Текст книги "Триумф красных бабочек"

Прорубь

Иммигранта К., бог весть, почему застрявшего на чужбине, взяли в русскую газету, куда он изредка приносил свои рассказы, похожие на сны.

Для начала ему поручили написать о Приморском клубе здоровья. К. позвонил по телефону владельцу клуба господину Эструпу и попросил аудиенции. Выслушав журналиста, господин Эструп неожиданно предложил ему принять участие в утреннем забеге здоровяков к морю, который как раз состоится завтра.

– Мне думается, что крепкий, мускулистый репортаж с праздника живой жизни будет намного полезней, нежели мертвое интервью, – сказал господин Эструп.

К. не мог с ним не согласиться и принял это приглашение на казнь, как он пошутил, уходя из редакции.

Придя в пансионат госпожи Кнауб, он поднялся на чердак и, открыв ключом, дверь своей комнаты, вошел в низкое помещение, точно в рубку корабля, продуваемую всеми ветрами. Ему нездоровилось. Не имея постоянной, оплачиваемой работы, он жил впроголодь. Ударили холода, и он совсем ослабел…

Не сняв пальто, он прилег на постель.

– Я просто устал, – пробормотал он. – Надо восстановить силы…

Но как? Можно выпить кипятка, но не хотелось встречаться с госпожой Кнауб – ее крикливый голос все время доносился снизу из кухни. Он задолжал ей за угол. Врать, унижаться, раболепствовать не хотелось. Бог с ним, с кипятком… К. напряг силы и поднялся, присел к столу. Работа всегда спасала его. Когда он писал рассказ, ему не было никакого дела до нищеты. Но работать он мог лишь тогда, когда испытывал вдохновение. А сейчас в груди было пусто, холодно, и болела голова. Настряпать-то легко, и даже очень, чего он никогда себе не позволит. Решил лечь.

Лег в свитере, поверх одеяла положил пальто, но согреться не мог. И так знобило, и этак. Он понял, что болен. Это осложняло дело. Материал о Клубе здоровья он должен представить завтра, совершив забег к морю вместе с «моржами» ранним утром. Что ж, он выдержит и это испытание. Иного выхода у него нет.

Он откинулся на подушку. В маленькое треугольное оконце сочился лунный свет и вырывал из темноты часть дощатой стены, репродукцию с картины Рембрандта «Возвращение блудного сына» на ней. Немигающими глазами К. смотрел на затылок блудного сына, на его голые грязные пятки, пытаясь представить его лицо. Снаружи завывал ветер, и чердак скрипел, словно шлюп, затираемый льдами в какой-то стране мрака, в бездне, куда вливаются все моря. А снизу доносились звуки застолья: звенели бокалы, громко смеялась госпожа Кнауб. Долетавшие голоса вызывали ощущение одиночества. К. сомкнул горячие тяжелые веки, под ними из темноты всплыло лицо его матери…

Три года он не видел ее! С тех пор, как покинул родину в поисках счастья. Тоска по матери сдавила ему сердце. Нет, виной его неудач была не разруха, не смутное время. Он всегда жил в себе, не завися от катаклизмов, сотрясавших его родину, и воздвигал по кирпичику непроницаемую стену между собой и людьми. Сохранить этот барьер – вот, что было главной его заботой. Он чувствовал, знал, что рожден для настоящего дела, которое принесет ему славу. Писал стихи, рассказы, словно письма к какому-то далекому, неизвестному другу. И фантасмагории, которые рождались на бумаге в «дворницких» и в сторожках, где он, люмпен, работал, – становились для него реальней, чем весь родной городишко с унылым и однообразным бытом.

– Фантазер! – бросила ему в лицо, та единственная, которую он до безумия полюбил.

Ей хотелось обыкновенного мужа, а он, глупец, предъявлял ей требования, которые она не могла выполнить. Искал в ней нечто высшее! И, в конце концов, она вышла замуж за лавочника в малиновом пиджаке, твердо знающего чего он хочет. После этой неудачи, жить в городке стало невыносимо. И он искал ходы-выходы. Мечтал о какой-то ослепительной стране покоя, где так легко жить неудачникам. И в эту мечту он вкладывал столько любви, столько заботы, что ее уже не оставалось для матери. И вот обманут!

С запоздалой болью в сердце он вспомнил, как он улетал из России, и как в безудержном своем эгоизме не замечал мать в толпе провожающих. Как он мог оставить ее одну? В том страшном для беспомощной старости мире! Жертва, которую он принес ради своей мечты, была чудовищна, чтобы стать оправданием его бессмысленной, бесцельной участи! Он отбросил одеяло, поднялся с постели и, заламывая руки, стал расхаживать по чердаку.

– Но завтра… – вслух восклицал он. – Завтра я поднимусь, мама! И вцеплюсь в жизнь. Намертво! Я буду писать все, что можно продать. Плевать мне на совесть! Покажите мне того, у кого была бы чистая совесть, кто совершенно точно знает задачи своего времени и выполняет их! Нет таких… Нет! И я вернусь, мама. И построю дом. Но не из хрусталя для всего человечества, как я мечтал в детстве, начитавшись Достоевского, о, нет! А только для тебя, мама. Только для тебя…

К. сел на постель.

– Господи всемогущий, дай мне сил! – взмолился он.

Утром, в пять тридцать, он едва поднялся с постели, совершенно разбитый. В спортивном одеянии спустился в кухню. Включил электричество. Сполоснул холодной водой лицо. Пока закипал чайник, побрился. Глядя в зеркало над раковиной, сотворил улыбку, этакую американскую: «Нет проблем!» – но зеркало отразило жалкий оскал осужденного, вдруг заметившего в толпе, возле эшафота, свою мать. «Так вот, какое лицо у блудного сына…», – подумал он, наливая в стакан горячую воду.

В кухню вошла госпожа Кнауб.

– Вам письмо, – сказала она, зевнув. – Вчера вечером принесли… Я уж не стала вас будить… А вы никак работу нашли?

– Да, да… – взял письмо К. – Спасибо…

Поднявшись на чердак, он разорвал конверт. На листке в клетку незнакомым почерком было написано всего несколько слов: «Дело в том, что ваша мама умерла…».

Вскоре он бежал в толпе мужчин и женщин. Бег по парку в предрассветной мгле, хруст наледи под ногами, возгласы на чужом языке, письмо, – все это казалось ему продолжением кошмарного сна. И он сам не понимал, зачем, ради чего, он здесь?

– Легче! Легче! – подбегал к нему, отстающему, господин Эструп, чернобородый великан в свитере грубой вязки. – Распрямитесь! Расслабьте руки… И прочь, прочь мысли! Вот так, вот так…

И бежал дальше, сыпля на ходу шутками-прибаутками.

– Господи, дай мне рухнуть! – мысленно просил небо К., хватая ртом холодный воздух.

Наконец сосны стали редеть. Сквозь деревья показалась серая пустыня… Море! К. подумал, что только у моря он и был счастлив. И почему-то всегда хотелось слиться с ним, с его мерцанием, с его горечью…

«Моржи» остановились на поляне образовали круг. В центре круга командовал господин Эструп. Люди взялись за руки, образовав замкнутую цепь, и К. стал вопить вместе со всеми, изображая радость:

 
Солнце, воздух и вода
Наши братья и сестра!
 

Началась разминка. И К. добросовестно приседал, поднимался, с шумом втягивал в себя воздух, выдыхал; багровея от натуги, взваливал соседа, плотного дядю, на свою спину; сам взлетал кверху, постыдно дрыгая ногами на мокрой от пота широкой спине партнера. И не было этой голгофе конца… «Так мне и надо, так мне и надо…» – болью пульсировала в мозгу лишь одна мысль.

Потом в полуобмороке он по примеру остальных обнимал сосну, «беря природную энергию». Напрасно старалось дерево…

И снова команда!

С обрыва на пляж сбежали гуськом. На припае, у самой границы льда и воды, чернели фигурки рыбаков, а неподалеку от прибрежной полосы вспучивалась черная дымящаяся прорубь.

Мужчины и женщины стали раздеваться, заняв скамейки, полузасыпанные снегом. С радостными возгласами бросались в прорубь. Выбирались на лед, энергично растирая свои покрасневшие тела руками. К. угрюмо стоял на берегу, коченея от ветра.

– Йезус Мария! – всплеснула руками какая-то крепко сбитая, грудастая блондинка. – Вы так замерзнете! Надо в воду. Раз и все… И станет жарко! Ну, же, будьте мужчиной!..

– Надо, надо! – подбежал к ним голый, обросший черной шерстью господин Эструп. – Как это по-русски? За родину? За Сталина? Русские смелые парни… Так, Иван?

«Моржи» поддержали его радостными возгласами.

К. растерянно оглянулся. Над обрывом, поросшим лесом, уже тлела в морозной дымке заря, и в этот момент он понял, что проиграл: пора платить по счетам… С застывшей улыбкой на лице К. стал раздеваться под одобрительные реплики «моржей». Кто-то помог ему развязать заледенелые шнурки на кроссовках. К. снял свитер, затем через голову стащил байковую рубашку, подаренную ему матерью, стоптал штаны. Взвизгнув, белокурая, захлопала в ладоши, когда он остался в одних «тропических» трусах, подставив слабую грудь ледяному ветру. Защищаясь от глаз и смешков толпы К., оступаясь на льду, заковылял к проруби. И раскинув руки, сиганул в воду, сразу ушел под лед, по-лягушачьи отталкиваясь ногами: «Как можно дальше, как можно дальше…».

Журка

1

Юрка выбрался из подвала долгостроя. И, сунув руки в карманы куртки, побрел под дождем к трассе.

На трассе торчал мальчишка.

Юрка сплюнул, глядя на беспризорника, ковырявшего палочкой останки птицы, расплющенной колесами: «Проклятая дыра!» И обернулся.

От неожиданности он присел. За углом грязно-желтого дома стояла патрульная машина. И план в его голове созрел мгновенно.

– Эй! – позвал он мальчишку. – Иди, иди сюда…

Тот нехотя подошел.

– Это видишь? – показал ему Юрка на недостроенный дом в поле. Мальчишка кивнул. – Так. Теперь посмотри туда. Гаишника видишь?

– Че надо? – посмотрел на Юрку мальчишка, глаза у него были, как у мертвеца.

– Слушай. Подойдешь к менту. Скажешь, мол, на стройке, девчонка. Мертвая. И стольник твой. Понял?

– Наколешь…

– Я буду на кладбище. Там склеп. Не придешь, дело твое. Давай, пошел!

И Юрка подтолкнул мальчишку. Тот зашагал к машине.

Юрка метнулся к желтому дому, обогнул его и выглянул из-за угла. В этот момент показался пацан. Мент опустил стекло. «Шныров!..» – изумился Юрка. И от ненависти к своему заклятому врагу, которого он вчера здесь искал, у него заломило в висках.

Мальчишка говорил дольше, чем требовала информация. И вдруг согнулся, точно от удара под дых, попятился и дал деру. Юрка сжался в пружину. Прошла минута, другая, третья… Шныров не выходил.

Где-то неподалеку зашаркала метла. Хлопнула дверь в парадном. Юрка пошарил глазами по земле, усыпанной желтыми листьями. Зачем-то поднял камень, мокрый на ощупь. И тут дверца машины открылась.

С белой кобурой на ремне из машины вышел Шныров. Все такой же рыжий, толстомордый. Как и десять лет назад. Когда он, пьяный, насмерть сбил на машине Юркиных родителей. Шныров потянулся и вразвалку пошел к долгострою.

2

Юрка сидел на корточках в склепе у костерка, пожиравшего маску с прорезями для глаз, грел над хилым огнем руки, не веря до конца, что добыл пистолет. Правда, Шнырова пришлось вырубить. Но жить будет.

По заплесневелым каменным стенам склепа сочилась вода. Всполохи огня вырывали из сумрака адамовы головы, нарисованные на стенах. Медные пули в обойме сияли, как золотые монеты. Юрка сдавленно замычал, вспомнив свое горе. Мысль о болезни старшего брата мгновенно вернула, даже не вернула, а швырнула его в реальность. Опухоль мозга! Но шанс есть! Всегда есть шанс. Так сказали ему врачи в онкологическом центре, где брату сделали томограмму. И тут же, как обухом топора: нужна операция. Только вот стоит она немалых денег.

Но теперь, когда у него есть пистолет, он эти деньги достанет! Все должно пройти гладко. План он обдумал до мельчайших подробностей. Срыва с валютным киоском не должно быть. А потом… Он увезет брата к теплому океану. С тех пор, как они осиротели, брат не знал, что такое отдыхать. Работал на заводах, в самых гиблых цехах, где хорошо платили за вредность. Заботился о нем, о Журке – так он называл Юрку за худощавость, за длинные «журавлиные» ноги – как о ребенке…

Юрке вспомнилось, как в последние недели перед тем, как брат заболел, он прогуливал школу три дня из пяти, слонялся на реке. В одиночестве он часами наблюдал за погрузкой и разгрузкой судов на причалах, искал работу. Но его не брали: «Малой еще…» Хотя парень он был выносливый, даром что Журка. И он, конечно, замышлял побег, был уверен, что в чужой теплой стране найдет доходную работу. Но получилось так, что в день его восемнадцатилетия брата отвезли в больницу… Но он не даст ему умереть! Океан, тропический остров, экзотические фрукты вернут брату здоровье. Юрка представил, как с досками для серфинга, загорелые, сильные, они с братом идут по ослепительно белому пляжу на фоне вздымающихся океанских валов, – когда из пелены дождя появился этот заморыш с мертвыми глазами нюхача, о котором он уже успел забыть.

Это неожиданное вторжение в мечту вызвало злость на себя, которая затуманила сознание.

– Сто… – сунул он в ледяную руку мальчишки купюры.

– И вали отсюда!

– Я все видел, – сказал заморыш.

– Что ты видел?

– Как ты мента замочил…

Сила, незнакомая, давящая, рванула Юрку и повлекла куда-то в глубокую глубину каменной могилы.

– Врешь! – тряхнул он задохлика за костлявые плечи так, что у того клацнули зубы. – Бабок я тебе больше не дам. Понял? Пошел вон!

И Юрка сделал угрожающий жест.

– Не, – сказал пацан и бросил на землю что-то мерзкое, кровавое.

Юрка всмотрелся. Это был лоскут кожи с клоком рыжих волос, запачканных кровью. Скальп?

– Да я же тебя…

– Руки за голову! Мордой к стене! – вдруг раздался сверху грубый голос.

Юрка отпрянул. Сверху на него смотрела обритая голова с выпученными безумными глазами. Голова исчезла, и на землю спрыгнул детина в распахнутой косухе, надетой на голое тело.

– Пушку гони! – взревел он, и в его руках блеснула заточка.

– Папка мой, – устало вздохнул пацан и сел на землю. – Давай пистоль. Отседа не сбяжишь…

Амбал беззубо ощерился, поигрывая пикой.

Лихорадочно соображая, Юрка сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал ребристую рукоятку «Макарова» и опустил предохранитель…

– Ты че там маракуешь, ты че… – заблажил псих.

И бросился на Юрку…

Не сознавая того, что делает, Юрка выхватил пистолет и выстрелил ему в лоб… Трясущимися руками положил пистолет в карман, но тут же, вскрикнув, рухнул на спину – мальчишка вцепился ему в ногу и стал ее рвать зубами. Взвыв от боли, Юрка изогнулся, выхватил пистолет. Перехватив его за ствол, ударил мучителя по голове.

3

Он остановил грузовик на трассе, спросил водилу в черных каплевидных очках: «Подбросишь до С.?» – «Садись», – откликнулся шофер.

В кабине воняло бензином и кожей сидений. Мертвый спидометр окоченел на пятидесяти. Ветровое стекло было покрыто дождевыми разводами, а по одной его половине лучами разбегались трещины. Колеса постукивали на спусках, подъемах и поворотах изъезженной бетонки.

Юрка забился в угол кабины. Усталость брала свое. С тех пор, как он ушел из дома, чтобы раздобыть пистолет, ему и часа не удалось вздремнуть, но стоило закрыть глаза, как оживали страшные картины: брат, лежащий на кровати с закрытыми от головной боли глазами, кабанья ухмылка Шнырова, мальчишка с залитым кровью лицом, которого он оставил в склепе…

Водила молчал. Подавшись вперед, крутил баранку и едва слышно насвистывал однообразный мотивчик. Юрка уловил, что шофер несколько раз сбоку присматривался к нему. Но ничего не спрашивал.

Километр за километром тянулись за окном болота, леса и бурые поля, и ни души нигде, только изредка встанет у дороги щит «Сделаем нашу Родину цветущим краем», указатель «Облянищево» (вот название!), выцветшая реклама лимонада «Плотник Буратино». «Почему Буратино плотник?» – соображал Юрка, борясь со сном. И вдруг подумал, что можно посчитать кошмаром все случившееся. Но не получалось. Из головы не выходил мальчишка. Юрка раздваивался, мучился. Одна его половина рвалась обратно, чтобы отвезти пацана в больницу, другая – в С…

Вдруг – менты. Рев, мигалка…

Водила мотнул головой:

– Зашевелились, мля… Слыхал? В Наголаеве мента замочили…

– Нет.

– Во! – покосился на него шофер. – Пушку, говорят, забрали. Но дорога тут одна. Никто не сбяжит…

И опять замычал мотивчик, выматывающий душу.

«Не сбяжит…»

Юрка взглянул на профиль шофера. Что-то было в его лице такое, что напомнило ему Шнырова. Он почувствовал опасность. Шофер посвистывал.

Приехали в С.

Юрка вышел из машины. Хотелось курить. Сигареты кончились. Он выбросил пустую пачку, подошел к киоску рядом с автостанцией. Купил сигареты, взял сдачу. Кто-то положил ему на плечо тяжелую руку. Юрка обернулся.

– Побазарить треба… – сказал водила в черных очках.

– А в машине времени не было?

– Не-а…

– А теперь у меня нет, на автобус опаздываю.

– Зря.

– Что «зря»?

– На автобус зря, попутками бы надо… Ну, хорош балакать! Пушку давай!

– Ты что, гад?

– Здорова, мужики! – ощерился вдруг шофер и помахал рукой.

Через площадь к автостанции шел патруль. Двое. Один, с автоматом, махнул в ответ, окинув Юрку подозрительным взглядом.

«Сейчас он меня сдаст…», – промелькнуло в мозгу, и Юрка выхватил пистолет.

Мента с автоматом он уложил первым же выстрелом. Потом тремя – другого. Отбросил пистолет. Подбежал к убитому, нагнулся, стащил с него «калаш». Шофер улепетывал к автостанции. Юрка оттянул затвор и хотел дать по нему длинную очередь. Но передумал. И побежал к машине…

– Наголаевские, – радостно сообщил шофер, кивнув на патруль. – Пошли, что ли?

– Куда? – вернулся Юрка в реальность.

– Коту под муда. В кабине ствол отдашь.

– Слушай, – взмолился Юрка. – Не сдавай. Мой брат умирает. Мне деньги нужны…

Злобная ухмылка:

– Отдашь пушку, там поглядим.

Они залезли в кабину. Юрка глянул в окно. Менты стояли совсем рядом, курили, бросая взгляды на машину. Юрка наклонился, достал из кармана куртки пистолет, вытащил обойму и отдал «Макаров» шоферу.

– Ну, я пойду?

– Погодь, – суетливо засовывая пистолет за пояс, забормотал шофер. – Тебя ж тут враз захомутают. Отъедем малехо, отдашь маслятки, и бывай…

Водила лихо развернул машину, и грузовик, разбрызгивая лужи, понесся обратно…

4

Юрку нашли грибники. Закинув руки за голову, он лежал в лесополосе неподалеку от трассы. В его открытых глазах отражались облака, плывущие по небу, точно острова в океане. Грибники, муж с женой, подумали, что парень отдыхает. Но вдруг заметили черную дыру на его виске.

Вызвали милицию. Прибыли трое. Следователь в солнцезащитных очках, все время что-то насвистывая, склонился над трупом. И вдруг обнаружил в – руке парня – пистолет.

– Макаров. Тот самый, – повеселел он. – Выходит, суицид…

Муж с женой переглянулись. Никакого «макарова» тут не было, когда они наткнулись на мертвого. Это не ускользнуло от глаз следователя.

– Нездешние что ли? – спросил он. – Ну, ну… Документы! – вдруг рявкнул он, вставляя обойму в пистолет.

И двое его сослуживцев потянулись к кобурам.

– Отставить! – скомандовал им начальник. – Вам бы только шмалять, – изучая паспорта свидетелей, пробормотал он.

– Ну, что ж, – сказал он в сторону, поигрывая паспортами. – Надо бы расписаться в протоколе.

И грибники расписались.

– Птицы, – сказал мужчина, когда следователь отдал ему паспорт.

– Что? – обернулись милиционеры.

– Клин, говорю…

И грибник показал глазами на небо, где, курлыча, летели на юг журавли.

Escape

1

Художник увидел ее с обрыва Мертвой дюны, когда делал наброски каменного идола. Двуногий идол с хвостом змеи и крыльями, занесенными как для полета, стоял на фантастически взгорбленной скале, торчащей из моря; а женщина шла вдоль кромки прибоя, продвигаясь, шаг за шагом по равнине из наносного песка. Маленькая, юная и неприкаянная, будто возникла из этой равнины или протяжных гудков парома, доносившихся с моря.

Ему померещилось, что это Нэнси, гуманоид с нежными сенсорами, которую ему подарили вчера друзья на товарищеской пьянке.

– Да ты свихнулся! – кричали они, узнав, что он едет в Мертвые пески. – Там не только квадрокоптеры, но и боевые аватары пропадают. Тебе что, драконов и моря в Паутине мало? И потом, как ты объяснишь свой побег копам? Тебя же в тюрягу упекут, если ты, конечно, оттуда вернешься! Гоген ты наш дорогой!

– Советую три «дэ» принтер от MakerBot Industries! Быстрое и дешевое прототипирование идолов! – вторила им Нэнси, обрабатывая чужую речь, как это делала ее прародительница Siri для допотопных iPhone. – Малюй драконов дома! И не заморачивайся. Зачем тебе проблемы?

Но художник только грустно улыбался. Живший по законам иным, нежели общество, он был на телеметрии у вседержителей Всемирной Паутины для Роботов – гигантского облака с поддержкой базы данных, где копы-аватары, оснащенные «вычислительным» глазом с 3D-датчиками, следили за ним и сканировали его для Библиотеки Объектов. И он, конечно, знал, что рано или поздно власти его «сольют» как нежелательный элемент. Но дело было не только в желании уйти, убежать от всевидящего ока Паутины. «Триумф трансформеров смерти», полотно, над которым он работал вот уже пять месяцев кряду, не складывалось в цельную картину, съедало его жизнь. Пока он не увидел во сне темную крылатую фигуру. Это был идол из реальной местности. И когда он набросал его контур в верхнем левом углу картины, композиция неожиданно обрела цельность. Оставалось зарисовать дракона с натуры. Халтурить с помощью трехмерных слепков, как советовала Нэнси, он не хотел.

Решив, что он утратил чувство реальности, в сумятице проводов пожимая ладонями его ладонь, друзья потащили его в клуб. А когда – из бара в бар – они, накачавшись суррогатного Гиннеса, вернулись в его мастерскую, двери им открыла Нэнси.

– Это тебе подарок! – гоготали они. – Прикинь! Продукт магниторезонансного сканирования оригинала с последующей сборкой нанороботами. Дабы ты не умер от одиночества. Давай, Нэнси, покажи, на что ты способна!

Одетая в модную матроску с синим воротником, Нэнси, кроме всего прочего, была напичкана базой с шутками. Но демонстрировать она стала не юмор, а Кама Сутру, – под гогот гостей, ее раздевших. Упругие приводы с высокой степенью свободы были у нее просто класс, а гуманоидные ягодицы, реагируя на поглаживания и шлепки, могли вполне претендовать на лучший пример знаменитого эффекта «Зловещей долины». Но художник быстро протрезвел, и кроме отвращения и стыда ничего не испытывал. Утром, едва забрезжил рассвет, он уехал с больной головой, злой на себя, на весь мир, где фантомы казались реальней людей, а люди – фантомами. А Нэнси, распяленная приятелями, так и осталась лежать, задрав ноги, на полу его мастерской. И черт знает, но кукла стала мучить его, пока он летел на воздушной тачке в Мертвые пески. В голову лез увиденный вчера в баре репортаж с International Conference on Robotics and Automation, где корейцы демонстрировали гуманоида, способного к творческим импровизациям. У этого робота было собственное сознание – «код души». Как пояснили корейцы, они научились искусственно воссоздавать «душу» в другом носителе после смерти человеческого тела. «Все вы, мужики, скоты…», – звучала в его ушах реплика Нэнси, произнесенная под занавес глубоким и нежным голосом, так резко отличающимся от ее обычного электронного лепета. Он вытащил из кармана куртки свой iRobot, чтобы позвонить Нэнси, управляемой на расстоянии. Но смартфон не работал. «Все! – сказал пилот, цветной парень, озабоченно глядя на погасший дисплей навигатора. – Иду на посадку. Дальше опасно…» После тех слов он сразу забыл о Нэнси. И вот на тебе!

Однако по направлению к Мертвой дюне шагала не Нэнси. Стаффаж был одет в такую же, как у Нэнси, матроску, не доходившую до бедер; в руках – букет из красных роз, на голове – капитанка. Женщина шла босиком. Будто только что прибыла с южного курорта. Меж тем был октябрь, дул норд-ост, пронизывающий до костей.

Недоброе предчувствие вонзилось в его сердце острыми оконечиями драконовых крыл. Забыв про набросок, художник вглядывался в пришелицу, фигурка которой росла, приближаясь. Но разглядеть ее лицо мешала капитанка, то и дело сползавшая на ее глаза. И только когда она, достигнув дюны, вдруг остановилась внизу перед идолом, закинув голову и придерживая фуражку, он увидел ее красивый профиль. И похолодел. В ту же минуту женщина короткими легкими шагами снова продолжила путь; но вдруг, будто потеряв импульс двигаться дальше, туда, где кроме мертвых песков да островков старой почвы ничего не было, – присела на валун, лежащий под откосом.

Как от пронзительной боли он зажал веки, а когда раскрыл через секунду, призрак не исчез. Как никуда не делись удары волн о скалу, писк чаек, треск щетины на подбородке, когда он судорожно провел по лицу рукой. Ведь если признать хотя бы одну самую ничтожную вещь, одно самое наимельчайшее явление среди неисчислимости других за глюки, тогда и все остальное – галлюцинация. Так, кажется, учит логика. Он чувствовал, как бьется пульс на его запястьях.

Преодолев себя, он отвел от нее взгляд. Сел на песок. Из-под тяжелых век всплыло лицо Альвы…

Альва, студентка колледжа, приходила в сиротский приют «Земляничные поляны», где он рос, по выходным. «Эй, подкидыш, твоя невеста идет!» – улюлюкали приютские, завидев ее. Альва отмечала его, учила рисовать. И было ему лет шесть, когда однажды она впервые повела его в «синема», где на большом экране показывали старые оцифрованные кинофильмы. «Там будет играть тетя, похожая на твою маму», – сообщила она. Альве он верил безоглядно. Но тут засопел разбитым носом, надулся, как мышь на крупу. В тот день его здорово избил один переросток, отобрал краски и бумагу. И было ясно, что Альва врет, чтобы его утешить. Отчего было ему еще больнее: «Откуда ей знать, кто его мать! Раз его нашли на мосту!»

– Я все знаю! – засмеялась она и взъерошила его волосы. – У нее такие же большие синие глаза, как и у тебя, лобастик. Жаль, не мне достались! Мороженое будешь?

Начался фильм. В зале смеялись. А он тихонько плакал, стыдясь своих слез. А через год Альва умерла, унеся в могилу тайну его настоящей матери, образ которой навсегда слился в его сознании с Гретой Гарбо.

2

Голландская шапка! Так называл эту дюну ее отец, работавший лесником. В свободное время он часами стоял с фотоаппаратом на обрыве Голландской шапки, наблюдая за небом и морем, и что-то записывал в свой журнал. В то давнее время лесистая дюна, в самом деле, походила на зеленую шапку. Сейчас мертвая, с тычущимися в небо обугленными деревьями, она была похожа на сердитого дикобраза, поднявшего дыбом свои иглы. Только волны все так же, как и сто лет назад, били в скалу, где караулил небо крылатый идол. Отец был уверен, что дракон «охраняет» пространственно-временной портал. Врата в материк времени, как он говорил.

– Господи, твоя воля! – ахал он, когда в небе над идолом появлялось сияющее «окно» с четкими видимыми границами, похожее на голубую морскую звезду, которая двигалось по небу как НЛО. Отец вычислил, что «окно» открывается восемнадцатого числа. В 20.30.

Она вспомнила, как ребенком любила загорать на чудовищных лапах дракона, пока отец осматривал «раны» на его каменном теле: глубокие разрезы с оплавленными краями, будто оставленные лазерным лучом. И однажды под правой ногой идола он обнаружил сокровищницу, а в ней ларец из мрамора, в котором лежал изящный предмет, похожий на медальон. Состоял он из двух спаянных пятилучевых «звезд». Светлая звезда являлась сплавом из титана, циркония и гафния, выдерживающим огромное давление и самые высокие температуры: в условиях земного притяжения изготовить такой сплав было невозможно. А темная звезда была из черной слюды, точно такой же, как в храме Солнца в Теотиукане – как потом выяснилось. Мало того, у находки было два входных круглых оконца с тонкими защитными пластинками из слюды, которые не задерживали излучение энергий. Черное оконце находилось в центре светлой звезды, а белое – в центре темной.

– И что это тебе напоминает? – спросил отец у нее и показал глазами на рисунок, лежавший у него на столе.

– Медальон! – выпалила она, не посмотрев на рисунок. Уж больно красивой была эта вещица, отполированная до сияния. И даже сейчас ей было стыдно за свою глупость. Конечно же, предмет копировал символы даосского знака Дзен!

– Тут одно перетекает в другое. Но черное в этом знаке должно находиться внизу, – через минуту размышлял отец, изучая находку. – Ведь когда в знаке равные пропорции, черное всегда одерживает верх. Я бы нарушил равенство черного и белого, потому что Земля задыхается от негатива, а светлых сил не хватает для баланса энергий. Белое должно быть в приоритете, понимаешь, доченька? Его должно быть больше, чем черного. Ну, скажем, в пропорции шестьдесят на сорок. Как у золотого сечения…

Отец предполагал, что двухслойный как сэндвич прибор, помогал пришельцам преодолеть гравитацию, иначе каким образом это каменное изваяние, весившее восемьдесят тонн, перемещалось и устанавливалось на скале в море?

– Папа, а дракон хороший или плохой? – спросила она.

– А ты у него сама спроси, – засмеялся отец. – Ведь ты с ним иногда беседуешь, не правда ли? Он идол. И, конечно, обладает некой силой. Так что может творить чудеса. Но чудеса эти вредны для тех, кто ими пользуется. Тем более что по силе они всегда проигрывают Спасителю. И потом, идолу нужны жертвы. А мудрость и богатство, которые ему приписывают, это сказки о драконах. Но здесь уже не сказки, – положил он руку на стопку своих журналов. – И как только мы узнаем секрет этого «медальона», тотчас вернем его дракону.

Но разгадать тайну находки отец не успел. Он погиб во время урагана. Когда внезапный шквал с размаху ударил грудью о высокий глинт Голландской шапки и, пригибая деревья, помчал дальше, обрушив часть откоса, где стоял отец. В тот день она с матерью была в городе. И не видела, как «огнекрылый змей палящим облаком взлетел со скалы и сжег пламенем лес и сторожку на Голландской шапке, где жила семья лесника…». Так написал об этом урагане очевидец, турист из Германии, чудом спасшийся. Автор обвинял во всем не самого дракона, а ее отца, который потревожил идола, «умыкнув сокровище», ведь до этого дракон никого не трогал. А спустя месяц после гибели отца умерла мама, заболев в городе, куда они перебрались, вирусной инфекцией невыясненной этиологии. Так она осталась без родителей и без дома. Даже лесные птицы в страхе покинули это место. Только чайкам все было нипочем. Но на каменного идола они никогда не садились.

Теперь косточки отца лежали где-то здесь, на пляже, погребенные под песком. Машинально она сжала в руке «медальон», висевший у нее под матроской: свою защиту! Любая электронная аппаратура переставала работать на расстоянии триста-пятьсот метров от ее спасительного медальона, напоминающего морскую звезду. Даже «всевидящее око» Программиста слепло.

Тот, кто открыл ей тайну отцовой находки, был уверен, что с помощью этой «дьявольской звезды» древние люди могли поднимать многотонные каменные глыбы на любую высоту, не привлекая строительной техники и рабов. «Бедный старик!» – подумала она, вспомнив, как он, открывший закон земного тяготения, обезумев от боли и страха, полз без обеих ног к краю обрыва на скалах Мохер, надеясь, что падая с головокружительной высоты в Ирландское море, он уподобится капле жидкости и, преодолев силы поверхностного натяжения, воспарит вверх, в тамошний портал. Не воспарил! И море поглотило его.