Текст книги "Триумф красных бабочек"

«А каким способом этот Программист, засевший в Управлении перспективных исследований и разработок Министерства обороны США, убьет ее?» – ужаснулась она. Отрежет ноги как Ньютону? Или четвертует как Адольфа Гитлера, ее бывшего воздыхателя и – по иронии судьбы! – ближайшего соседа в музее мадам Тюссо? Черт бы с ним, с Гитлером, туда ему и дорога, – она могла его застрелить еще в тысяча девятьсот тридцать девятом, когда он приглашал ее, звезду Голливуда, в Берлин, – положить в сумочку пистолет и выстрелить ему прямо в сердце! Но вот парней из «Битлз» ей было жалко до слез…

Она встретила их в Санта-Монике, где по обыкновению совершала свои заплывы. Парни были в отчаянии. Они рассказали ей, что Программист устроил настоящую охоту на «воск», как называли всех тех, кого выпустил из музеев на волю веселый хакер. «Воск!» – фу, какое мерзкое слово, – сравнивали с содержимым ящика Пандоры, и через СМИ призывали – при обнаружении любого из них – сообщать в «контору», силовикам. Ведь среди рассеявшихся по миру знаменитостей были не только поп-звезды, ученые, музыканты и поэты, но и ересиархи, революционеры, бунтари, диктаторы и серийные убийцы, опасные для общества. Однако Программист, отслеживающий «воск», не делал никакой разницы между ними: забавлялся за компьютером, уничтожая всех подряд, кто попадал в его поле зрения.

Говорят, что вместо знаменитостей, уничтоженных или все еще находящихся в бегах, уже создают новые «живые экспонаты». Оно и понятно. Послушать живого Моцарта или пообщаться с аватаром Христа, желающие всегда найдутся! Только прежде заплати «бабки». И немалые. Так что ее песенка была спета. Но до сих пор ее спасал талисман. Возвращаться в этот мерзкий паноптикум добровольно она не хотела. Правда, однажды она забыла надеть свой «медальон»…

– Однако, пора, – сказала она вслух, взглянув на ручные швейцарские часики: было восемнадцатое октября. 21.00.

Встав с валуна, она осторожно положила на камень розы, срезанные в одной из лабораторий в Нидерландах. Уверенная, что здесь никого нет, сняла с головы капитанку, подаренную ей Хемингуэем на катере «Пилар», стащила с себя матроску. И художник, не сводивший с нее глаз, обмер, увидев ее полную красивую грудь. Но только одну. Потому что вместо другой груди у красавицы зиял уродливый шрам!

– Господи, помоги ей, – пробормотал он.

А женщина уже шла с розами к морю. Дно в этом месте было песчаное, понижалось плавно. Зайдя в воду по пояс, она бросила букет в волны:

– Прощай, милый папа!

Потом, вскрикнув, она окунулась, застучала ногами, поплыла. О, как она любила плавать в море! Это ощущение левитации, когда тебя несет с гребня на гребень как доску для серфинга! Неужели это последний ее заплыв? Ей было страшно расставаться с талисманом. Но сегодня она выполнит волю отца – вернет его законному владельцу! А там, как Бог даст…

– Живая! Живая! – кричала, кружась над ней, чайка.

Но птица обманывалась, как и люди, просившие у нее автограф! Она сама видела, как ее пепел развеяли над морем, но при этом забыли уничтожить фильмы с ее участием, создали аватар… Ах, сколько моральных и физических мук пережила она, до мозга костей ненавидящая публичность! Будто в наказание за ее слова о том, что смертью все заканчивается! «Люди не ведают, что они творят, поклоняясь идолам темных технологий, – думала она, разгребая руками волны. – Но что хуже всего, они утратили грань между добром и злом»…

А художник, забыв обо всем на свете, кроме нее, ждал, когда она выйдет из воды. А она и не думала выходить, играя с волнами, как ундина. И алогичная сила, которая заставляет железную крупицу тянуться к магниту, а брошенный камень падать к земле, непреодолимо влекла его к ней.

А было время, когда он, одинокий затравленный ребенок с синдромом Аспергера, мечтал казнить ее самой лютой казнью, вбив себе в голову, что она – его мать, бросившая его в младенчестве. О, как жгуче он ненавидел ее: если б он мог, то растоптал бы ее, гадину, ногами! Но со временем, когда вырос, он думал о ней уже со странной тоской – мечтой о прекрасном женском образе… Но где же она?!

Он вскочил как от толчка. И с облегчением увидел, что она, нагая как Нереида, стоит на лапе у дракона, глаза которого уже мерцали красным, отражая закат.

3

Громада идола дрожала от ударов волн, осыпающих древнее изваяние мириадами брызг. Казалось, он сердится за то, что она так долго не возвращала ему сокровище. Попросив у него прощения, она положила «медальон» в расселину, но уходить медлила, хотя времени было в обрез. Выходило, что кроме идола у нее никого нет в целом мире, кому бы она, не стыдясь, могла обнажить душу. И ее опять охватил ужас. Теперь, когда у нее нет защиты, Программист будет волен делать с ней, все что угодно. «Но ты всего лишь призрак, фея, фантом. Не забывай это!» – приказала она себе, чтобы не размокнуть душой в ответственный момент.

– Прощай, каменный Страж! – прошептала она и «рыбкой» прыгнула с глыбы в море.

Вскоре волны вынесли ее на пляж. Помахав руками, чтобы согреться, она пошла по песку. Ноги у нее были также хороши, как и ее лицо. Ее обреченная красота сдавила сердце художника. Он сунул блокнот с зарисовками в карман куртки. И в порыве страстного желания быть с ней, сбежал по откосу в том месте, где обрыв понижался, мало-помалу переходя в преддюнную равнину.

– Йес! – засмеялась красавица, выполнив на пляже «мостик».

Вдруг слабый стон… Где? В душе? И ее будто ударило что-то: по пляжу шел «клиент», как про себя она называла преследователей. Не теряя самообладания, она поднялась с песка, взяла с камня матроску и прижала ее к своей груди.

– Одевайся, я не буду смотреть, – принес слова ветер.

В пяти шагах от нее стоял высокий парень в серебристой куртке и в черных джинсах, измазанных белой краской. И так он был молод, по-юношески худ, такая решительная влюбленность читалась на его побледневшем лице, что ей показалось, будто она…

– Можешь смотреть, – надев матроску, сказала она. И чуть было не вскрикнула от неожиданности, когда он подошел к ней: «Господи, Иисусе!», – на нее, с мольбой в глазах, смотрел Роберт, умерший молодым от рака легких.

– Что тебе нужно? Автограф? – спросила она ледяным голосом, хотя впору было броситься ему на шею.

– О, нет. Я не из тех, кто клянчит автографы. Я хотел поговорить с тобой…

– Говори. Только быстро…

Она бросила взгляд на часики: 21. 20…

– Где твой медальон? – спросил он.

– Ты за мной подглядывал?

– Да. Но это не то, что ты подумала.

– А что я должна думать? – спросила она. – Прости, но у меня, правда, нет времени, Роберт, – невольно вырвалась у нее имя человека, которого она любила всю жизнь.

– Ух, ты! – изумился мальчишка. – Откуда ты знаешь мое имя?

– Я все знаю, – подняла она на него свои большие глаза. «И даже твою фамилию, бедный мой…», – мысленно добавила она.

Она опустилась на песок, поджав ноги. Будто сидела не на песке, а в своем номере в Гранд отеле на мягком диване, за спинкой которого обитали ее тролли. Целая коллекция троллей, таких же смешных, как этот мальчишка Роберт, свалившийся ей на голову.

– И все же, скажи, пожалуйста, где твой медальон? – нежно спросил он, присев рядом с ней.

В его глубоких карих глазах светилась не то печаль, не то затаенная боль. Она вдруг почувствовала свое и его одиночество. Но фантом и человек никогда не смогут быть вместе…

– Я его утопила в море, – солгала она, чтобы избежать объяснений.

– Ничего, – сказал мальчишка. – Я отдам тебе свой. И, сняв с шеи медальон в виде морской звезды, протянул ей.

Это была точная копия ее медальона из алюминия и черного пластика, имитирующая символы даосского знака. Такие поделки продавались в музеях, где демонстрировался ее аватар.

– Почему ты носишь медальон кинозвезды?

– Так. Для разнообразия. Но если честно, то кроме тебя я больше никого не любил.

– Да ну! А я слышала, что Грета Гарбо умерла. Шестьдесят лет назад.

– Да, – мягко сказал парень. – Но не для меня.

– Почему?

– Не знаю.

– Но я не человек! – не выдержала она. – Хоть это ты понимаешь?

– Ты больше, чем человек, – сказал он, разнося вдребезги все преграды и условности. – И я люблю тебя, кто бы ты ни была! – выпалил он.

– Забавно, – пробормотала она. – Откуда ты взялся?

– Рисовал дракона. А ты откуда?

– От верблюда.

Глаза их встретились. И они рассмеялись. У парня была красивая улыбка. Когда-то она сводила ее с ума. И она подумала, что сейчас ей столько же лет, сколько было в тот год, когда она повстречала Роберта. Только ресницы у нее уже не такие нарядные как прежде. И рот увял. Ведь она не целовалась сто лет. Но если завести тушь и губную помаду…

– Я не Грета Гарбо, – холодно сказала она.

И поднялась, держа в руках капитанку:

– Мне надо идти.

– Не уходи, – сказал он и обнял ее ноги.

Он был похож на испуганного ребенка. В этот момент она поняла, что идти ей некуда. В смертной тоске она взглянула на море. И ахнула: по небу среди туч двигалась сияющая голубая звезда…

– Смотри, Роберт! Смотри! Да поднимайся ты, недотепа! – закричала она, глядя широко раскрытыми глазами в распахнутое небесное окно, откуда снеговым чистым холодом дышала на землю свобода.

– Ого, вот это лазурь! – воскликнул он, запрокинув свое лицо к свету, в тот момент пробившемуся сквозь тучи.

Портал был близко. Так близко, что, казалось, протяни руку и коснешься его. Но она чувствовала себя мухой, бьющейся крылышками в оконное стекло.

– Господи, твоя воля, – заплакала она, уронив капитанку.

– Не плачь, – взял он ее руки в свои. – Ух, какие холодные! – И повернув их к себе, поцеловал сначала одну ладонь, потом другую…

Она обмерла, почувствовав его теплое дыхание.

– Обними меня, Роберт, – жалобно попросила она глубоким и нежным голосом.

И прижала его голову к себе.

Он обнял ее.

– Крепче, еще крепче… Где же ты был так долго…

– Ждал тебя, – признался он.

Не разжимая объятий, они упали на песок. То был долгий поцелуй, вознесший их в небо. Кружась в поднебесье, они приближались к отверстым вратам и перед тем как исчезнуть, – увидели внизу идола в полосе прибоя, которая, изгибая петли как змея, ползла вдаль сквозь вечность.

Карточки с выставки

Часть 1

Граф

И все опять нахлынуло на Игоря, все горе, о котором он старался не думать, от которого как мог, отгораживался, как только к ним домой пришли люди. И сели, заполнив все места, за длинным, как базарный прилавок, столом.

Стиснув зубы, чтобы не зарыдать, он выбрался из-за стола, уставленного бутылками и тарелками с кутьей, и выбежал вон.

После тесноты квартиры двор – с трех сторон замкнутый корпусами жилых домов – показался ему огромным, а солнце было таким ярким, что слепило глаза. Из открытых окон квартиры доносились голоса гостей. Кто-то затянул песню «То не ветер ветку клонит», а, может, ему показалось: эту песню любила петь мама, и ее голос непрестанно звучал в его голове. Игорь всхлипнул.

Не зная, куда пойти, он присел под старой ивой, служившей убежищем детям нескольких поколений. Уронил голову на руки, создав мнимую слепоту, как это делают страусы. Тут и появился Граф. За его спиной висела гитара, с которой он не расставался, а на груди у него болтался фотоаппарат в чехле. Вообще-то этого насмешливого мальчишку из соседнего дома звали Стасом, но у своей фамилии Графов, он отбросил окончание, чтобы слить себя с графом Монте-Кристо. Граф был старше Игоря на два года. Он водился с хулиганистыми ребятами с Набережной. Мог переплыть судоходную реку и здорово играл на гитаре. Все это было невидимой, но крепкой преградой для того, чтобы их разъединять

– Привет, – подошел он к Игорю. – У вас гудят?

– Да, – посмотрел Игорь на Графа покрасневшими глазами. – Сорок дней, как мама умерла…

– Извини, – опустил Граф руку на плечо Игоря. – Мне жаль, очень жаль, брат.

– Ты когда-нибудь фотографировал? – спросил он.

В глазах Графа читалось немного презрительное выражение. Но спросил он доброжелательно, так что нельзя было на него обижаться, да и не хотелось.

– Нет, – переглотнул ком в горле Игорь.

– Хочешь попробовать?

Игорь кивнул.

– Держи!

Граф снял с шеи «Зенит» и протянул его Игорю. От чехла фотоаппарата приятно пахло новой кожей.

– Смотреть надо вот сюда…

Игорь посмотрел в глазок: мир расплывался, будто сквозь слезы.

– Ух, ты! – вымучил он улыбку, чтобы не быть неблагодарным.

– Ах, да… Фокус! – спохватился Граф. – Смотри, как это делается… Поворачивай это кольцо, пока не появится резкость. Понял? Давай!

Граф снял гитару и, встав возле ивы, принял театральную позу.

Поворачивая кольцо фокусировки, Игорь собрал размытый мир – Графа, иву, двор, – в четкую картину и нажал на спуск.

– Молоток! – взял у него фотоаппарат Граф. – Ну, мне пора. Бегу на репетицию. Держи кардан… Прорвемся!

И крепко пожав руку Игоря, быстро пошел со двора, подметая клешами опавшие листья.

Кеша

С того дня они подружились. И случалось, вместе ходили в порт фотографировать корабли. Но однажды Граф решил увековечить Кешу.

Кеша долго не протянет, – сказал он Игорю. – Он даун. И у него что-то неладно с сердцем. Короче, сам-то он растет, а сердце – нет. Так моей матери насплетничала знакомая врачиха.

И они направились на пляж реки, где возводил свои города Кеша. Но вместо замков, как принято строить на пляжах, он строил корабли. Каждый его корабль имел свою оснастку. И все вместе, непохожие друг на друга, они составляли город, улицы которого он выкладывал камешками.

– На пляж Кеша ходит каждый день к восьми часам утра, – рассказывал Граф. – И кто-нибудь его обязательно спросит: «Куда это ты, Кеша, с утречка?». А Кеша и рад, что его спросили: «Та-а, на работу…» – и широко так улыбается. Ну, и люди тоже улыбаются. Раз уж Кеша ходит на работу, чего нам-то, мол, унывать!

– А вот и он, – увидели они Кешу с парапета Набережной.

Но Кеша был не один – вокруг него бесновалась шпана из враждебного района.

– Что происходит? – прищурился Граф, хотя было ясно, что хулиганы из бараков рабочей окраины топчут Кешин город.

Сам Кеша, рослый, ясноглазый, стоял поодаль в своей неизменной кепке с длинным, как у бейсболки, козырьком и растерянно улыбался.

Вдруг самый низкорослый среди вандалов подбежал к нему и саданул его под дых. Кеша согнулся. Сявка осмелел и под гогот дружков стал избивать Кешу, подскакивая и постанывая. Кеша упал на колени, продолжая улыбаться…

– Ах, гады, – процедил Граф. – Подержи-ка! – Отдал он Игорю фотоаппарат.

Внешне Граф был спокоен, но внутри него клокотала лава.

– Их пятеро, – сказал Игорь. – Я с тобой!

– Оставайся тут, – властно сказал Граф.

И по каменным ступеням Набережной сбежал на пляж. Сунув два пальца в рот, он свистнул. Все как один, повернули к нему головы. Граф сделал неприличный жест. Схватил камень и швырнул в кодлу, целясь в шишкаря, которого он вычислил по манере держаться и сплевывать сквозь щель в зубах. Вожак невозмутимо наклонил голову, и камень просвистел рядом с ним. А потом Граф побежал, спотыкаясь о камни. И зареченские хулиганы, забыв про Кешу, с гиканьем бросилась вдогонку за ним.

…Вернулся Граф минут через тридцать. Он прижимал ко рту скомканный носовой платок, красный от крови.

– Пришлось помахаться, – осклабился он разбитыми губами. – Зато буду ходить по последней моде! – оторвал он ворот у своей рубашки, болтавшийся на нитках. – Ну, что, двинули?

Они спустились на пляж. Кеша копался в песке, восстанавливая свой город. На той стороне реки, на причале, белела яхта «Надежда», принадлежавшая местному университету. Граф ополоснул лицо в реке. Его нижняя губа распухла, как от укуса пчелы, но кровь больше не текла.

– Привет, Кеша! – сплюнул он сгусток крови. – А ты все строишь?

– Надо, надо, – срезал лопаткой одну сторону песчаного овала Кеша: получилась корма.

И они увидели, что Кеша постарел. Виски у него серебрились, как у старика, хотя ему не было и двадцати. А, может, его волосы просто выгорели на солнце.

– Ну-ка, Кеша, глянь-ка на меня, – взвел фотоаппарат Граф.

– Та-а, зачем? – зарделся Кеша.

Улыбка у него была чистая, ясная. Граф нажал на спуск.

– А что? Слабо построить «Титаник»? – вдруг предложил он, положив фотоаппарат на плоский валун. – Большой океанский корабль, а?

Лицо у него опухло. Правый глаз заплыл.

– Та-а… – смущенно улыбнулся Кеша, стараясь не показать виду, что ему очень хочется построить «Титаник».

И они стали строить. Кеша был на седьмом небе от счастья. Бегал к реке, черпал ведерком воду и семенил обратно – смачивать сухой песок, а песка требовалось много. Потому что корабль все рос. И вширь, и ввысь. И эту высь они довели до логического конца, увенчав радиомачту «Титаника» белым птичьим пером.

Через три месяца Кеша умер.

Сквайр

В день похорон Кеши выпал первый снег, засыпав мерзлую землю белым пушистым ковром. И Графу взбрела в голову мысль – вылепить Кешу из снега в том месте, где он строил свой город. Игорь поддержал идею. И снежное изображение Кеши взошло на круглый ледяной цоколь, улыбаясь застывшей улыбкой. Но скульптура простояла недолго. На следующий день, когда Игорь и Граф пришли посмотреть на свое творение, оно лежало на берегу бесформенной массой, изуродованной ногами, изъеденной мочой.

К тому времени Графу исполнилось шестнадцать. И он достиг той границы, когда интересы меняются, когда не тянет больше фотографировать в порту корабли, созерцать морские пейзажи. Граф возмужал. Он играл на гитаре в ансамбле «Океанские странники», слушал рок и кадрил девчонок. Но дружба их не распалась.

Однажды они навестили Сквайра, известного среди тинэйджеров фарцовщика. Сквайр оказался тощим субъектом с унылым носом и сальными волосами до плеч.

– А сопляка, зачем притащил? – спросил он Графа, обгладывая куриную ногу. – Я с детишками в карты не играю.

– Мы пришли не играть, – указал Граф на свой «Зенит». – Ты что, забыл, о чем, мы договаривались? Так что выплюнь кость изо рта, и познакомься с моим другом как надо.

Сквайр разинул от удивления рот. И отерев пальцы о замшевые штанины, протянул Игорю руку:

– Трубачев.

Ладонь у него была холодная, как рыбий хвост.

– Вот и славненько, – сказал Граф. – А это плата, – отдал он Сквайру колоду карт с голыми красотками.

– Вроде полная, – стасовал карты Сквайр, неприятно оживившись.

– А то. Дрочи, только не ослепни.

– Не хами! – надулся Сквайр. – Ты не дома!

– Вот, Игорь, – обернулся Граф. – Наглядный урок на тему: чем мертв человек, лишенный чувства юмора. Ладно, Васек, показывай свои сокровища, – усмехнулся Граф в сторону.

И они прошли в комнату, где у стены, обклеенной плакатами рок-звезд, стоял кованый сундук с висячим замком, а рядом с ним – стереофоническая «Эстония», мечта меломана.

– Отвернитесь! – метнул на них подозрительный взгляд Сквайр, достав из кармана залоснившихся штанов ключи.

– Эх! – воскликнул Граф. – Видела бы тебя сейчас создательница светлого образа! Как ее славный пионер Васек Трубачев превратился в старуху-процентщицу… Да ты не боись. Не ограбим! Я сегодня топор забыл…

– Достали уже, с этой Осеевой, – пробурчал Сквайр, гремя связкой ключей. – Не напиши она своего дурацкого Васька, меня бы, может, Джоном или Полом назвали…

– Ну не скажи. Твои родители знали, что делали, когда дали тебе имя главного пионера страны. Ибо Ваську Трубачеву – прямая магистраль в комсомольцы. А это уже плацдарм для дальнейшего продвижения в стройные ряды партии. Но ты их разочаровал…

Сквайр откинул крышку сундука и, воровато оглядываясь, достал из его недр четыре альбома – The Beatles, Led Zeppelin и The Doors.

– Не хило, – заметил Граф, рассматривая фирменные «пласты». – Попробуем что-нибудь выжать…

И он сфотографировал обложки пластинок, преподав Игорю урок: как находить оптимальное расстояние для съемки, равномерно освещать оригинал, избегать бликов. В тот же день Граф пригласил Игоря в гости, чтобы показать другу процесс фотопечати.

Уроки Графа

Граф жил в доме сталинской постройки. Когда Игорь зашел в парадную и стал подниматься по широкой каменной лестнице, он услышал музыку, доносившуюся из квартиры его друга.

– Познакомься, это Игорь Красильников, – сказал Граф вбежавшей в прихожую девочке лет четырнадцати с прозрачной кожей и синевой под глазами.

– Люси, – сказала девочка, не поднимая своих нарядных ресниц. На ней была белая майка с надписью «Love Me Do». Под майкой круглились груди. А черные ее волосы были забраны в «пальму» над тонкой шеей.

– Гений чистой красоты, – усмехнулся Граф, покосившись на сестру. – Но та еще штучка!

Выяснилось, что она учится в музыкальной школе. И только что играла на пианино блюз.

– А вы, Игорь, кем хотели бы стать, когда вырастите? – спросила она.

– Моряком, – сказал он, не зная, куда деть руки, торчавшие из коротких рукавов его потасканного пальто, похожего на бушлат. – Или фотографом, – добавил он от смущения.

– А какой у вас фотоаппарат? – не унималась Люси.

Лицо Игоря залила краска: фотоаппарата у него не было. Но спас Граф, урезонив не в меру любопытную сестру и, вся воздушно-легкая, она, надув губки, упорхнула.

– Ну что, пройдемте в помещение, – сказал Граф, повесив «бушлат» Игоря на вешалку.

В комнате Графа было темно, горел только красный фонарь на письменном столе, где стоял фотоувеличитель. Граф подошел к столу и щелкнул выключателем, и внизу, на белом листе бумаги, приколотом кнопками, появился прямоугольник света.

– Приступим? – сказал Граф, потирая руки.

И в красном свете фонаря разлил по стаканам домашнее вино из оплетенной бутыли. Они выпили. И началось священнодействие: на квадратике бумаги, погруженном в ванночку с проявителем, чудесным образом стали проступать битлы, гуськом переходящие «зебру» в Лондоне. Потом появилась Люси с наклоненным над клавиатурой лицом, будто газель, пьющую воду. Стали печатать битлов. Джон. Пол. Ринго. Джордж. Друзей удивило, что Джордж – совсем мальчишка с оттопыренными ушами.

– А ты похож на него! – говорит Граф. – Слушай, а давай сделаем твой портрет? Под Харрисона! Вот будет хохма, если кто-нибудь поведется, а?

И загоревшись идеей, Граф объявляет перекур.

Он открывает платяной шкаф и предлагает Игорю надеть белую рубашку, повязывает ему на шею узкий черный галстук из гардероба своего отца. Потом Игорь надевает темный пиджак Графа с начищенной до сияния домодельной электрогитарой на лацкане. Граф берет гребенку и пытается причесать его «под Харрисона», но это невозможно – в школе их заставляют носить прическу полубокс.

– Что за школа, чпоксель-ексель? Стригут, как баранов, – ворчит Граф. – Но уши твои мы не станем приклеивать скотчем… Ну, вроде, все. Теперь сложи руки крестом, и посмотри на меня чуть-чуть свысока! Во, хорошо!

И он фотографирует Игоря на фоне побеленной стены.

– И еще раз… Отлично, парень!

Проявив пленку, они выходят на балкон.

– Сервис! – закуривает сигарету Граф, гремя спичечной коробкой.

Во дворе, залитом лунным светом, ни души. Спит заснеженная ива. Мерцают в безднах вселенной звезды. Слышно, как в соседней комнате родители Графа смотрят по телевизору программу «Время».

– Эх, мне бы гитару «Фендер», – нарушает тишину Граф, сыпля искрами. – Чувихи кипятком писают, когда видят длинноволосого парня с гитарой и в ковбойских джинсах. Мне б только вырваться из школы, и уж я развернусь. Сколочу группу. Буду играть рок! Ну, а ты чтобы хотел?

– Ну, фотоаппарат, джинсы, мало ли…

– Молоток! А что для этого нужно? Верно, бабки! Много и сразу. Ладно. Пошли продолжать…

Фотопленка готова. И Граф делает несколько отпечатков, выбрав лучший негатив.

– Вот самый классный! – выуживает он пинцетом один из портретов Игоря. – Что скажешь?

Но фотография, выбранная Графом, не нравится Игорю: лицо у него вышло напряженное и тревожное, ему недостает естественности, и от этого вид какой-то дурацкий, будто он изумлен. Игорь выбирает другую фотографию на контрастной бумаге без полутонов, где его внешний вид соответствует тому, каким его представляют.

– Хозяин-барин, – бурчит Граф. – Но себе я оставляю именно эту.