Текст книги "Триумф красных бабочек"

Я не верю, что Лены больше нет, что она исчезла бесследно! Не потому, что я не видел ее мертвой. Так как в день ее похорон, я ушел в лес и пролежал там, в траве, до темноты, холодный и недвижимый, как покойник. А потому, что когда я думаю о ней, то почти физически ощущаю, что она здесь, рядом со мной.

Вот и сейчас она здесь. В маленькой комнате Дома Культуры, заставленной аппаратурой. На колонке горит свеча, за приоткрытым окном льет дождь, и я под шум ливня наговариваю на магнитофон эти строки. А Лена сидит на стуле за барабанами и внимательно слушает, склонив к плечу голову. Но вдруг за приоткрытым окном вспыхивает молния, и доносится раскат грома, и Лена вздрагивает, глаза ее мертвеют. И, будто спохватившись, что отныне ее дом не здесь, а на небесах, она исчезает.

– Ах, Ванечка, как же тут, на земле, красиво! – вновь возвращается она с обрывком веревки на шее. – А там дождей не бывает. И вдруг смеется:

– Ох, какой же ты смешной. Сидишь тут один в темноте. Как филин. Ты что, совсем разучился радоваться!

Господи милостивый, как же я рад, что она смеется! И чтобы еще сильней рассмешить ее, я изображаю филина, вложив в этот образ весь свой актерский талант:

– Ух, ух, ух…

– Ох, Ванечка, прости… – стонет Лена, сдерживая приступ смеха.

Глядя на нее, и я начинаю гыгыкать. Судорожные звуки, издаваемые мной, скорее похожи на икоту гориллы, чем на человеческий смех. Но это только подливает масло в огонь. И вскоре мы хохочем вместе. С грохотом падает на пол микрофонная стойка, и мы выкатываемся из комнатушки в коридор, потом оказываемся в актовом зале, где однажды я чуть не подрался с поэтом-физруком. И продолжаем хохотать, катаясь по пустой сцене, как сумасшедшие…

Я бегу за кулисы и врубаю магнитофон, подхватываю Лену и кружу, кружу ее в вальсе, только бы отвлечь ее от мрачных мыслей, отвести от нее беду…

Вот что должен был я сделать в тот день. Когда с деревьев облетели листья. Тяжело мне вспоминать его. Но кто напишет о Лене, если не я.

А был тот день ветреный, холодный. Я пришел в университет на занятие литературного кружка «Устье», где собирались студенты словесники. И когда в аудиторию вошла Лена, в моих глазах закипели слезы. Я не псих. Но со мной так бывает, когда я вижу подлинную настоящую красоту. И вообще, осенью я делаюсь какой-то нервный, все чувствую остро. Да и литературный кружок я стал посещать по одной причине: хотя бы изредка видеть Лену.

Вадим пришел раньше Лены, и место рядом с ним было свободно. Но Лена порхнула ко мне, на камчатку.

– Я с тобой, можно?

Вадим ухмыльнулся и вытянул в проход между двумя рядами столов свои длинные джинсовые ноги. Сам он не писал ни стихи, ни прозу. Но на ребят из «Устья» смотрел с этакой тихой усмешкой последнего вседержителя истины. Будто не видел или не хотел видеть в их мучительных попытках познать себя и свое место в мире какой-то смысл, а видел лишь бессмысленную трату душевной энергии, всю тщету жизни, как он по-книжному говорил. Сергей Анатольевич Монахов, руководитель «Устья», неподдельно добрый, и, видно, крепко побитый жизнью человек, смотрел на человеческую жизнь иначе – как на разворачивание трагедии. Не потому, что мы все умрем, не узнав истины. А потому, считал он, что человек неизменно терпит крах, как только начинает истине служить, распинаясь между землей и небом. Его точка зрения была мне ближе.

Так вот, вошла Лена и неожиданно села со мной. Меж тем, Монахов, с седой шевелюрой и с прокуренными легкими, убежденно говорил что-то о любовной линии, помогающей писателям раскрыть характер героев. Вадим слушал его с улыбочкой мэтра на тонких губах. К азбучным утверждениям Чехонте (так с его подачи мы называли Монахова) он относился с нескрываемым снисхождением. Я же почти не слушал нашего добряка. Да и Лена, как и я, была нервно-взволнованная. Она часто поправляла свой белый воротничок, выпущенный поверх черного джемпера. Вздыхала, думая о чем-то своем, явно невеселом. Страшась за нее, я думал о том, что вот бы жить вдвоем с Леной на маяке, на берегу океана. Я бы ловил рыбу и обеспечивал бы ее всем необходимым, а она бы беззаботно писала стихи…

– Где ты витаешь, Иван? – вернул меня в класс Монахов.

Высокий, худощавый, в «ленноновских» очках, одновременно похожих и на пенсне Чехова, он смотрел на меня с таким скорбным выражением, что я устыдился и всем видом попросил прощения.

– Так вот, в этом шедевре, «Легкое дыхание», Бунин лаконично и без особых эмоций поведал о том, как погибла гимназистка Оля Мещерская, – продолжал Монахов, покашливая.

Я посмотрел в окно. Небо было чисто голубым, как ранней весной. Черные деревья в университетском дворе почти облетели…

– Вы помните…, – донесся до меня голос Монахова. – Оля Мещерская записывает в дневнике, что ее соблазнил старый ловелас, друг ее отца Малютин. Вот что она записала…

Монахов взял томик Бунина и стал читать:

– Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я такая! Теперь мне один выход… Я чувствую к нему такое отвращение. Что не могу пережить это!

Пауза.

– Однако пережила… – бросил Вадим, зевнув.

– Не могу пережить это, – значительно повторил Монахов. – А примерно через полгода казачий офицер, как пишет Бунин, некрасивый и плебейского вида… Не имевший ровно ничего общего с тем кругом, к которому принадлежала Оля Мещерская, застрелил ее на платформе вокзала, кха… Среди большой толпы народа. Началось следствие. И этот офицер заявил судебному следователю, что Мещерская завлекла его. Была с ним в связи, поклялась быть его женой. А на вокзале, в день убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что она и не думала никогда любить его. И дала ему прочитать ту страничку своего дневника, где говорилось о Малютине…

– Врал он! – выкрикнул Володя Осипов, студент с филфака. – Шкуру, гад, свою спасал…

– Браво! – захлопал в ладони Вадим.

– Если хотите, Вадим, высказать свое мнение, то мы вас слушаем, – нахмурил брови Монахов.

– Что ж, позволю себе не согласиться с этим юношей, – сказал Вадим, взяв мерзкий тон старого профессора из допотопных романов. – Признайтесь, Владимир, что читали вы этот рассказец явно невнимательно. Возможно, под музыкальное сопровождение. Битлз или Стоунзы? А скорочтение, как известно, к добру не приводит. А если бы наш подающий надежды поэт вчитался бы в текст, то он не мог не заметить факты, говорящие о том, что в заявлении офицера не все ложь. И что Мещерская весьма расчетливо и обдуманно выбрала себе в любовники казачьего офицера…

– Ну, ты даешь, Вадим! – осклабился Осипов. – По-твоему у Оли с казаком что-то было?

– Да разве в этом дело! – вдруг сказала Лена. – Было или не было… Да хоть и было, и, наверное, было. Ну и что? По-моему, вопрос о нравственности здесь вообще не стоит. Ведь Оля сама говорит начальнице гимназии, что она не виновата в том, что у нее красивые волосы. Она не виновата, что у нее от природы красивые волосы. И ненужно ее оправдывать. Разве в природе есть вина или распутство?

– Хорошо, – сказал Монахов, его лицо посветлело. – Очень хорошо. Спасибо, Елена Николаевна. Большое спасибо…

Казалось, он сейчас прослезится. Но встрял Вадим.

– Разрешите? – и улыбка мэтра сбежала с его губ. – Значит так. Путалась ли Оля с офицером? Отвечаю: да. Теперь, Володя, смотри сюда. Оля убита офицером? Убита. Ее дневник остался в шинели убийцы? Остался. Это факты, и отмахнуться от них нельзя, так? Но есть еще один убойный факт. Как ты думаешь, почему Оля пришла провожать этого плебея, ничего не имеющего общего с ее аристократическим кругом? А? Что, ей мало было сплетен о ней? Зачем ей, красотке, так светиться на вокзале, компрометировать себя, давать обывателям пищу для сплетен? Значит, у нее были на то веские причины. Вернее, одна причина. Она отдалась этому плебею только для того, чтобы он увез ее прочь из городишка, где о ней знали все, и о падении ее тоже. Она, бедняжка, думала, что он простит ее. Но он, прочитав ее откровения, взбесился от ревности и…

– Тогда зачем она отдала свой дневник этому козлу? – не сдавался Осипов.

– Дневник? – Вадим задумался. – Ну, наверное, чтоб проверить своего будущего муженька на предмет ревности. Вот именно! Короче, чтобы знать наверняка: возьмет он ее в жены или нет. Я все сказал.

С видом победителя Вадим откинулся на спинку стула. Я взглянул на Лену. Лицо ее покраснело, губы дрожали…

– Ну что ж, – сняв очки и протирая стекла носовым платком, сказал Монахов – Жаль, очень жаль, что ни ты, Володя, ни ты, Вадим, не услышали того, что сказала нам Елена Николаевна. – Но вернемся к дневнику Оли Мещерской…

– Да скучно же, – скривился Вадим. – И наперед известно, к какому выводу мы, так сказать, придем: как ханжеская антигуманная среда затравила полное жизненных сил молодое существо…

Вадим загоготал. Засмеялся и еще кто-то.

– Сергей Анатольевич, ребята, простите, – сказала Лена, вставая. И выбежала из комнаты.

Я ждал, что Вадим бросится вслед за ней. Но он не двинулся.

– Можно? – спросил я, встав из-за стола.

– Да, да, конечно, – одобрительно закивал головой Монахов.

Я сорвался с места и … грохнулся на пол, запнувшись в проходе о ногу Вадима.

– Эх, бедолага, – хмыкнул Вадим, когда я поднялся.

Загривок мой ощетинился. И я пошел на него, вытянув вперед руки с онемевшими от напряжения пальцами…

Часть 3

Я просыпаюсь от шума ветра за открытым окном. Возле моей кровати стоит мой старший брат. Над его головой – сумрачный нимб.

– Саша, – говорю я. – Где ты был с тех пор, как мы не виделись?

Молчит, улыбается. В глазах – бесконечная доброта и сочувствие…

Я хочу сказать ему многое, но слова застревают в горле. И мы молчим.

Вдруг он протягивает мне Белый альбом. На его обложке вспыхивают, пламенеют слова, выложенные огненными гиацинтами: «Be At Leso».

C этого все и началось.

Послание брата «Будь на Лезо», посетившего меня из иных миров, не давало мне покоя. Я искал эту землю на географических картах. Напрасно. Но однажды меня осенило – глубокой ночью. Я соскочил с кровати. И на обложке книги «Герой нашего времени», быстро начертил карандашом карту острова. Изгибы его берега моментально увлекли мое воображение, перенесли его на клочок земли, затерянный в океане. Я нанес на карту названия: бухта Надежды, Перевал Тишины, Священная Скала… Светало, когда в правом нижнем углу карты, я написал «Остров Лезо».

С того дня я стал жить в этом мире, не имеющем ничего общего с действительностью. Нет, я не создавал зло. Оно явилось само, имело вид Чудовища и жило в океане. И никто не мог проплыть мимо, чтобы не быть проглоченным этим огромным осьминогом, похожим еще и на гидру.

Но однажды в бухте моего острова бросила якорь каравелла Santa Maria, доставившая на остров первых творян. Каким-то чудом она проскочила мимо Чудовища. И веселые яркие люди заселили эту несуществующую землю. С этого момента остров стал частью Вселенной.

Оставалось его написать.

Я загрунтовал холст, совсем небольшой. Белый грунт лег на удивление хорошо, нигде не повело, не потрескалось. Я взял угольную палочку и уверенно нарисовал контуры острова. Потом, забыв обо всем на свете, я смешивал краски и окунал кисти и никогда еще так остро не чувствовал себя волшебником: из-под моей тонкой кисти возник кораблик, потом деревце на мысу, дельфин, выпрыгнувший из моря… Короче, не бог весть какая получалась работка, но эта картинка содержала почти все, что нравилось мне в жизни: море и небо, горы и облака, лодки островитян, занимающихся рыбной ловлей, и еще множество чудесных вещей, которыми я наслаждался, творя новый мир. В самой середине картины плыл к острову белый катер. И мне оставалось нанести несколько последних мазков, когда вдруг в глубокое пение синей краски вторгся голос незваной гостьи:

– Как? Вы ничего не знаете? Заперся в радиоузле. Врубил рок. И стал призывать… Да, да, вот именно. К бунту!

Пауза. Шелест бумаг.

– Вы понимаете, чем это пахнет? А когда выбили дверь радиоузла, ваш сын исчез. Да, да. Самым невероятным образом. Теперь этим инцидентом заинтересовались, сами понимаете кто. А вы что, до сих пор не знаете? Немудрено. Он и дома-то, наверное, не бывает. Где он все время пропадает? Вот где он сейчас?

– В своей комнате, – услышал я. – Иван, к тебе пришли. Пожалуйста, выйди…

– Сейчас, – говорю я, радуясь, что дверь заперта, и я вот-вот завершу картину.

А в дверь уже стучит отчим – слабо, но кулаком.

– Иван! В чем дело? Открой. Пришла инспектор.

Все, картина готова… Вот теперь я подхожу к двери и тихо поворачиваю ключ в замочной скважине. Ощущаю усталость и нечто вроде омерзения от всей этой маяты. Самое время положить моим мукам конец. И я возвращаюсь к картине.

Теперь надо сосредоточиться. Это трудно, особенно если над душой стоит марионетка Чудовища в сером мундире и с подведенными, как у египетской царицы, глазами. Но я это умею. Я вычитал рецепт спокойствия и великой безмятежности в древней китайской книге «И цзин», которую нашел у букинистов в книжных развалах. Правда, мне пришлось долго и усердно тренироваться, но я научился.

И я отрешаюсь от действительности. Потом произношу молитву, задерживаю дыхание и… вхожу внутрь моей картины прямо на палубу катера, плывущего к острову. Некоторое время еще можно видеть, как мой корабль несется по волнам в чистом тумане острова Лезо, затем туман улетучивается, а вместе с ним – вся картина, а вместе с ней и я.

Чудовище замирает в крайнем замешательстве.

А я даю своему телу задание – исчезнуть в каюте катера. И продолжаю странствие внутри картины.

Я не праздный путешественник, о, нет. Затерянный в океане, остров нуждается в живительной связи с Землей. Эту связь и осуществляет экипаж моего катера. На остров мы доставляем почту с Земли, а на Землю – великие творения Духа, создаваемые творянами. День и ночь слуги Чудовища охотятся за моим кораблем, бороздя океан по разным направлениям. Но каждый раз мы уходим от погони. Риск пьянит нас, как шквалистый ветер, а работа, которую мы выполняем, дает нам такое напряженное ощущение жизни, которого мы не испытывали никогда ни до того, ни после.

Вот и сегодня мне опять повезло.

Я бросаю якорь. И спускаю на воду лодку. Поднимаю парус. Попутный ветер быстро гонит лодку в опоясанную скалами бухту к северу от маяка.

На берегу меня встречают творяне. Среди них Михаил Лермонтов, коротко остриженный, одетый в белую зстиранную рубашку с входным пулевым отверствием, он крепко жмет мою руку и вручает мне рукопись своего нового романа. Тут и Всеволод Гаршин с венцом на голове, похожий лицом на пророка, мученика. Он прижимает к груди Красный Цветок, источающий зло. Но будьте спокойны, зло никогда не просочится в мир, потому что Гаршин не отпускает Красный Цветок ни днем, ни ночью. Мне хочется сказать ему что-то теплое, хорошее, но появляется Христофор Колумб. В его руках великолепную модель парусного судна.

– Вот, смастерил на досуге, – говорит он и поясняет, что это Santa Maria, точная копия его флагманского корабля, до сих пор неизвестная миру.

И я принимаю каравеллу.

– Отдать швартов! – радостно восклицает Гаршин.

И тотчас белокрылый корабль оживает в моих руках, его паруса наполняет ветер, и, ожив, он рвется в небо, как если бы внезапный вихрь подхватил его, понес, бросил в гору, с горы, в пучину… И ничего не остается, как рубить канаты собственной души, чтобы шагнуть в неизвестность…

 
Я плыл сквозь шторм, мечтой томимый:
Наяды взор, античный лик,
Влекомый им неодолимо
Я славу Греции постиг
И грозное величье Рима, —
 

звучит в этой неизвестности глуховатый голос. Я оборачиваюсь и вижу Эдгара По, на его мертвенно бледном лице следы побоев, так и не залеченных временем. Он дарит мне свою поэму «Третье небо», она о том, что он видел и чувствовал, посетив сферу Высшего и Абсолютного Знания. По его словам, там он избавился от многих противоречий, которые его так терзали, заставляли мучиться на земле. И я тепло благодарю этого тонкого гения, умеющего разговаривать со звездами. Подходят два монаха. Кланяются. Светлые русские лица, обрамленные бородками клинышком. В чистых, по-детски наивных глазах лучики, как у святых. Они радостно сообщают, что принесли икону, написанную преподобным Андреем Рублевым. Я в замешательстве: прикоснуться к «Троице», будто сотканной из солнечных лучей, у меня не хватает духа…

– Там, где есть любовь, там есть Бог, – доносится до меня приветливый голос отца Павла, философа и мученика. – Несите, смело несите «Троицу» на катер. Мир, как никогда, нуждается в этой святыне…

В черной рясе, с длинными, расчесанными на прямой ряд, волосами, похожий на Христа, он стоит рядом с Платоном и улыбается мне своей доброй улыбкой. И я принимаю икону, льющую в мир свое тишайшее излучение. А потом – еще ряд творений, которые принесли на берег поэты, живописцы и музыканты, живущие на острове: концерт № 1 ля минор Баха, новый роман Федора Достоевского «Паук», альбом Джона Леннона «Ирреволюция», записанный на острове при участии Бетховена, и другие дары ярких созданий в Золотой Фонд Человечества. Поклонившись, я прошу у творян прощения за свою дерзость – что нарушил их покой. Отец Павел милостиво благославляет меня.

Далее мой путь лежит к храму. Нужно подниматься от подошвы Священной Скалы к ее плоской вершине, раскрытой, точно ладонь, где вознеслась воплощенная в камне молитва. Каменистая тропа убегает вверх, петляя среди скал и кустарников. Ремни тяжелого мешка с письмами режут мне плечи. Пот льет с меня градом. И мучает жажда. Вдруг – как будто в благодарность за труд восхождения – скальная чаша, полная родниковой воды!

Пересохшими губами я припадаю к чаше, а когда, утолив жажду, поднимаюсь с колен, то замираю от счастья: будто специально ждала этого случая, мне открывается красота острова, который предстает передо мной во всем своем великолепии – такой веселый и волшебно-светящийся при солнечном дне. Все здесь дышит тайной!

 
И своды скал,
И моря блеск лазурный,
И ясные, как радость, облака…
 

Тайна трепещет и светится в каждом листке незнакомых мне деревьев, в каждом сантиметре каменной стены храма, перед которой можно стоять часами, открывая в ее трещинах и выбоинах целые миры. Остров сам как невидимый храм, а вовсе не иной мир, с которым нет никакой связи. Однако способен проникнуть сюда совсем не каждый. И то сказать! Сколько ранимых и тонких душ отрывалось от земли, но срывалось вниз, в пропасть, откуда выбивались языки пламени, и где Чудовище, радуясь и скаля клыки, пожирало их. Одни захлебнулись от горя, других убила нищета, уделом третьих стала чужбина, где они медленно умирали от тоски по своей далекой родине. Их имена давным-давно стерлись на дешевых деревянных крестах.

Но те, кто достиг острова, обрели покой и волю. Здесь, в таинственных темных долинах на берегах студеных ручьев каждый живет в ладу со своей душой. А в это же время на Земле миллиарды людей подчинены власти Чудовища и с радостью уничтожают себя, превращаясь в живых мертвецов.

– Однако настало время выбирать что-либо одно, – говорит мне настоятель храма отец Лука. – Или рабство духа и смерть, или – Дух. Это единственный путь к спасению, другого не дано…

И я вижу по выражению его лица, как расстроили его картины катастрофы человеческой души, отраженные в письмах с Земли.

– Ты спрашиваешь, трудна ли такая перемена? – читает он мои невеселые мысли. – Очень трудна. Но не печалься, – и в грустном голосе отца Луки звучат веселые нотки. – Люди всегда умели делать это. Тысячи простых людей, величайших подвижников иноков, сонмы неизвестных святых в миру жили по законам своей божественной сущности, раз и навсегда исключив саму возможность попадать под власть Чудовища. Только нужно набраться храбрости, и начать движение к самому себе, сбросив на этом пути ложные цели и желания, как истлевшие одежды…

Я глубоко вложил в своё сердце его слова. Удержать свой дух – стало моей задачей.

Вот почему я так часто посещаю остров Лезо. Это вроде кун-фу, приемов, с помощью которых я обороняюсь от Чудовища, который постоянно мне угрожает. Наша борьба идет с переменным успехом.

Однажды Чудовище, ненавидящее творян, повелело своим головорезам покончить с «этой горсткой блаженных, которые бьют по основам основ нашего существования», и завладеть Белым альбомом, несущим Срочное Послание Человечеству. И остров был захвачен черной пехотой. Это случилось в тот день, когда меня препроводили в чертоги Чудовища, в серое многоэтажное здание с зарешеченными окнами, что мрачно возвышается на городской площади, и я потерял остров из виду… Следователь, до определенного момента интеллигентно-вежливый, сбросив маску сочувствия, ударил меня в лицо. Разозленный, что я остаюсь собой, что не предам то, что предать невозможно. Глупец, разве можно предать мечту?

Я упал. Меня подняли с пола, отряхнули и отпустили. Я шел домой с ощущением не физической боли, а какой-то огромной потери. Я чувствовал себя безнадежно расстроенной гитарой с треснувшей декой. И эта трещина разрасталась вширь и вглубь, образуя пропасть. По одну ее сторону чернел затянутый в кожу демон-рокер и язвительно скалился над миром. А по другую, белел ангел в хитоне. Парочка без конца пререкалась, понося друг друга. Иноземец кривлялся, настаивал послать все к черту, купить мотоцикл и жить, чтобы ездить, а ездить, чтобы жить; а другой ангел сидел на берегу моря и, склонив голову, бесконечно страдал от безответных вопросов. Мне казалось, что я схожу с ума от противоречий. И вера моя пошатнулась.

Чудовище праздновало победу. Вот оно и научило плясать под свою дудку кого угодно. Всех, в том числе и меня. Человечество превратилось в толпу. Лишенные собственного сознания, миллионы людей-зомби вылились на площади городов. В центре толпы изредка появлялось Чудовище. Люди не замечали его – оно было их частью, оно было внутри каждого из нас, в теле, сознании, оно нами управляло.

– Власть переходит в руки карнавального народа! – вопили шоумены, и под одобрительный рев толпы призывали уничтожить Белый альбом перед включенными кинокамерами.

Но я решил, что не сдамся.