходимо.

– Да зачем? – не понимал я. – Кому это необходимо-то?

– Чтобы люди вновь обрели духовное единство, – выпалил он.

Хипыч ждал, что я подниму его на смех, сочту его за психа. Или, в лучшем случае, снисходительно улыбнусь его наивности. Но мне почему-то стало стыдно. И я просто сказал ему, что выполню его просьбу, если он сам будет лишен этой возможности. Только бы мне выбраться из этой выгребной ямы!

Мама, то, что со мной случилось – далеко не случайно. Ведь я попал в самое логово Чудовища, так я называю зло, которым пропитана атмосфера. Ведь тюрьма – это его любимая делянка. Это маленький слепок с нашего мира, живущего по воровским законам. И Чудовище сюда заглядывает ежечасно, бродит среди людей, склоняет к греху, провоцирует, искушает. Конечно, оно сразу же вычислило меня, своего заклятого врага, из серой массы сокамерников. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, оно следит за мной из темных углов, отравляя и без того спертый воздух своим зловонным дыханием. Но теперь, когда я по-настоящему сильный, оно не знает, как ко мне подступить. И копит злобу. Зато я знаю, как подступить к нему. И благодарю судьбу за то, что она дала мне возможность испытать себя чего я стою. Можно думать, что угодно, читать книги и петь в микрофон о всеобщем благе, но это ничего не значит. Нужны дела, которые хоть на йоту изменяют тебя и мир к лучшему. Так что, Мама, не беспокойся за меня. Все в порядке у меня, в отношении здоровья, настроения. Какое-то непобедимое чувство уверенности чувствую я постоянно. Думаю, что Вадим заберет свое заявление, и меня скоро освободят. Как мне сообщили с воли, он жалеет, что сгоряча поспособствовал моему заключению в СИЗО, хотя бросили меня сюда не за драку с ним, это был лишь повод, а за «бунт» в радиоузле, за мои песни, где нашли крамолу, хотя я хотел только правды…

Темнеет. Свет истаивает. А мне надо успеть, это сделать при свете. Поймать свой свет, тот, что некогда был мне дан. До свидания, Мамочка. Мысленно падаю перед тобой на колени и целую твои ручки.

Иван