Текст книги "Триумф красных бабочек"

– Просто остынь, старик, – промывал мозги Игорю Граф, когда тот заявил, что выходит из «турбины». – Спору нет, жизнь – груба и цинична. Ну, так она устроена! И всегда так было. Кстати, нет ли у тебя человека в Литве? Лес, стекло, краска. Только мне нужны надежные партнеры, способные заплатить предоплату…

– Моя доля? – схватил калькулятор Игорь, изображая сильное желание приступить к сделке.

– Воля вольному, – гнусавым старческим голосом продолжил интермедию Граф, сделав вид, что не замечает иронии: – Но хочу вас предупредить, молодой человек, что один вы погибнете в бурном житейском море. Где каждый за себя, и только Бог за всех. И помните мои слова, когда ваша утлая лодка пойдет ко дну. Хотя вижу, для вас это пустой звук…

– Браво! – воскликнул Игорь. – Тебе бы, Стас, романы писать. И читать их своим рокерам во время гастрольной лихорадки.

– Уж если что-то писать, то детективы, – уточнил Граф. – Типа «Бабушка и браунинг». Пипл хавает все, что его особо не напрягает. Но вернемся к нашим баранам…

Натянуто посмеялись. И Граф опять стал уговаривать Игоря не бросать бизнес. И они поспорили.

– Ха! По-твоему, если я занят работой, то меня попросту нет? – атаковал Граф.

– Тебя нет, – делал отбив Игорь

– Здрасьте! А кто тогда перед тобой? Призрак замка Мориссвиль?

– Нет, конечно, но что-то вместо тебя, – уклонялся Игорь от молниеносного вызова.

– Вона как! – отступал Граф. – Выходит, надо все бросить, сидеть на красивом холме и на свирели играть? Я, конечно, утрирую. Но все это, Игорь, фигня. Кто же мои кредиты погасит? А твою семью накормит? А? Пушкин?

– Не знаю, – маневрировал Игорь. – Но то, чем ты сейчас занят, как раз не терпит творчество, его сердце – свобода! Кто-то лезет из кожи вон, чтобы стать духовным, а у него ни черта не выходит…

– И почему? – провоцировал Граф.

– Да потому, что мы не хотим или не можем выпасть из бешеного ритма и остаться наедине с самим собой – терял дистанцию Игорь. – У человека, бегущего по кругу в этой сумятице, немного остается для собственной духовной жизни… Не так ли?

– Но ведь наша жизнь состоит не только из одних дел, – атаковал Граф. – Кроме дел есть и удовольствия!

Игорь хотел было нанести быстрый ответ, но не нашел точных и сильных слов… Да, конечно, удовольствия были. И он тоже не чуждался «простых человеческих радостей», как называл Граф тусовки и джемы в клубах, презентации и попойки с женщинами. Но как все это было бесконечно далеко от настоящей радости! Когда он убегал на косу, на берег моря. Там, в зоне покоя, было другое время, и другое пространство, где вещи и пейзажи открывали «оку» его камеры доверчиво свой лик. Ради этих крох радости он готов был отказаться от многого. Только бы не погасли эти живые и сильные огоньки внутри него, в которые он еще верил…

– Черт с тобой! – нанес ему укол Граф. – Раз предел твоих мечтаний – рыбацкая хибара и черствый хлеб с водой. Живи в лачуге! Поставь рядом с ней деревянное чучело с надписью «Жизнь хренова». И колоти по нему палкой. Три раза в день. Но мир к лучшему ты так не переделаешь. А я вот хочу построить студию звукозаписи. И тогда я позволю себе роскошь делать только то, что никто за меня сделать не сможет. Это и есть цель моей жизни.

Граф закурил.

– Да пойми же ты чудак-человек! – мечтательно сказал он. – Я тоже не хочу ждать, не хочу гонять воздух. Тем более что я музыкант. И прости за дерзость – одаренный музыкант. Да, здесь противоречие. Но когда я пишу музыку, ненавижу бизнес, а когда работаю, понимаю, что это мой крест. Но я буду работать до тех пор, пока не построю Дом Солнца для творцов с видом на море.

– Тогда тебе придется ограбить банк.

– Нет, Игорь грабить неприступный банк, набитый деньгами, конфискованными бессовестным государством у доверчивого населения, я не собираюсь. Я построю студию на деньги, заработанные своим трудом, и на кредиты от криминальных структур. И мне плевать на совесть! Город Песчаных Кораблей больше не существует. Он рухнул. С тех пор, как умер чистосердечный Кеша с ясной улыбкой. А я уже совершил поступок, за который уже сейчас, при жизни, на полную катушку плачу горькими слезами… Такова цена моей утопической мечты. Подумай, разве может быть грех страшнее этого самоубийственного поступка, в стране, где царит вселенский обман!

Тут затрезвонил телефон. Граф схватил трубку. Звонил Сквайр. Он сообщил, что в город прибыл вагон с противогазами. И Граф мгновенно потерял интерес к Игорю, переключившись на бизнес: кому бы продать противогазы?

Но упрек Графа был верным. Красильников в самом деле менялся. А друзьям хотелось бы, чтобы он оставался таким, каким был, чтобы он не изменял своего лица. Но его лицо сопротивлялось. Оно менялось. Ему хотелось меняться. Это их злило. И как только он перестал стараться быть им полезным, они поставили на нем крест.

Красильников искал работу. Но приватизированные предприятия, куда, бывало, его приглашали на праздничные мероприятия в качестве фотографа, объявлялись банкротами. Поменял свой профиль и моторный завод, где он трудился до армии. Работа на конвейере была не из легких, но он помнил, то отрадное чувство, когда ему удавалось обкатать, то есть выпустить в жизнь, три, а то и пять моторов за смену, выкрашенных самолетной краской в серебристый цвет. Теперь завод, погубленный акционированием, вместо моторов выпускал алюминиевые кастрюли и аппараты для изготовления попкорна. В городе росла безработица.

Оставалось взять в руки кайло.

Окинув его быстрым взглядом, далеко не богатыря, но жилистого и выше среднего роста, миловидная женщина из отдела кадров отделения железных дорог, предупредила, что труд на железной дороге будет зверским. Красильников только развел руками. Ему выдали желтуху, удостоверение железнодорожника, и направили в бригаду.

А жара в то лето стояла адова, и бригада начинала работу в четыре утра, пока держалась прохлада. Ремонтников часто отвлекали от плановых работ и перебрасывали на другие участки. Так что в дистанцию пути их привозили вечером, когда солнце уже светило красно.

Как-то раз бригадир, тупое существо большой физической силы, дал Красильникову одиночный замер на расшивке старых путей. Понаблюдав некоторое время, как тот неумело выдергивает из шпал костыли, он вырвал из рук Красильникова лапу.

– Дергай только три костыля! – заорал он. – Этот, этот и… этот. Они держат металлические подкладки, а стало быть – рельсы. Два других – не трогай. Эти – обшивочные…

И ловко орудуя костыльной лапой, он без натуги выдернул на левой нитке несколько рельсовых костылей, точно ржавые гвозди из сгнившей подметки.

– Шуруй! – отдал он лапу Красильникову. – Сейчас тут окно, – недобро сказал он, прищурившись: – Так что поспешай…

Красильников приступил к работе, но ему не хватало сноровки и на конце восемнадцатой шпалы, когда он выдергивал намертво вбитый костыль, локоть его правой руки разорвала боль.

– Ах, черт! Я растянул связки… – ахнул он, озираясь.

Ветка убегала в дрожащую от зноя даль двумя сужающимися рельсами. Метрах в двадцати от него копошились на путях рабочие. Вспомнилось, как он, фотокорреспондент, приехал на редакционной машине в сильный мороз на участок пути, где хулиганы расшили двенадцать шпал подряд, и хорошо, что это заметил обходчик, не то бы произошло крушение пассажирского поезда. Путь восстанавливала женская бригада. И теперь, вспомнив усталые глаза женщин, одетых в желтухи поверх ватников, Красильников приказал себе: «Лягу костьми, но замер одолею!»

Он сошел с насыпи, снял желтуху и, стащив с себя мокрую от пота майку, порвал ее. Туго стянул лоскутами локоть…

…Не дождавшись его с работы, Люси позвонила в дистанцию пути. Трубку подняла дежурная. Фамилия «Красильников» показалась ей знакомой.

– Так это ваш муж? – удивилась она.

Получив надменное «да» от известной в городе актрисы, дежурная взлетела на олимп:

– Он же зондер! Что вы хочете? – зачастила она.

Люси покраснела от стыда. «Зондерами» в их краях исстари называли социально-бесперспективный сброд, дешевую рабочую силу – на строительстве железных дорог.

– Это безумие, – запалакала Люси, увидев сожженное солнцем лицо Красильникова, когда тот, наконец, явился, отработав две смены с покалеченной рукой. Но сам он был весел. Потому что одолел там какой-то замер.

– Или я, или зондерство! – заявила она. – У любого стоящего мужика есть свой бизнес, – в ее голосе зазвенели пронзительные нотки. – Анжелика, новая пассия Графа, мне хвалилась сегодня, что Граф базу для репетиций открыл. И гитарами там приторговывает. А ты – зондер. И теперь любая вохровка может бросить мне в лицо: «А что вы хочете!» – кричала она зло и нелогично, чтобы не разрыдаться.

Но все же разрыдалась. Потому что на днях ненасытный Швец опять предложил ей обсудить пьесу в номере гостиницы. И ей пришлось согласиться. Из-за конкуренции со стороны молодых актрис, готовых прыгнуть в постель к кому угодно, только бы получить главную роль.

Красильников ушел с железной дороги и сделался книготорговцем, чтобы самому зарабатывать свой хлеб. Но месяца через три продавать сентиментально-слюнявые романы для домохозяек стало непереносимо и бессмысленно. И он покончил с этим делом, научился класть плитку. С преподавателем режиссуры, уволенным из университета по сокращению штатов, и с еще одним хорошо пьющим художником, они стали делать евроремонты. Но рано или поздно он снова оставался без работы. И начинались «периоды кроссвордов», как некогда называл бесплодные дни Граф.

В ту пору сам Граф подался в бега. Ходили слухи, будто он взял почти беспроцентный кредит, совершил сделку, и срубил деньги, позволявшие каждому из его компаньонов стать владельцами квартиры и иномарки. Но Граф якобы настаивал на другом варианте: вложить все средства в новую сделку. Однако поддержки со стороны сотоварищей он не получил, так как предложение было весьма рискованным, а кому охота расставаться с деньгами, о которых вчера даже не мечталось! И тогда он самовольно на свой страх и риск вложил общие деньги в отвергнутый контракт. И выиграл. Но от равнодолевого раздела приобретенного отказался.

А вскоре после исчезновения Графа домой к Игорю заявились пьяные в драбадан Сквайр и Ледик и чуть ли не за горло схватили:

– Где Граф? Он нас, как лохов, развел! И если он не решит проблему, стрелок будет его мочить из боевого пистолета, так ему и передай! – угрожали его бывшие друзья. И они не шутили.

Меж тем Граф не давал о себе знать. И мало-помалу жизнь опять вошла в наезженную колею, состоявшую из беготни по редакциям, где от случая к случаю, Красильников получал гонорары за свои фотографии; из унизительных походов к знакомым – занять денег для оплаты долгов.

Однажды, благодаря своим полезным связям, Люси разузнала, что в редакции одной из газет есть вакансия в отделе рекламы. И застолбила ее. Красильников полистал газету общества с неограниченной ответственностью «Добрый День», где с боевым задором говорилось о благах наступающего рынка, пробежал глазами романические описания спальных гарнитуров, а так же лебединую песню автора этих рекламных опусов – статью о ландшафтной подсветке загородных домов, которую тот спел за два часа до петли. И ему стало еще тошнее.

– Ну, ответь, ради всего святого! Что же ты хочешь? – хмурила свои красивые брови Люси. – Таскать рельсы? Или, может, работать на живодерне среди отбросов общества? Тебе предлагают подвизаться в газете, а ты кочевряжишься!

– Прости, но описывать запахи мятного биотуалета, так же виртуозно, как это делал покойный… Увы, не смогу, – пробормотал Красильников, не зная, что и сказать. – Уж лучше таскать рельсы…

– А ты заработал сегодня хотя бы на обед? – посмотрела на него долгим взглядом Люси, так смотрят на идиотиков, чтобы определить степень их идиотизма.

– Мама, зачем ты так! – донесся из другой комнаты голос Вики. – Сегодня папину сказку «Спаситель» напечатали…

– Ну, вот, писать сказки – это мы можем, – вздохнула Люси. – Ладно, мойте руки. Сегодня так и быть накормлю!

Но Красильников за стол не сел; ничего не сказав, он ушел из дома. Вскоре он вернулся. В руках у него был большой букет алых роз.

– На что шикуем? – спросила Люси, растаяв.

– На гонорар.

Он достал из кармана плаща газету. Его лицо светилось радостью. Люси вырвала газету из его рук и стала читать опус мужа:

«Спаситель

Ночь была душной, страшной. Над степью взошла огромная луна. Страдая от жажды, он брел по степи туда, где серебрилось в лунном свете озеро. Но как только он приблизился к воде, озеро исчезло и снова появилось на горизонте, в другом месте. Это мираж, понял он, я умираю.

Вдруг на фоне неба он увидел высокий крест. А подле него – темный силуэт строения. Из последних сил он побрел к кресту в надежде найти воду. Строение оказалось кошарой. На ее стене углем была нарисована голая красотка. Изрешеченная пулями, она улыбалась оскалом смерти. Водой здесь не пахло.

Он зашел в кошару. И, ползая на коленях, стал искать заступ. Не найдя ничего подходящего для копки колодца, он сел под крест, привалился к нему спиной и впал в забытье.

Очнулся он от жажды. Его сухой, разбухший язык не помещался во рту. Степь была залита зеленоватым светом. Черная длинная тень от креста протянулась до самой кошары. Вдруг от ее стены отделилась фигура женщины в белом. Поманив его рукой, она поплыла по степи, не касаясь земли ногами. Это ангел, подумал он. И заставил себя подняться, побрел вслед за небесным посланником…

…Свет ударил его по глазам, когда он очнулся. И первым звуком, который он услышал, было журчание воды – метрах в трех от него бил ключ, образуя ручей. Из-за далеких, похожих на облака, гор уже поднималось солнце, когда он, стоя на коленях в ручье, благодарил Бога, и пил, пил воду, пораженный, как близка наша вечная радость! И вдруг вспомнил: «Белая женщина!». Вскочил, огляделся. Вокруг голая степь. Ни креста, ни кошары.

С тех пор в его душе скрылось нечто неземное. Как будто в одном из ее уголков, затеплилась лампадка, высвечивая в памяти лик женщины с темными скорбными глазами, спасшей его. В полнолуние он не спал. Думал: как помочь людям? О, если бы люди поверили ему! Но когда он рассказывал о женщине в белом, его не слушали: совали ему хлеб, деньги… А на что ему деньги! Он хотел, страстно хотел только одного: чтобы люди стали человечней, добрее друг к другу. Верили ему только дети, толкущиеся на рынке у коммерческих киосков.

– Спаситель идет! – кричали они, когда он, получив инвалидную пенсию, приходил на рынок, чтобы раздать часть денег обездоленным. Счастливые, славные минуты!

Там, на рынке, я и познакомился с Саней Халиным по прозвищу Спаситель, с этим добрым парнем, которого не ожесточила даже война.

Однажды поздней осенью он пришел в редакцию, где я работал фотокорреспондентом. Его левая рука была забинтованная.

– Только на один вечер, – попросил он у меня фотоаппарат, смущаясь.

Я дал ему старенький «Зенит» со светочувствительной фотопленкой.

– Спасибо! – обрадовался он.

Мы вышли с ним на улицу. Уже сгустились сумерки. В зеленоватых ущельях и впадинах неба сверкали звезды. За черными сучьями деревьев пряталась полная луна. Было холодно. Но одет Саня был легко: летняя куртка, сандалии на босу ногу…

– Что с рукой? – поинтересовался я.

Саня, волнуясь, стал рассказывать, как третьего дня он увидел в толпе на улице свою бедно одетую мать. Я насторожился, зная, что его мама умерла от сердечного приступа, узнав, что ее сын попал в плен к горцам. И мне было жаль Саню, которого сжигала какая-то непостижимая темная сила…

– Но это была не мать, – будто читая мои мысли, сказал он, продолжая свой рассказ: – Я сунул в руки женщины все деньги. И пошел домой. А там… Ах, какое горе! Девочка, моя соседка, таблетками отравилась. Сожитель ее матери издевался над ней, она и не выдержала… Я бегом в больницу, узнать, жива ли? А девочку уже в морг свезли…

И Саня поведал, как потом, ночью, он не мог уснуть. Ходил из угла в угол, думал: как уничтожить на земле горе! Но ничего не придумал. И под утро, дойдя до отчаяния, он схватил со стола горящую свечу и стал жечь свою ладонь. Сильный ожог перебил душевную муку, он прилег на постель и, спасаясь от призраков, натянул на голову одеяло.

– Но мне стало нечем дышать. И я открылся… У моей постели стояла женщина, спасшая меня в степи…

Саня умолк. Я молчал, удивляясь, что говорить что-нибудь – нехорошо. Его сильное нервное напряжение передалось мне…

– Ах, если бы ты видел ее глаза! – тихо сказал он почти с ужасом. – Сколько было в них красоты, доброты, сочувствия! У меня болела рука, и я был в сознании. Но не мог вымолвить ни слова. Вдруг она взяла мою ладонь и легонько подула на рану. Боль утихла. И я заснул. А утром глядь – рана-то зажила! Вот посмотри…

И он стал судорожно разматывать бинт…

– Не нужно, – остановил я его. – Я верю тебе…

Благодарными глазами он посмотрел на меня. Потом порывисто меня обнял:

– Прости, но я должен спешить. Идет война… Гибнут дети, женщины, старики… Надо остановить это зло! Пока о н а здесь!

Он резко повернулся и ушел в ночь.

*

На другой день Саню нашли мертвым. Он разбился, упав с крыши девятиэтажки. Недалеко от него лежал на земле мой фотоаппарат. Когда проявили черно-белую фотопленку, она оказалась засвеченной».

Часть 3

Наступила осень. И Вика уехала в Англию на стажировку. Да так и осталась там, в туманном Альбионе, устроившись продавцом в обувном магазине в Лондоне. Возвращаться домой, на родину, где у нее не было перспектив, она не хотела.

Так Красильников и Люси остались вдвоем. В опустевшей квартире на восьмом этаже, откуда в ясные дни была видна синева моря за желто-серой россыпью города.

Зимой Красильников обрел работу. Он получил должность охранника на строительстве офисного комплекса. Этот комплекс возводил тот самый продавец компьютеров, в офисе которого Красильников оказался среди посредников в сто семнадцатой группе. Фамилия у него была Ложников.

– Слышно что-нибудь о Графе? – спросил его Красильников, заступив на вахту.

– А ты что, ничего не знаешь? – вытаращил тот невинные, как у херувима, глазки. И пошарив рукой в ящике стола, подал ему компакт-диск.

– Только верни потом. Я за него зеленью отвалил.

Это был альбом Графа! Назывался он «Лучше уже не будет». Игорь отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, когда увидел, что на заднюю обложку компакта Граф поместил его фотографию из серии «Берег». На ней – побитый волнами стул, с высокой спинкой и о трех ногах, горделиво стоящий на пустынном побережье. Альбом был записан в Питере в одной из независимых студий. Продюсировала его некто Стингрей.

– Эта баба тусуется среди рокеров и толкает русский рок за бугор, – пояснил Ложников, изредка посещавший Питер по делам. – Ну, что скажешь, а?! Ладно, иди, работай!

Красильников отпахал трое суток кряду. Пришел домой. Поставил диск на проигрыватель. Прилег на диван и, слушая музыку, понял, что Граф достиг многого. Мастерски сыгранные вещи звучали, как послание, адресованное лично ему: «Даешь драйва и саунда!..». Но не затронули души Красильникова.

Люси дома не было. После двух месяцев простоя ей, наконец, дали роль, и она пропадала в театре. Домой она возвращалась поздно, иной раз за полночь. Холодно поцеловав его, она уходила в свою комнату, сославшись на плохое самочувствие, или выдвигая другой предлог: ей надо хорошо выспаться, потому что завтра у нее генеральная репетиция. Сначала он это принимал спокойно. Но до него стали доходить слухи, что у Люси роман с зубным врачом, ее давнишним поклонником. И его стала терзать ревность. Единственная из всех земных боль, побуждающая человека делать ее острее.

А дантист был богат и еще не стар. Он одаривал Люси цветами. Цветы он выращивал в теплице своего загородного дома. Часть цветов он отдавал в цветочный магазин – на продажу, а огромный букет роз присылал Люси. Мужик он был оборотистый. Но как можно было поверить в эти слухи? И так унизительна и гадка была сама мелькнувшая мысль, – подла и унизительна не только по отношению к его жене, но в первую очередь – к нему самому, – что его подбросило.

Но в делах подобного рода бывают подозрения и бывают доказательства. Доказательства получить нелегко, а если реальных фактов нет… А ведь только с ними и можно считаться! Вспомнился голливудский фильм, где ревнивец нанимал детектива в сыскном агентстве, чтобы тот следили за его супругой. Он требовал полицейский донос на свою жену. Ах, как же все это было паскудно! И ему хотелось, как в детстве, укрыться в бревенчатом домике на косе. Ничего не знать, не ведать!

Так летели дни, недели, месяцы…

Бытовка, провонявшая потом его занудного напарника, казалась ему тюрьмой, где гибли все его мечты. И его хватала за горло тоска, лишая всякой надежды на то, что все как-нибудь устроится удачным стечением обстоятельств – материальной твоей жизни или жизни духовной.

Пришла весна. Задули западные ветры, несущие оттепели. Не справляясь со своей тоской, он зачастил в «Лагуну». Там среди гудящего, как улей, конгломерата завсегдатаев, Красильников выпивал стакан вина, которое наливал ему человек кавказской национальности – Ашот. И на какое-то время вино ему помогало отсрочить возвращение в действительность, отдаться во власть грез. Но раз за разом греза эта исчезала. Потому что и тут вступали в дело связи с окружающим миром. Его узнавали, вступали в разговоры. В подробности своей жизни он не вдавался, а люди не любят секретов. И кто-то пустил слух, будто он, бывший компаньон одиозного Графа, пострадал от бандитов, которые проломили ему чердак. Легенда позабавила Красильникова. Возможно, она возникла из-за его приплюснутого носа, сломанного, действительно, в драке. Но было это в юности, на танцплощадке в парке имени Кирова, где играл на эстраде Граф со своей группой «Океанские странники», и где им частенько приходилось драться с хулиганами. Но народ он разуверять не стал. Наверное, его плащ не по сезону, тоска, которую он, как не старался, не мог скрыть, – наверное, все это возбуждало сочувствие у его собутыльных братьев. Иначе с чего бы это вдруг кто-нибудь из них брался утешать:

– Не горюй, братуха, прорвемся!

И был опять вечер.

Паром, идущий на косу, еще не ушел, но Красильников не двигается с места. С минуту он смотрит на волны в заливе; на темную полоску косы, где зажглись огни в домах, а потом в небо с тремя, точно булавочными звездами. Мрак густеет. И вдруг он видит, как все пространство вокруг него, где уже едва различима грань между заливом и небом, затягивается туманом, который становится все плотнее, и его белизна беспокойно шевелится, точно чья-то бесплотная тень порывается сгуститься и стать приведением. Смутное ощущение заброшенности овладевает им. И вдруг он бесповоротно понимает, что ничего не выйдет. На косу он сегодня не уедет. Но почему? Из-за Люси? Нет, не только из-за нее, из-за всего не выйдет. А туман, надвигающийся с моря, по-прежнему размахивает саваном, гоняясь за самим собой…

И Красильников пересчитывает оставшиеся у него деньги, идет в «Лагуну». И ясно ему только одно, что глушить тоску алкоголем – самый, что ни на есть, гибельный путь. Когда ты становишься невольным свидетелем казни, распада собственной личности.