Текст книги "Триумф красных бабочек"

Падение

Володин бежал в больничных тапочках по узкой улочке Старого Города в галерею, где была выставлена на продажу его картина. Теплый ветер дул ему в открытую грудь, развивал его длинные волосы, шелестел пожелтевшими листьями платанов, которые всегда облетали первыми. Сохло на веревках белье, но во дворах и на крылечках домов не было ни души. И ему казалось, будто он откинул тапочки еще в тот день, когда его подобрали на улице и отвезли в реанимацию.

В тот день он отдал свою картину «Видение» владелице галереи Ванде. А перед тем тяжко заболел, и не было денег, и никто не мог помочь, кроме приятелей, забегавших к нему в мансарду, чтобы поболтать и опохмелиться. И он едва дотащился с картиной до галереи, отдал «Видение», а потом – провал. Теперь Володин проклинал себя за то, что предал самое дорогое, что у него еще оставалось – образ той, которую он любил всю жизнь. «Лучше бы я сдох тогда…», – страдал он от угрызений совести.

Галерея находилась на Монмартре. Так назывался район Старого Города, где издавна селились художники, спивающиеся мечтатели, авантюристы, не в ладах с законом. На Монмартре Володин снимал угол. Ему нравилось жить там, в городских трущобах, где можно было затеряться в толпе. Нравился весь этот странный нищенский быт человеческого муравейника. Здесь среди этой обветшалости мира и особенной здешней ауры, ведомой лишь Творцу, он ощущал то, что было созвучно его душе – Великую Грусть Утраты. Чуял нутром, что все здесь причастно касанию мирам иным. Так появилось «Видение». На картине – небесная посланница: черноволосая девушка в коротком красном платье задумчиво идет на высоких каблучках по залитой солнцем улице, вымощенной камнем, а из параллельных миров на нее с тоской смотрят мужчины из прошедших эпох. Девушку он писал со своей юной жены Любы. Люба вскоре ушла навсегда, а картина осталась, утешая его в тяжелые минуты. И вот ее-то он и продал!

Володин ввалился в галерею. Ванда сообщила, что его картину купили туристы, супружеская чета из Америки.

– Не повезло, – пробормотал Володин, машинально засовывая в карманы куртки деньги, несколько купюр упали на пол. – Надо выпить…

– Я бы не советовала тебе пить в такую жару, – подняла с пола деньги Ванда. – На тебе лица нет… Держи! – сунула она деньги в его трясущиеся пальцы. – Ты что, идиот, не рад, что твою картину купили? И почему ты не в кардиологии? – засыпала она его вопросами.

– Я убежал, – грустно улыбнулся Володин.

– Что же ты с собой делаешь, Толик! – стала вразумлять его она. – Ну, хочешь, я отвезу тебя домой? Куплю что-нибудь… Хавки, пива… покушать. Только скажи мне, что тебе нужно. Холст, краски? – предложила она, тотчас пожалев, что брякнула лишнее.

Она неплохо зарабатывала на работах Володина и остальных бедолаг c Монмартра. Но выглядел Володин никуда не годно. Сегодня жив, а завтра – надо еще подумать.

– Спасибо, Ванда. Мне ничего не нужно. Ну, я пойду. Отпраздную свое падение…

– Какое падение? – облегченно вздохнула Ванда. – О чем ты?

Володин не ответил. Поцеловал ее и быстро вышел в солнечный зной, споткнувшись о порог. Ванда покачала головой. Два года тому назад она развелась с мужем, старела, Володин ей нравился. Был он талантлив, добр, и еще не стар, но он жил в ином мире, чем она, и разрушал себя, как мог: водился с пьющими творянами, очень мало сделавшими и больше не желающими что-то делать, c рокерами, с бомжами. Короче, с разным сбродом, тратя свой гений на пьяные бредни и алкоголь. Теперь вот подобрали на улице. Сердечный приступ. Нашпиговали наверно лекарствами. И гуд бай, художник Володин по прозвищу Арлекин! Но все попытки сойтись с ним, создать нормальные условия для работы, ни к чему не привели. Год тому она предлагала ему перебраться к ней навсегда. Но белоснежная постель, ванна с морской солью, ее горячие объятия, тишина и покой благоустроенной двушки, завешанной чужими холстами, не прельщали его. Ее любовь, став слишком доступной, быстро надоела ему, а другая любовь, недоступная, намертво держала его с небес. И помыкала им, как рабом. Он любил только свою жену. Ее призрак! Она это чувствовала, знала. Художники, любящие сплетни, не меньше баб, не раз говорили ей об этом…

– Черт с тобой, погибай! – закурила сигарету Ванда.

А в это время Володин брел к реке, где через дорогу от церкви в честь Архангела Михаила находился винно-водочный магазин «Прекрасное далеко». С чувством острой неприязни к себе, но в, то, же время с каким-то предощущением чего-то небывалого, что с ним непременно случится, какой-то, может, встречи или еще чего, он зашел в церковь. В храме было пусто. В церковной лавке красна девица вяло болтала по мобильному телефону. Володин терпеливо ждал, разглядывая книжку «Паломничество в Дивеево».

– Отель супер. Есть бассейн, солярий, сауна. Ой, извини, у меня тут люди … еще один… паломник… по святым местам…

Девушка оборвала разговор, вопросительно взглянула на Володина, он попросил три свечки.

– На храм, – сказал он, отодвигая сдачу.

– Спаси вас Господи… Так вот, в этом отеле… – продолжила разговор девица.

Володин поставил зажженные свечки на канун, помолился об упокоении жены Любы, умершей во время родов, а потом – за дочку, прожившую на земле всего три дня (мысленно он называл ее Сонечкой). Сейчас ей было бы двадцать лет. Володин вспомнил о Кирюхе. Был у него говорящий попугай, Кирюха, называвший его «папкой». Но жив ли он, бедолага? Кирюха покинул мансарду в тот же день, когда Володин попал в больницу – вылетел в окно с криком: «Прорвемся, папка!». И назад не вернулся.

Горюя и скорбя по Любе, по Сонечке, по Кирюхе, Володин вышел из церкви и зашагал через пустую дорогу в магазин, чтобы купить водки, ибо душа настойчиво требовала забвения. Магазин был открыт. Только за прилавком стоял не Бах, – так на Монмартре звали Серегу Бахерева, всеми любимого, он давал выпивку страждущим в долг, – а незнакомый чувак, похожий на гея.

Купив бутылку водки и черного хлеба, он направился к мосту через реку. За мостом, на противолежащем берегу были горы, поросшие лесом, и среди них – самая высокая – Святая Гора, увенчанная тремя каменными крестами, посещаемая паломниками. И там, на этой горе, было у него заветное местечко на обрыве, Перевал Тишины, где он любил выпить на поваленном бурей дереве. И чаще всего один. Там, на Перевале Тишины, среди зеленого безмолвия было уже другое время и другое пространство. И в этой отрешенности и уединенности отдыхала душа.

Мост был закрыт на ремонт, об этом гласил дорожный знак. На мосту стояла женщина-полицейский, этакий викинг, вооруженный дубинкой и пистолетом. Она недобро взглянула на Володина, когда он хотел взойти на мост. И художник ретировался, вымученно улыбнувшись великанше. Внизу, под мостом, двое мужиков, одетых в черные латексные костюмы со шлемами, похожие на морских котиков, что-то искали в воде, под скалистым берегом. Один из них, молодой, устало махнув рукой, одетой в железную рыцарскую перчатку, присел на валун, лежащий на мелководье; другой, пожилой, стоя по пояс в воде, продолжал тыкать в дно длинной пикой – в том месте, где река делала изгиб, образуя заводь. Пика была настоящая. Но это не удивило Володина. На Монмартре и не такое бывало, когда здесь снимали фильмы о средневековье.

– Эй! – крикнул он с берега. – Никак утоп кто?

Молодой поднял голову в шлеме, посмотрел на Володина мертвыми глазами, но не ответил. Его напарник продолжал прощупывать пикой дно, двигаясь в потоке вниз по течению.

– Ах, забыть бы все!.. – вздохнул Володин в тоске.

Он быстро пошел по берегу к лодке, еще издали заприметив сидящего в ней седобородого старика, одетого в офицерскую плащ-палатку, несмотря на солнечный зной. Только бы старик согласился переправить его на тот берег, где была Святая Гора!

– Не меня ли ты ждешь, отец? – сказал он, подойдя к старику и поздоровавшись.

– А ты кто? – буркнул старик.

– Художник.

– Картины-то пишутся, художник?

– Пишутся, отец, пишутся.

– Ну и хорошо. Ступай себе дальше, и пиши картины. Нечего тебе здесь болтаться без дела.

– Мне на гору нужно, – вытащил Володин из кармана смятые купюры: – Этого хватит?

– Вполне, – взял деньги старик. – Там-то, – махнул он рукой в сторону гористого берега. – Валюта все равно не действует, а здесь мне пригодится. Лодку новую хочу купить. Только знай, обратно я тебя не повезу.

– Почему? – удивился Володин. – Я могу еще дать столько же. За туда и обратно.

– Сказано, назад не везу! Только туда. Если не желаешь, забирай деньги и уходи! Пока не поздно. Видишь, вон тех, в воде, они только и ждут, чтобы меня в тюрягу упечь, если я слабину дам. Утырки собакоголовые!

– Володин оторопел.

– Как в тюрягу? За что?

– Дело прошлое. Перевез тут одного. Здоровый такой бугай. Прямо Геракл. Золотишко предлагал… паленое, ну я это, сманился. Что там он делал, на горах-то, не знаю. Ночью я перевез его обратно. А тут эти… Где золотишко из вольфрама? На руки браслетики – и в тюрьму. Год пыхтел. А ты зачем туда так стремишься?

– Душа болит, отец. Может, там отпустит, на горе-то. Не могу больше здесь.

– Ладно, вижу, припекло тебя. Ну, толкни лодку-то. Чего стоишь?

Володин столкнул лодку в воду и сел в нее, сбросив с ног намокшие больничные тапочки. Старик взялся за весла. Они отплыли.

– А что, много желающих туда? – спросил Володин.

– Несть числа!

Старик крякнул: не живется, мол, людям, и медленно так, – как в голливудских фильмах ужаса, – надел на голову капюшон.

– Знаешь, а ты сейчас на Харона похож, – сказал Володин, прищурившись. – Я бы с тебя Харона писал. Ты не Харон случаем?

– Тю, – старик зыркнул на Володина. – Шарон я. Такое мое погонялово. Фамилия моя Шаронов. А тебя как кличут?

– Володин, – сказал художник. – Ну, что, Шарон, накатим за знакомство? – вытащил он из внутреннего кармана куртки бутылку водки.

– Благодарствую. На службе не принимаю. И клиентам тоже не позволяю пить в лодке. Таков закон. Так что, убери, убери ее, на горе выпьешь, коли не терпится. Скоро уже, – покосился на бутылку старик.

– Я, пожалуй, сейчас хлебну, – сказал Володин.

– Говорю, сухой закон, – не на шутку рассердился старик. – Так что, будь добр, убери. Вы что, нигде не можете без бутылки! Лучше о жизни своей подумай, как ты ее прожил, пока плывем, а там – не мое дело. Мое дело перевезти тверезого, а не пьяную в сопли душу!

– Во! Чего ты обозлился-то! – удивился Володин. – Прямо, отец родной. Я ж только на посошок. Ты что? Ну, ладно, как скажешь…

И Володин убрал бутылку в карман куртки.

Они молчали. Старик налегал на весла, поглядывая на небо, где собирались тучи, закрывая солнце. От реки повалил пар. Володина стала бить мелкая дрожь. Он обернулся и посмотрел назад. Берег, откуда они уплыли, слился в одну синюю полосу и был так далек, что вот-вот исчезнет с глаз, а Святая Гора – Володин оглянулся на нее – совсем не приблизилась. Она синела все так же, как если бы глядеть на нее с того берега, который они покинули, – недоступной треугольной вершиной. Володину стало страшно, как в кошмарном сне, когда ты бежишь от беды, а ноги твои не двигаются с места. Он почуял вокруг что-то недоброе. Вернуться назад? Но старик, этот Железный Феликс, ни за что не согласится. А почему? Кто он такой, этот загадочный дед, чтобы приказывать, что можно, а что нельзя!

– Дед, а дед? – заволновался он. – Гляди, шторм надвигается, или дождь. Может, повернуть назад?

Старик угрюмо молчал, методично работая веслами.

Меж тем солнце заволокло тучами, и с того берега, где синела Святая Гора, стал стремительно надвигаться плотный туман, вмиг скрыв все. Туман стал гуще, кругом ничего не было видно. Ни берегов, ни лодки. Шарона тоже не было – только равномерные всплески воды от ударов весел. И больше ничего. Туман поглотил тепло солнца и Землю, обдав промозглым холодом грудь и лицо Володина. Лодка остановилась. Течением ее стало сносить вниз. Из тумана выплыл Шарон…

– Беда, – пробормотал старик, испуганно озираясь. – Ни хрена не вижу! Ах, старый я дурак, компас не взял! Но кто мог подумать, что в такой погожий день, падет туман!

Лодку несло в беловато-серую тьму. Старик больше не греб, не зная куда плыть. Туман!

– Ничего! – сказал Володин. – Нас по-любому снесет к мосту, а там – люди. Чего ты так испугался?

– Глупец! Мне там башку снесут! Если ты вернешься со мной! Да и тебе хана! Будешь скитаться бездомной душой навеки вечные! Давай сюда, свою водку! Один черт, подыхать!..

В этот момент Володин понял, что он спит и видит кошмар. Ибо Харон – выдумка, миф, и стоит только проснуться, открыть глаза, и ты – снова дома, в привычном мире, где живет Ванда, и где можно спокойно выпить, перейдя мост через реку и поднявшись на Перевал Тишины. Усилием воли он попытался выскочить из кошмара в действительность, но не смог. Он по-прежнему сидел в лодке с Шароном, и белый, плотный, как вата, туман лежал у него на лице, на руках, а лодку сносило вниз по течению…

Володина охватил ужас. Он понял, что здесь его больше ничего не удерживает.

– Не бойся, дед, – сказал он мягко. – Тебе не снесут голову. Держи! – отдал он бутылку водки старику: – Выпей за раба божьего Анатолия… – И сделав три глубоких вдоха, перевалился через борт, упал в воду…

Володин поплыл, одинокий в огромном водном просторе, где все сливалось, и ничего не было видно. Где теперь берег, а где Гора? Он плыл в никуда, как бы оставаясь на месте, тяжелея каждую минуту. Холод тянул его вниз за ноги. Река не держала его.

– Прорвемся, папка! – где-то в тумане, прокричал попугай Кирюха.

«Жив курилка!» – обрадовался Володин, погружаясь в темную смертельную бездну, вбирая носом ледяную воду, глотая ее…

Он медленно шел вниз, бессильно раскинув руки. Течение несло его к мосту, а ему казалось – к острову в океане, где в райском саду среди дивных зверей и птиц его ждут жена Люба, дочка Сонечка и Кирюха. Течение его перевернуло, и его руки повисли, как плети.

– Нашел! – вскричал пожилой водолаз, проткнув копьем утопленника. – Подмогни!

Молодой его напарник поднялся с камня, махнул рукой великанше, дежурившей на мосту. Великанша громко выругалась и открыла мост. И паломники, ожидавшие восхождение на Святую Гору, с радостными возгласами вступили на мост и продолжили свой путь. Туда, куда они и шли.

Паломник

1

На деньги, которые Лакизин заработал, играя на гитаре в Temple bar в Дублине, он приехал в Уэстпорт и там напился. Местные ирландцы Фредди и Рори, завсегдатаи паба, где пил Лакизин, объяснили полицейскому, что русский музыкант приехал сюда, чтобы посетить остров Жука, но начался шторм, и катер не поплыл на остров. Лакизин дремал за столиком в углу, положив лохматую голову на руку, а другой рукой обнимая свою кормилицу, зачехленную гитару. Он вмиг отрезвел, когда, приоткрыв глаза, увидел сквозь щели век полицейского, однако продолжал делать вид, что он спит, похрапывая и причмокивая. Полицейский, добродушный тяжеловес Патрик, покачал головой, но будить музыканта не стал: погодка была, в самом деле, собачья. Пусть проспится, тогда поглядим, что и как, сказал он: втайне он любил русских, свято веря, что ирландцы произошли от скифов.

Патрик попросил у барменши Карины чай и молоко. Бездельники Фредди и Рори почувствовали себя неуютно в присутствии блюстителя порядка. И под предлогом, что у них есть дела, ретировались, громко пожелав Патрику: «Slainte!»22
  Здоровья (ирландский).


[Закрыть]. Патрик отпил из чашки и зажмурился от удовольствия, как огромный рыжий кот, надевший униформу Garda. Вскоре он ушел, допив свой чай.

Разыгрывая пробуждение, Лакизин сладко, до хруста костей, потянулся. И заказал айриш стью и виски. За окнами паба лил дождь, а в заведении было тепло, уютно, и ему не хотелось уходить в Bed and Brekfast, в дешевенькую гостиницу, где он остановился вместе с русскими паломниками из Дублина.

Ему подали айриш стью – тушеную баранину с луком и картошкой, приготовленную, как дома, в России. Лакизин опрокинул сотку и, зачерпнув ложкой горячую бархатистую подливку, отправил ее в рот. Холодный пот облегчения выступил по всему телу. Он захмелел по новой. Меж тем вечерело, и паб стал заполняться туристами из Америки и местными ирландцами. Пришли музыканты. Пела Сюзан, чередуя рок с попсой семидесятых. И хотя музыканты играли на уровне самодеятельного ансамбля, охрипший голос певицы очаровывал как пение нимфы с окрестных гор, будто вселившейся в ее стареющее, но все еще сексуально – привлекательное тело. Американцы напились как надо. На перерыве юный гитарист Джимми убежал с бокалом пива в соседний зал взглянуть на экран, – шел футбольный матч Англия против Испании. Лакизин взял свой «Рикенбакер» и, поговорив с музыкантами, стал им подыгрывать. Пошатываясь на шпильках, Сюзан спела душераздирающий блюз «I put a spell on you». Под свист и одобрительные возгласы зрителей. Пришел Джимми, сообщил, что Англия проиграла! Ирландцы взревели и в порыве единения душ запели нестройными голосами «Wiskey in my jar»… Лакизин протиснулся к барной стойке. Там толпились ирландцы с покрасневшими от пива лицами.

– Slainte! – кивнул он ирландцам.

И они заулыбались, ответили тем же коротким тостом. Сюзан поцеловала его, когда он вручил ей бутылку виски Jamеson. Сообщила, что у нее большое горе, на днях умерла ее любимая кошка. Так что сперва выпили за упокой души Принцессы, кошки Сюзан, потом за Джона Леннона, который жил бы сейчас здесь, на острове Жука, и, возможно, составил им компанию, если бы его не убили… Веселье и тосты продолжались до полуночи.

Из паба Лакизин ушел вместе с музыкантами. Сюзан и ее парни загрузились в машину, а Лакизин на автопилоте пошел в гостиницу, но вдруг вспомнил, что забыл в пабе свою гитару. Он побежал назад, но, поскользнувшись, растянулся на мокрой булыжной мостовой. Он стащил мексиканские сапоги и, держа их в руках, захромал по мокрой брусчатке в носках. Паб был закрыт. Возле заведения стояли Фредди, его кореш Рори и еще трое, в руках у Фредди была его гитара.

– Это моя гитара, – обрадовался Лакизин, возлюбив в тот момент весь мир. – Дай мне ее, Фредди…

– Солд аут, – ухмыльнулся Фредди. – Все продано, приятель. Извини!

Ирландцы засмеялись. Лакизин потянул гитару из рук Фредди. Что было потом, он не помнил.

2

Когда на другой день Лакизин очнулся на дне лодки, на берегут залива Клу в Уэстпорте, с усилием разодрав слипшиеся глаза, то первое о чем он подумал, лучше бы он не просыпался: в такие утра лучше помереть. Прямо над ним нависло свинцовое небо, будто взявшее передышку, чтобы вылить новые потоки холодной воды на него. Спина и ноги затекли, занемели, и шевелиться не хотелось. Преодолевая боль в теле, он приподнял голову. То, что он увидел, повергло его в ужас. Он лежал в куртке, но без брюк, из трусов торчали его худые волосатые ноги, колено на левой ноге посинело, распухло… Со стоном Лакизин сел в лодке и стал шарить по карманам. Заграничный паспорт лежал во внутреннем кармане. Но портмоне, где еще оставались деньги, не было…

– Рикенбакер?! – вскрикнул он в отчаянии, разом вспомнив, что потерял самое дорогое, что у него было и без чего ему не выжить на чужбине, свою гитару.

На трясущихся, как у новорожденного теленка, ногах, он выбрался из лодки. Стоя на холодном ветру, оглядел пляж, залив, весь в белых барашках волн. Кругом было серо, промозгло, уныло. Ни с чем несравнимая тоска ничтожности, мелкости и заброшенности охватила его, отозвалась болью во всем теле. Тоска не помещалась в нем, душила, подкатывала из утробы комом к самому горлу, и его вырвало. Он лежал на сыром песке и корчился, как замерзающая собака.

– Солд аут… – принес ветер голос Фредди. – Крышка тебе, приятель!

Голос был потусторонний. Мерзкий голос.

Озираясь, Лакизин поднялся. Упав на колени в кромке прибоя, ополоснул лицо водой. Соленая вода ела глаза, травила свежие ссадины на скулах, заросших щетиной, но он пришел в себя. И стало ему еще тяжелее. Горькая действительность раздавила, расколола его, и жизнь как бы ушла в это серое злое море и в такое же мрачное небо над ним.

– Найду Фредди! – вскочил он на ноги, но сделав несколько шагов по направлению к городу, оцепенел: босиком, без штанов и без денег, с просроченной визой, нет, столько позора он не вынесет, если его захомутает полиция и выдворит из страны, которую он полюбил…

Лакизин растерянно оглянулся. Вдали курилась гора Святого Патрика, доминируя над остальными горами своей остроконечной вершиной. Лакизин вдруг вспомнил, что там, у подножия гор, находится база для туристов. Об этом ему рассказала Даша из Санкт-Петербурга. Он познакомился с ней в автобусе, направляясь в Уэстпорт. Даша ехала с группой православных паломников, которые намеревались совершить восхождение на гору Святого Патрика. Она предлагала ему присоединиться к ним. Но он отказался, сославшись на то, что у него иные планы. «И потом, я в чудеса не верю…», – хотел добавить он, но прикусил язык, чтобы не обидеть девчонку, раз она верит, что благодать от Христа и Святого Патрика сойдёт с небес на того, кто поднимется на гору в последнее воскресенье июля, и добрые желания исполнятся… Теперь он был бы не прочь оказаться среди земляков! Авось, помогли бы!..

Гора Святого Патрика. Ирландия

Содрогаясь от холода и омерзения, он побрел по пляжу в сторону гор. На что он надеялся? На Бога, на дьявола, на случай, на чудо? Ноги несли его сами. Пройдя мили три, он выбрался по спуску на шоссе, затравленно и жалко оглянулся.

По заливу плыл катер с туристами в сторону разбросанных в беспорядке пестро-зеленых островков в океане, где был остров Жука, как ирландцы называли остров Дориниш, купленный Джоном Ленноном в 1968 году. Лакизин мечтал побывать там и отдать дань Джону Леннону, любимому музыканту. Ради этого он и прибыл сюда, на край света. С оцепеневшей душой он двинулся дальше, скользя босыми ногами по шоссе и фокусируя взгляд на вершину горы Святого Патрика. Мимо него проехала полицейская машина… без водителя…

– «Глюки…», – подумал Лакизин, мысленно прогоняя Летучего Голландца на колесах.

Но машина вдруг остановилась, и Лакизин вспомнил, что в Ирландии – праворукие машины, водитель – с другой стороны, но лучше б… вовсе без него… Потому что в следующую минуту из автомобиля вышел полицейский Патрик.

– Хелло, – облокотился он на капот.

– Хелло, – улыбнулся Лакизин, но на его озябшем лице вышло что-то кривое, лживое…

– На гору Патрика? – спросил Патрик.

– О, да… – сказал Лакизин. – Вот, иду за счастьем…

Патрик уставился на его посиневшие от холода босые ноги. Он вырос, в этих местах, но ему еще не доводилось видеть иностранца, который бы поднимался на гору Святого Патрика босиком, на такое решались только ирландцы, чтобы Святой Патрик отпустил им грехи. А иностранцы, как правило, шли наверх хорошо экипированные, с деревянными палками…

– Будет трудно, – посочувствовал он. – Там острые камни, не исключаются травмы…

– Ничего, – пробормотал Лакизин по-русски, поняв, что его приняли за паломника. – А далеко до горы? – перешел он на английский.

– Девять миль… Могу подбросить до мемориала погибшим от великого голода…

– Спасибо, – сказал Лакизин. – Я лучше пешком.

– Уважаю!

Патрик сел в машину. Лакизин обреченно захромал дальше.

– Эй! – опустив стекло, крикнул Патрик. – Ты ничего не забыл вчера в пабе, – перешел он на «ты».

– Нет! – обернулся Лакизин, испытывая сильное нервное напряжение. – Все о» кей…

– А это? – высунул гриф гитары в окно Патрик.

Сердце у Лакизина забилось скворцом, посаженным в клетку с железными прутьями, а в голове застучала кузня. «Только бы не упасть…», – подумал он, возвращаясь к машине.

– Моя. Модель триста двадцать пять, как у Джона Леннона… Но откуда…

– Считай это чудом, – Патрик вылез из машины и подал ему зачехленную гитару. – Факин, Фредди! – лицо у него покраснело. – Раньше руки таким отрубали, если они обижали паломника, идущего на Кроу Патрик…

– Я виноват сам, – прижал к себе гитару Лакизин.

Его глаза предательски наполнились слезами.

– Свободу Ирландии! – воскликнул он, не справляясь с радостью.

– Помолись за Ирландию, когда взойдешь на гору, – ухмыльнулся Патрик: он любил русских и ненавидел саксов, считая их узурпаторами.

– Даю слово, – клятвенно сказал Лакизин.

– Что ж, удачного восхождения!

Патрик сел в машину, захлопнул дверцу. Машина тронулась с места и понеслась по дороге, петляющей как серпантин.

– Господи всемогущий! – поцеловал гитару Лакизин.

И закинув свою кормилицу за спину, закандылял наверх, по нескончаемой дороге, сказав себе, что ляжет костьми, но слово, данное Патрику, сдержит. С деревьев на той стороне дороги, поднялась стая черных дроздов. Птицы легли на крыло и полетели против ветра. Настроение у Лакизина улучшилось.