Читать книгу "Названец. Камер-юнгфера"

XIII

При шуме шагов на лестнице солдаты сошлись и столпились с любопытством, а отчасти и с трепетом на душе, ожидая, что сейчас будет.

Появившийся граф Миних повелительно объяснил рядовым, что их начальники и даже он сам сейчас принесли присягу ее высочеству сослужить ей великую службу, а какую, то им ведать пока не надлежит.

– Коли мы идем, то и вы за нами пойдете на все, – раздались возгласы офицеров. – Так ли, ребята?

– Вестимо, что укажете! – воскликнул Новоклюев, сияя и чуя или наживу, или награду.

– На шведа, так на шведа! – сказал кто-то из рядовых.

– Ребята! За ружья! Стройся! – послышалась команда.

Фельдмаршал выстроил весь отряд на дворе и приказал заряжать ружья.

– Вона как! Палить будем! Ахтительно! А убьют? Небось. Мы бить, а нас некому! – перешептывались рядовые.

Фельдмаршал, оставив несколько человек рядовых с офицерами на карауле у подъезда и у ворот и взяв с собой только трех офицеров и восемьдесят рядовых, двинулся со двора.

«Оставшиеся во дворе будут считаться тоже совершившими подвиг!» – было заявлено адъютантом Манштейном.

Кудаев, попавший в число двинувшихся преображенцев, точно так же, как и другие, не знал, в чем дело и, не будучи особенно храбрым от природы, сильно смущался и робел.

– Что же это такое? – тихо шептал он своему соседу, тоже рядовому из дворян.

– Кто их знает, – отозвался тот. – Ружья зарядили?!

– Хорошо, если не смертоубийственное дело. А может, и на смерть ведут.

– Да что же, наше дело – повиноваться. Офицеры знают, что делают. Недаром их к принцессе наверх водили.

После тихой, осторожной, но быстрой ходьбы команда повернула с Невской перспективы по направлению к Летнему дворцу.

– Вона куда! Ахти, мои матушки!

– К самому Биронову!

– В Летний, ребята, в Летний! – раздались голоса в разных рядах, и во всех голосах звучали робость, смущение или крайнее изумление.

«Что же это, – думал Кудаев. – Сменять, что ли, своих будем? Мы пойдем в караул у герцога, а наши же пойдут в караул во дворец императора?»

– Что же это мы, – обратился он к товарищу, – среди ночи в игру какую вздумали играть, в пряталки, что ли, или в гулючки[27]27
  Гулючки – жмурки. Тот, кто водит, стоит, закрыв глаза, и произносит: «гулю-гулю».


[Закрыть]?

– Нет, не на смену простую, – отозвался тот. – Дело пахнет скверно… Как бы головы не оставить у Биронова во дворе!

Не доходя саженей семьдесят до Летнего дворца, фельдмаршал остановил отряд и выслал Манштейна вперед с приказанием караульному капитану немедленно явиться к нему с двумя офицерами.

Явившиеся тотчас за Манштейном офицеры были тоже немало удивлены, увидав товарищей, отправившихся на караул в Зимний дворец. Они сразу поняли, что совершается нечто особенное.

Приблизившись к своему главному начальнику, равно любимому всеми, офицеры, вызванные из караула, получили от графа Миниха шепотом приказание. Они изъявили, смущаясь и запинаясь, готовность действовать именем императора.

Вызванные офицеры направились обратно. Через четверть часа вся команда, состоявшая из трехсот преображенцев и занимавшая караулы по Летнему дворцу, получила уже строжайшее приказание, легко исполнимое – «стоять каждому на своем месте и, что бы ни произошло, не двигаться и не шуметь».

Обождав минут десять, фельдмаршал двинулся к подъезду дворца со своим отрядом и остановился. Здесь он приказал Манштейну с одним офицером и двумя десятками рядовых направиться внутрь самого дворца.

Манштейн, не знавший близко ни одного рядового преображенца, стал отбирать себе двадцать человек наугад.

Кудаев, бывший с краю, с трепетом озирался, окончательно поняв, что происходит нечто «погибельное».

Солдаты, которых набирал адъютант графа, выходили из рядов. Наконец Манштейн двигаясь вдоль команды, подошел к самому краю, протянул руку и наугад опустил ее на рукав кафтана Кудаева, прибавив тихо:

– И ты…

Кудаев выступил тоже и тяжело вздохнул.

Вновь отобранная кучка рядовых с одним офицером неслышно двинулась в прихожую Летнего дворца. Все спало в нем глубоким сном.

Маленький отряд Манштейна тихо, еле-еле, осторожно и беззвучно поднялся в следующий этаж. Повсюду на лестнице и в дверях стояли на часах те же преображенцы, с того же ротного двора. Рядовые, вновь прибывшие и часовые, переглядывались многозначительно и лишь немногие усмехались, забавляясь тем, что за притча приключилась.

Войдя в большую залу, Манштейн оставил своих солдат и, взяв наудачу только двух из них, двинулся далее, по анфиладе темных, богато убранных горниц. Разложенные во всех горницах ковры способствовали соблюдению тишины.

Наконец адъютант фельдмаршала, пройдя четыре-пять больших горниц, остановился в смущении и недоумении. Он не знал, где спальня герцога-регента. С этим же вопросом шепотом обратился он к двум солдатам, которые стояли около него.

Разумеется, он почти не мог надеяться на их помощь в этом случае.

– Где опочивальня? – переспросил товарищ Кудаева.

– Кажись, эта. Вот за этой дверью. Я года с два тому здесь был на часах и видел тут убранство такое, постель большую.

Манштейн приказал обоим солдатам остановиться и двинуться, если он только позовет их. Он взялся за ручку двери, дверь подалась, и он очутился в небольшой горнице, где гардины на окнах были опущены, а в углу горела лампада. Налево перед ним была большая двуспальная кровать, на половину укрытая занавесом. Он ясно различил в полусумраке две фигуры на белых подушках и прислушался.

«Спят. Но они ли это? Наверное, они!» – подумал он.

Ближайшая к нему фигура в женском чепце была герцогиня. В другой фигуре, несмотря на белый ночной колпак, Манштейн сразу узнал герцога-регента.

Они спали головами к стене. Герцог был на противоположной от офицера стороне, а в глубине горнице виднелась маленькая дверь. Манштейн все это заметил и сообразил и затем осторожно шагнул к постели. Фигура в белом колпаке приподнялась и села.

– Wer ist da? [28]28
  Кто там? (нем.)


[Закрыть]– грозно проговорил повелительный и знакомый Манштейну голос всероссийского страшилища.

Офицер молча приблизился еще к кровати. Герцогиня проснулась и вскрикнула. В тот же момент герцог со своей стороны выскочил вон из кровати и пригнулся, как бы собираясь лезть под кровать. Но Манштейн опрометью обежал кровать и схватил полунагого герцога за рубашку. Офицер немного потерялся и хорошо сам не знал, что делает.

– Кто смеет? Что это? Безумный! – воскликнул герцог упавшим голосом, вырываясь из рук Манштейна.

– Сюда! – громко крикнул Манштейн. – Ребята! Сюда!

В одно мгновение Кудаев и другой рядовой были уже около опустевшей кровати. Герцогиня, полунагая, уже убежала в угол горницы, рыдая и крича. Рядовые бросились к Манштейну на помощь.

Герцог отбивался сильными ударами кулаков. Все трое не могли справиться с ним и не могли ухватить его. Сунувшийся Кудаев получил сильный удар в голову и полетел на пол. Другой солдат наступал нерешительно. Манштейн был слабосилен.

Но яростный припадок гнева поднял на ноги Кудаева и он вторично бросился, как зверь, на герцога.

«Колотушки твоих гайдуков верну!» – злобно подумал он.

– Гей! Ребята! Сюда! – кричал между тем Манштейн на весь дом.

Быть может, Кудаев полетел бы снова на пол, но в то же мгновение с десяток рядовых уже ворвались в горницу. Кудаев, уцепившись за изорванную в клочья сорочку герцога, уже успел дать ему изо всей силы два удара кулаком, когда увидал за собой десятки рук, протянувшихся тоже к отбивавшемуся герцогу.

Несколько ударов, но уже не руками, а прикладами свалили яростно вопящего герцога на пол. Пятеро рядовых насело на него, и в несколько мгновений он был скручен по рукам и ногам. А кто-то всунул ему в рот носовой платок и прекратил его дикие вопли.

– Бери, тащи его! – скомандовал Манштейн.

Солдаты схватили связанного герцога, как труп, и понесли по тем же горницам к выходу.

Герцогиня бросилась за ними вслед, рыдая, зовя на помощь и ломая руки. Но ничто во дворце не двинулось. Всем солдатам был уже отдан приказ рассыпаться по дворцу по всем дверям и никого не выпускать из горниц, кто бы ни сунулся, под угрозой расстрела.

Таким образом три сотни преображенцев, наполнявшие дворец, держали под арестом все многолюдное население Летнего дворца, всю свиту и весь штат герцога-регента.

Когда совершенно нагого Бирона снесли на подъезд и он увидал фигуру Миниха, холодно и спокойно взиравшего на все, герцог не выдержал. Он начал по-немецки посылать по адресу фельдмаршала всякие угрозы и самые сильные ругательства, какие только приходили ему на ум.

Фельдмаршал, не обращая внимания на брань герцога, приказал подать скорее чей-нибудь плащ. Герцога укутали и снесли в карету, стоявшую уже у ворот, посадили в нее кое-как и окружили караулом.

В это время Манштейн увидал герцогиню, которая в одной сорочке выбежала тоже на мороз. Он обернулся к ближайшим солдатам и в том числе к Кудаеву и вымолвил:

– Отведите ее назад во дворец.

Карета шагом двинулась, окруженная караулом, а Кудаев с двумя товарищами схватили совершенно потерявшуюся женщину и силою повели ее назад через двор.

– Ишь, выскочила, ведь замерзнет, – говорил один из них.

Герцогиня не шла назад, а порывалась снова за каретой к воротам дворца. Солдаты не знали, что с ней делать. Взялись было они за женщину, чтобы нести ее, но она вырывалась, отбивалась, хрипливо визжала, и не было никакой возможности с ней справиться.

– Да ну ее к чёрту, – вымолвил наконец Кудаев, – брось ее. Запрем ворота, так и не выбежит.

Товарищ Кудаева изо всей силы толкнул герцогиню в шею, и женщина полетела торчмя головой в ближайший высокий сугроб, почти лишась сознания.

– Небось, озябнешь, охотой домой побежишь, – выговорил он, громко хохоча.

Ворота дворца сдвинули и заперли, а последние оставшиеся еще преображенцы собрались в кучу и, галдя, балагуря, радостно и бодро двинулись вдоль Фонтанки. Живо догнали они карету, конвоируемую их товарищами.

– Вот так дело! Вот так диво! Гляди, завтра на нас коликие щедроты посыплются.

– А то нет, глупый человек. Завтра, гляди, самый ледящий изо всех рублей десять получит.

– Ай да фельдмаршал! Вот так любо!

– Что же, ребята, четвертовать Бирона, что ли, будутъ?

– Четвертовать! Его пятерить, аль десятерить и то мало! – гудели голоса преображенцев, довольных и радостных.

– Вестимо, его казнить будут за все его злодейства. Немец поганый! Чего захотел! Правителем российским быть. Превыше всех.

– То все, ребята, не наше дело. Казни его начальство или на волю в Немецию отпусти – нам все едино. А вот завтра пир горой у нас беспременно будет.

– И отличье всякое. Иной в капралы попадет.

– А иной в офицеры пятью годами раньше.

Всю дорогу, пока конвоируемая карета двигалась по Невской перспективе, не умолкал веселый говор многолюдного конвоя.

А временщик, грозный и могущественный в течение десяти лет, страшилище для целой империи и многомиллионного народа, теперь брошенный в карету, полунагой и скрученный, прислушивался и приглядывался ко всему почти бессмысленно. Испуг отнял у него разум. Он ждал смерти, казни, расстреляния – каждый миг!

XIV

Дня через два после события, поразившего всю столицу, на ротный двор явился капитан Калачов, чтобы повидаться с племянником и узнать от него, насколько верен слух, от которого весь Петербург с ног смотался от радости и ликованья.

Капитан Калачов, так же как и многие другие, ни верил ни ушам своим, ни глазам. То, о чем мечтали петербуржцы, да и все россияне в течение многих лет, то, что казалось немыслимым, пустою мечтою, сном наяву, теперь стало действительностью.

«Герцог Бирон был арестован и заключен под стражу!»

Вызвав племянника с ротного двора на улицу, капитан повел его к себе. Дорогой он узнал от Кудаева, что действительно не только совершилось великое событие на Руси, но даже он, его племянник Васька, сам участвовал в этом предприятии, собственными руками отплатил на спине людоеда и свои, и чужие долголетние горести и неправедности.

Вместе с тем капитан Калачов, поверивший теперь всему со слов племянника, заметил, что Кудаев как-то смущался, смотрел исподлобья и вообще в своих отношениях к дяде переменился.

Не ускользнуло от зоркого взора капитана и то удивительное обстоятельство, что два раза, когда он вскользь сказал племяннику, как любит его, Кудаев слегка будто застыдился. Но все, что примечал капитан, все объяснил по-своему, в хорошую сторону.

А между тем рядовой преображенец покраснел при виде доброго родственника и смущался его ласковыми словами исключительно потому, что совесть его была неспокойна.

«Вот он как, – думалось ему. – Он-то с ласковыми словами, а у меня-то там на душе чернее сажи. И что тут делать и как тут быть, ума не приложу. И совесть берет, и Стефаниды Адальбертовны боюсь. Выходит – либо другого губи, либо сам погибай».

Вследствие этих тайных помыслов Кудаев все время, что шел к капитану на Петербургскую сторону, часто рассеянно глядел на него, не слушал, что Петр Михайлович ему говорил, и отвечал невпопад. Или же он принимался сопеть и вздыхать.

Кончилось тем, что, когда они были уже дома, капитан стал перед племянником, взял его за плечи и, поглядев ему пристально в глаза, произнес:

– А ведь у тебя, Васька, новая забота какая. Скажи, что у тебя?

– Ничего, – смутился Кудаев и, опустив глаза в землю, он снова слегка зарумянился.

– Сказывай, может быть, я тебе помогу. Ведь дело не в деньгах. Беда какая? По службе? Не наградили за Бирона?

– Награду обещали всем, – сказал Кудаев. – И мне тоже не менее прочих. Я действовал.

– Так чего же ты насупился? А?

Кудаев смущенно молчал, не зная, что сказать.

– Говори, ведь не в деньгах дело, в другом в чем? Да коли уж на то пошло, вот что, Васька. Если и деньги нужны, я и этим помогу. Только ты мне побожись, что деньги те не пойдут в трактир или на какое другое непотребство.

Кудаев, благодаря тому, что вопрос о его заботе отклонился в сторону, перейдя на трактиры, оживился и начал бойко божиться дяде, что денег ему не нужно, что никакой заботы денежной у него нет.

– И, стало быть, совсем никакой нет заботы? – переспросил капитан.

– Нет, – прибавил Кудаев, – но на этот раз не решился божиться.

Но капитан понял по-своему.

– Ну, стало быть, мне так показалось. Коли нет ничего, и слава тебе Господи.

В это самое время в передней раздался голос, не знакомый Кудаеву, спрашивавший можно ли войти.

– Иди, иди. И Васька мой тут.

В комнату вошел низенький и толстенький человек, одетый в простое русское платье.

Капитан познакомил племянника с прибывшим. Это был московский купец Василий Иванович Егунов.

– Ну, вот познакомитесь, – заговорил капитан. – Прошу любить да жаловать, вы тезки. Ты – Васька, да и он – Василий. Если можешь, пособи другу, дело его не ахти какое мудреное, да ходов-то у нас нету к начальству.

Московский купец с особенным подобострастием начал беседу с гвардейским солдатом. Для него рядовой Преображенского полка из дворян был все-таки человек, стоящий выше его в общественном положении.

Капитан вышел из горницы, распорядился об обеде, а Егунов, оставшись наедине с Кудаевым, тотчас же приступил к рассказу о своих бедствиях.

Он приехал из Москвы уже года с полтора хлопотать по делу дворян московских, господ Глебовых, в Сенате. Но здесь, в новой столице, где не было у него ни души знакомой, с ним приключилась беда.

За ним были недоимки в платежах по винному откупу. Москва списалась с Петербургом, и здесь, не говоря худого слова, Егунова взяли и засадили в гауптвахту при Коммерц-коллегии, где он содержится уже более года. Дело вперед не двигается, а из-под ареста не освобождают, сиди хоть всю свою жизнь на гауптвахте, до старости или до самой смерти.

– Дело исправить, надо ехать в Москву, – объяснял Егунов горячо, волнуясь и махая руками, – там надо очистить с себя все. А в Москву не пускают, так как прежде требуют здесь уплаты. И выходит дело путаное… А я, без вины виноватый, сиди под караулом.

– Да ведь вы же на свободе, коли пришли, – заметил Кудаев.

Егунов объяснил, что в праздничные дни офицеры караульные по доброте отпускают его к обедне с тем, чтобы он вернулся непременно в сумерки. На этот раз только благодаря празднику удалось ему умолить стражу и отпроситься в собор Петра и Павла и по дороге завернул к приятелю Петру Михайловичу.

Вернувшийся капитан, услыхав исповедь купца, тотчас же спросил племянника, может ли он помочь в деле.

– Я готов всячески, – отозвался Кудаев. – Только сами вы определите, что и к кому идти и что говорить.

– Эх, брат Вася, это самое мудреное дело-то и есть. К кому надо идти, ты не пойдешь. А мы не преображенцы, мы идти не можем.

– Да, – прибавил Егунов. – Ты, сударь, рядовой, не пойдешь куда надо.

– Да куда, сказывайте.

После некоторой паузы капитан приблизился к племяннику и выговорил:

– Помочь Егунову – только один путь: прямехонько на Смольный двор к цесаревне.

Кудаев при этом имени весь вспыхнул. Но мысль идти на Смольный двор, в котором жила цесаревна, что было для него деянием противозаконным или чересчур опасным, смутила его, а это имя напомнило Кудаеву его позорное мальчишеское поведение, его глупое предательство, совершенное на днях почти против воли.

«Авось-то все обойдется благополучно!» – подумал он, но в эту минуту молчание наступило в горнице маленького домика. Капитан Калачов, ждавший ответа, заметил смущение племянника.

Хозяин и его друг-купец поняли, однако, дело по-своему. Преображенец был, очевидно, на стороне немецкой, верный слуга Анны Леопольдовны и младенца-императора. Разумеется, все ради невесты…

«Стало быть, с тобою каши не сваришь, – подумал про себя купец. – Мы немцененавистники, а ты, как и все преображенцы, да и вся гвардия, из немцевых пособников. Не будь вас, продажных, – не было бы и их!»

После краткой беседы, которая не вязалась и не клеилась, хозяин позвал обоих гостей в другую горницу откушать хлеба-соли. После трех незатейливых блюд капитан стал с избытком угощать гостей удивительным иностранным вином, которое он сам достал из погреба.

Вино, видно, впрямь было дивное, заморское. Не прошло и получасу, как языки развязались. Купец Егунов сидел красный как рак, а у Кудаева все кругом слегка вертелось и будто прыгало. Оба были не пьяны, но сильно веселы и болтливы.

Явное действие заморского вина оказалось в том, что собеседники быстро подружились и стали беседовать душа на распашку.

Беседа незаметно, как зачастую бывало в эти дни, перешла на тот вопрос, который гнетом лежал на сердце всякого российского человека. Вопрос о двух линиях, русской и немецкой, о потомстве царя Ивана Алексеевича и о потомстве царя и великого императора Петра Алексеевича. И снова разговор перешел на то же, на Смольный двор и на цесаревну.

Кудаев не особенно ораторствовал и не горячо защищал права младенца-императора Ивана и его матери. Он только повторял, часто улыбаясь пьяно и глупо:

– Вестимое дело! Да, вишь, так потрафилось…

– Потрафилось, и все тут! Ничего не поделаешь!

Зато хозяин, равно и московский купец горячо доказывали преображенцу, что вступление на престол императора-младенца есть великое попущение и великая напасть для всей Российской империи.

– Пропадем мы все, – говорил Егунов.

Капитан Петр Михайлович горячился все более и наконец, выскочив из-за стола, произнес с чувством:

– А я вот как скажу. Я вот сам, как ты меня, Васька, видишь, выйду из дому да прямо и пойду к цесаревне, а у нее отпрошуся идти речь держать в Сенат; генералитету там, всем сенаторам и доложу: что, мол, вы творите с Российской империей? Аль в вас совести нету? Аль Бога забыли? Почему сторонним наследство вручено? Долго ли еще нам терпеть немцево питие крови?

– А я бы к тому добавил, – смеясь заговорил Егунов, – что все вы, господа правители, все вы – ябедники, путалы и карманщики. Правеж ведь разбойный, что в Питере, что в Москве, что во всей России. Всякий-то, от кабинет-секретарей и до всякого то-ись бутаря[29]29
  Бутарь – нижний полицейский чин, несший службу в полицейской будке; городовой, будочник.


[Закрыть], все обвязались воровством и грабят нас, грешных. Хоть в Туречину бежать от этих правителей. А почему все? Потому что нету русского православного человека в правлении императорском, который бы суд и расправу чинил по-Божьи, по-христиански. Нет на них креста – вот что.

– Везде так-то, – выговорил Кудаев. – Я слышал, что я в заморских землях все то же. Везде судьи-правители народ утесняют. Это уже, стало, Божье веление. За грехи! Уж так воля Божья пришла!..

– Не ври ты, Васька, – вскрикнул капитан. – Не клевещи. Я бывал в заморских землях, везде не без греха, но эдакого утеснения, какое ноне от немцев русскому человеку, такого нигде нету. Как ты полагаешь, в Голландии правление из кого состоит? Из русских, что ли? Нет, братец, русских там ни единого человека нету, а сами они правят – голландцы. В Немеции опять то же. Во Франции аль бы Гишпании [30]30
  Испании.


[Закрыть]свои французы и гишпанцы в правлении. А у нас что? У нас – немцы. За что же, Вася, за что это? Помилуй! Господь с тобой, – говорил капитан ласковым голосом, нагибаясь к племяннику и теребя его за рукав. Со стороны могло показаться, что это обстоятельство зависит совершенно от воли его племянника Васи.

– Тут ничего не поделаешь. А гишпанцы бы… хуже было… – глупым голосом отозвался Кудаев, у которого заморское вино все более шумело в голове. – Никакого средствия не подыщешь тут, дядюшка. Значит, так потрафилось. Возьмут нас гишпанцы – хуже немцев будет…

– А вот послушай-ко, господин преображенец! Скажу я тебе сказку, – выговорил Егунов. – В одном царстве, некоем государстве жил был царь. Ну, вот в этом самом царстве, у этого, значит, царя всякое было неподобие, житья совсем не было. Ложись и помирай! Судьи его, правители совсем народ поедом ели. Кто богат, при сотне вин – прав, кто беден, без единой вины – виноват. И так-то вот было во всем царстве. Все это, значит, вверх ногами и помещалось. А сам этот царь был добрейшей души человек. Глядел он, глядел и наконец взял да и плюнул… Что же, братцы мои, ведь эдак нельзя, сказывает он. Надо, говорит, пособить. А как тут пособишь, что поделаешь? Вот долго ли, коротко ли, а надумал он такое колено. Указал указ сыскать ему, царю, в его царстве самого что ни на есть беднейшего человека, но, значит, не из глупых, а из умных. И вот выискался такой простой офеня, из себя махонький, тощий, плюгавый, ну ледащий, что ль, совсем. Привели его к царю. Царь, было, хотел гнать его, больно плох был человек с виду. Ан вышло не то. Перекинулся с ним царь словами кое о чем, о том да о сем, слово за слово. Смотрит царь, офеня тот – умнейший человек. Ну вот, как сказывается, семи пядей во лбу. Ну, вот и говорит царь: садись ты, братец мой, главным судьей, правителем, суди и ряди всю мою империю. Будешь ты один рассуждать, а я буду подмахивать: быть по сему! И начал расправу чинить и государством править этот самый офеня. Долго ли, коротко ли, а в эндаком деле, самом главнейшем, в ябеде страшеннейшей и попадись, да кто же, родные мои? Попадись это сам шурин царев. Он-то самый, выходит, первейший грабитель и есть, и все зло от него в земле и идет. Призвал его новый судья-правитель, офеня то-ись наш, рассудил его дело в час места и, даже не почесав за ухом, указал ему голову отсечь. Взяли палачи его, самого это шурина царева, да голову ему на торговой площади и отсекли. И что же попритчилось, родные мои? Вы как думаете? Наступило в этом царстве великое благополучие, рай земной наступил на земле. Вот что! А почему, как бы вы думали? А потому, что, значит, всякий сильный человек да злодей, видючи, что самого шурина царева за разные его преступления казнили, рассудил, что его дело дрянь, надо жить хорошо, а то и до него черед дойдет. И вот выходит, отсечимши голову одному главнейшему злодею, тот самый офеня все царство привел ж райскому состоянию.

Купец кончил свою сказку, а капитан и рядовой сидели и молчали. Уж очень им обоим сказка понравилась, да и умна показалась.

– Да, – вздохнул наконец капитан, это истинно умно рассуждено. И царь этот – умница, да и офеня-то не дурак.

– Да ведь у нас ныне нет такого шурина у младенца императора! – заявил Кудаев, как бы объясняя, что сказка – не пример и не разрешенье дела.

– Вестимо, нету, – рассмеялся Егунов. – За то таких шуринов царевых по всей Руси видимо-невидимо наставлено… Что ни воевода, что ни правитель, что ни заседатель – все шурины царевы… Ведь его они ставленники!

Беседа рядового и купца у хлебосола-хозяина затянулась до вечера.

Кудаев, понемногу отрезвясь, рассказал подробно, как он участвовал в арестовании регента.

– Страшно, чай, было? – спросил капитан.

– Страсть как страшно, дядюшка, сначала то-ись. Когда мы проходили дворцовые горницы, у меня дух в груди запирало. А как швырнулся я на зов командира, как увидел голенького человечка… Уж он мне почитай будто не Бирон. Ей-богу, не он! Налетел я и его так и подмял под себя. И давай тузить. Как уж мы его отзвонили! И Боже мой! Весь в синяках был от прикладов.

– Удивительно! – восклицал Егунов и вдруг прибавил: – Вам все можно. Сила. Вот брали Биронова по указу Миниха фельдмаршала. А указал бы Бирон – вы с ним Миниха так бы отзвонили.

– Как можно? Миних наш полководец… Ерой! [31]31
  Герой (прост.).


[Закрыть]

В сумерки только расстались собеседники, обещаясь снова сойтись у капитана.