Читать книгу "Ночная радуга"

Часть десятая. Что на роду написано

Прощания

Когда Александр Васильевич Масленников вез меня на кладбище, я думала о том, что смерть бессильна перед моими чувствами и отношениями. Она не отбирает у меня моих любимых и врагов. Все в силе: сохраняется невидимый контакт, он, быть может, еще чище и яснее. Он окончательный. Не оборвалась моя связь с Артемом. Я чувствую его присутствие всегда, даже во время близости с Кириллом. Мой протест и ненависть – с мужем-садистом. Юрий тоже всю жизнь будет со мной там, где мне плохо и больно. Я опять и опять буду ждать, когда он освободит меня совсем, и вспоминать его петлю с горестным облегчением. Мой протест, брезгливость и жалость с Артуром, безнадежным маньяком, для которого смерть – действительно единственное убежище. И человек, которого убил Сергей, – тот, который хотел отобрать Кирилла у моей любви. Я всегда буду оживать в тот момент, когда исчезает он. Из этого вытекает лишь одно: мы ничего не знаем о смерти, как, впрочем, и о жизни. Убейте меня, если я за свою жизнь не умирала раз десять. Если я не провела какие-то годы вне жизни, ее связей, тепла, света и надежды. Но мука формального, физического прощания – это такая боль. Я держусь из последних сил, но боюсь не справиться. У меня сердце сжалось в комочек от страха, а по венам течет отчаяние.

Мы приехали. Здравствуй, мамочка. Здравствуй, младшая сестра. Мы втроем такие нелепые, что вместе собраться смогли только сейчас. И у меня для обеих подарки. Сестре – кукла. Маме – новость: я поймала твоего убийцу. Твоего непутевого любовника. Он под стать нам всем. Как прекрасны вы были тогда. Обещаю: вы останетесь такими надолго, может, навсегда. Если у меня получится настоящее кино.

Не было у нас никаких отпеваний и никаких речей. А людей с узнаваемыми и очень известными лицами было много. Они не речи произносили, а хорошие, печальные и красивые слова. Маме бы понравилось. И все держали дистанцию по отношению к гробу с неизвестной девушкой. Наверное, они были в курсе, но я сама ничего не объясняла и не афишировала. Краем глаза видела шустрых людей с фотоаппаратами: это пресса. Ее нужно оставлять на голодном пайке. Они и без фактов вылезут из кожи, чтобы чужую беду превратить в свой гонорар. Они, конечно, скоро узнают, чья дочь будет похоронена рядом с моей мамой. И где в это время находится ее отец-убийца. Слепят желтую «Санту-Барбару» для толпы.

Я устроила куклу у мертвого сердца Дианы. Как с ними удобно сейчас общаться, не нужно произносить слова. Я сказала Диане, чтобы она не боялась. Любой путь кончается. И у нее впереди что-то другое, что-то лучшее, чем земная жизнь. «Ты меня слышишь?» – спросила я. Мертвые губы улыбнулись. Кто-то передал мне огромный букет белых роз. У Дианы совсем не было цветов. Я подняла голову и увидела за толпой одиноко стоящего человека, он поднял руку в знак приветствия и прощания, повернулся и ушел. Это Карлос. Опять уместное и картинно-благородное поведение.

Все. Прячьте моих людей от меня. Засыпайте их мерзлой землей. Ставьте свои кресты. Но без меня. Я это не буду видеть. Я убежала, улетела. Никто не заметил, как я вместо слез полила место прощания кровью из глаз. Здесь точка всех моих родственных связей. И неважно, что мы так редко и мало виделись на земле. Что они обе не были мне нужны в моих путаных днях. Был же какой-то смысл в самом факте нашего появления.

На обратном пути я писала, я видела свое кино. Мама, любовь, убийство. Ее дочери. Где-то там. Пока за кадром.

Александр Васильевич высадил меня во дворе.

– Мне зайти?

– Время есть?

– Немного.

– Тогда давайте сделаем, как положено у людей. Купим водку и помянем.

Хорошая компания молча смотрела вслед моим близким. Масленников, Кирилл, который стоял, держась за спинку кровати, я и куклы. Два стакана с водкой и черными кусочками хлеба перед портретом мамы и карточкой на паспорт Дианы. Другого снимка мы не нашли. Фото из социальных сетей смотрелись бы еще более неуместно.

Александр Васильевич уехал. Я вдруг затряслась от озноба в объятиях Кирилла. День еще не закончился. И не было почему-то уверенности, что мы успеем спрятаться в ночь. Проклятое предчувствие.

Позвонил Петр Пастухов. Мы спокойно поговорило обо всем, а потом вдруг он сказал на прощание:

– Виктория, я был осчастливлен нашей встречей. Мы с Машей так благодарны вам за то, что вы скрасили наши очень тяжелые дни. Давно тяжелые. И вы – как лучик в моей загубленной судьбе. Светлая память нашим близким.

Мы простились. А я все не находила себя в последних событиях. Какая-то тайна еще угрожала из падающей ночи. Прошло много часов. Я сидела у камина, глядя на кукольный хоровод, когда Кирилл тихо сказал:

– Вика, позвонил Сережа. Горит дом Пастуховых. Там нашли тела хозяев. Предварительное заключение – двойное самоубийство.

Да. Это оно. Мне казалось, что они не будут жить после похорон Ильи. Отбыли свою каторгу. Но за что он мне причинил эту боль? И я наконец заплакала. Даже не заплакала. Я заревела, громко, обиженно, безнадежно, как будто меня опять, как в детстве, бросили все.

Кирилл пытался меня успокоить, вливал мне в рот какие-то капли, пытался напоить водкой, кофе. А я отбивалась и кричала:

– Я не хочу тебя видеть! Все, на кого я смотрела, умирали. Я так больше не могу! Я хочу умереть раньше, чем исчезнешь ты.

Суд над гордым ковбоем

Историческая дата настигла меня неожиданно. Позвонили из суда и пригласили на заседание, в котором я являюсь главным свидетелем. Суд над Сережей.

– Почему так быстро? – перепуганно спросила я у Масленникова. – Я как-то не готова. Думала, следствие длится долго.

– Следствие может длиться десятилетиями теоретически. Когда много вопросов или нет желающих поставить точку. В данном случае все идеально совпало. Следствие – команда Земцова – работало только с ответами. Более того, обвиняемый помогал им во всем, как обычно в их постоянном сотрудничестве. Я свою работу сделал на следующий день, Слава отправил завершенный материал через неделю. Суд назначил ближайшую дату: им всем тоже интересно посмотреть эту историю. Пресса записывалась заранее в очередь. В газетах уже есть анонсы.

Если бы я была судьей, прокурором… Если бы я была богиней правосудия – и увидела эти глаза. Эти полные самой чистой синевы, честные и правдивые глаза младенца и мудреца на красивом, мужественном лице киношного ковбоя, который жертвенно и скорбно сидит на скамье подсудимых и ни в чем не оправдывается. Сергей не просит смягчения своей участи, он признает свою вину, он готов отдать на растерзание свою судьбу. Но его вина – не перед судом, а перед самой природой, ибо он лишил жизни человека. Но он не раскаивается и, если бы ситуацию можно было переиграть, поступил бы так же. Вновь убил бы убийцу. Он понесет свой крест. Сурово его слушал прокурор с низким лбом и квадратной челюстью. Судья: круглое лицо без выражения, могучие мужские плечи под мантией перетекают в огромного размера бюст, ибо это дама. Судья недоуменно шевелит бровями, и мне кажется, что в ее глазах есть что-то за пределами протокола. Какое-то чувство, которое она сама не может расшифровать. И как бы я поступила, будучи богиней правосудия в этом процессе? Ну, со мной не вопрос. Я бы все ему отдала, этому прелестному подсудимому. И свободу, и профессию, и доброе имя. И, прости меня, господи, я бы и сама ему отдалась. Никто лучше меня, наверное, не знает Сергея и его уникальную способность входить в роль. Невозможно обидеть такого чудного человека. Он всего лишь убил подонка. За меня. За Кирилла. И потом, он мне просто нужен. Как в телевизионном шоу, когда остается постоянно один шанс: «звонок Сергею».

Потерпевшей на процессе выступала странная женщина – гражданская жена погибшего киллера Иванцова. Она сказала, что Иванцов – честный электрик, что Сергей врет и никакого оружия у ее сожителя быть не могло. Напирала на то, что, лишившись его зарплаты в ДЭЗе – семь тысяч рублей, – осталась без средств к существованию.

Подполковник Земцов выступил в качестве свидетеля как следователь по делу о покушении на Кирилла. Он зачитал выдержки из послужного списка погибшего киллера. Сообщил, что все соучастники, за исключением одного, задержаны и дают показания. И передал слово эксперту Масленникову. Александр Васильевич сообщил о том, что у погибшего было оружие во всех карманах. В том числе граната – в левом заднем. Когда он упал, был в сознании, теоретически у него были время и возможность достать левой рукой гранату. И в этом случае пострадало бы много людей, включая меня, я в это время бежала к Кириллу.

– Теоретически и я сейчас всех тут уложу. У меня тоже есть оружие, – саркастически изрек прокурор.

Я как главный свидетель решила обойтись без реверансов в сторону истины. И уверенно заявила:

– Не знаю, слышал ли меня Сергей, думаю, что да. Но я как раз кричала ему, что этот человек полез в карман за чем-то. Так и думала, что это граната.

В честных, напряженно-трагических глазах Сережи мелькнул знакомый мне веселый и озорной луч. Он оценил красоту нашей игры.

Последнее слово Сережи было таким, что прослезилась бы даже сонная муха на стене, чудом дожившая до зимы. Он вновь отказался от оправданий. Они есть, но они неуместны на фоне чьей-то смерти. Он благодарен коллегами и свидетелю, которые изложили важные аргументы, потратили время на их доказательства. Но он заранее отказывается от снисхождения на том основании, что его невиновность доказывают такие профессиональные люди. Пусть будет так, как решит суд. И еще: он в любом случае считает своим долгом денежную компенсацию вдове покойного.

– Поясните, – проскрипела судья. – Вы сказали о том, что ваши коллеги были пристрастны, доказывая вашу невиновность?

– Ни в коем случае! Это исключено для них. Я просто думаю сейчас о нашей общей репутации. Вижу в зале журналистов. И очень не хочу, чтобы они описали, как «менты» вытащили своего. Для меня легче отбыть срок, чем нанести очередной удар нашему и без того без уязвимому делу. Сложному, неблагодарному и такому необходимому делу.

Эта красивая демагогия и добила даму под мантией. Она дрогнула и расплылась. Зачитывая оправдательный приговор, судья даже порозовела и похорошела. И не удержалась от быстрого взгляда в сторону смиренно стоявшего Сергея. Он ответил ей благородно – благодарным кивком. С пострадавшей по делу Сергею доверили договориться самостоятельно. «Вдова электрика» вписалась в число тех, кто выходил из этого зала, облегченно вздыхая и собираясь навсегда забыть человека, который хотел убить моего Кирилла. Лишь я, взглянув на его фотографию в папке документов Земцова, пожелала про себя:

«Будь ты проклят и там».

Мы шли от здания суда, не удостаивая взглядами журналистов, Сергей иногда отмахивался от них, как от стаи комаров. Он нес свою заслуженную свободу, а мы были ассистентами в его движении к новым подвигам частного сыщика, неуловимого и бесстрашного. Он только что отдавал свою свободу за честное имя защитника закона. А теперь скромно и достойно отпразднует справедливость.

Так мы и постояли – красивой скульптурной группой, пока не отвалились последние шавки пера.

– Ох, и нажрусь я сегодня, – мечтательно произнес Сергей. – Спасибо вам, ребята! Отстояли пропащего мужика. Если честно, боялся я, как бобик. Как увидел эту слониху в мантии, подумал, что лучше бы мне удавиться в родной ванной с утра. Опыт неволи, пусть даже и домашней, ни капельки меня не облагородил, как положено страданиям. Мне кажется, я от страданий только зверею.

– Не понял я этот мотив, – удивился Земцов. – Ты решил, что мы тебя вытащили, чтобы ты в одиночку пошел вразнос? А мы поплетемся несолоно хлебавши к своей беспросветной казенной доле? Тут вроде и твоя заказчица присутствует. Интересно послушать и ее точку зрения.

– Да только мое мнение сейчас и важно, – заметила я. – Этот тип, который все заседание доводил до сексуального затмения мадам в мантии, прежде всего спас моего близкого человека. Может, даже и меня. И мы с Кириллом все подготовили для того, чтобы вам всем сказать какие-то слова. Под звон бокалов. Я с вечера все заказала. Думала, если на него наденут наручники в зале суда, – мы все равно поедем к нам и выпьем с горя.

– Это мудро, – веско сказал Масленников. – Так мы и поступим.

Сергей поехал в моей машине.

– Позвони Лиле, – посоветовала я. – Давай за ней заедем.

– У Лили свой круг обязанностей, – с достоинством произнес Сергей. – В мое отсутствие она должна сидеть у телефона и работать. И по-человечески мне не хочется доставлять тебе радость – смотреть на нее, слушать и думать, какая она дура и как плохо выглядит. Она не дура и нормально выглядит. А тебе нравится быть змеей.

– Вот сейчас я окончательно поверила в то, что ты гений.

Нам всем было хорошо в этот вечер. Мое удивленное одиночество притихло, затаилось, оно могло умереть от стольких голосов, от теплых слов, искренних эмоций. Но я нашла паузу и утешила его. Погоди. Останься. Это момент. А у нас с тобой вечность.

Когда я провожала друзей до машин, Сергей остановил меня, придержав за локоть.

– Счастье – это лежать с продырявленной спиной в твоей постели. Так, между нами. Все было отлично. Спасибо.

Час Зины

Договор на передачу архива я и Бедун подписывали в кабинете Земцова с приглашенным нотариусом. Николай Бедун передавал мне свои материалы как дочери коллеги по праву наследства на коммерческой основе. Сумму поставили условную – один миллион рублей. Я должна перевести это на его счет в течение полугода. Дальше – реальную сумму определят специалисты, и я ее выплачу. В случае использования мною этих материалов и получения прибыли ему принадлежит пятьдесят процентов. Суммы и сроки выплат будут уточняться юристами в зависимости от его обстоятельств, местонахождения и курса валют в будущем. Список его покупателей прилагался. Он был небольшим. Три человека, включая Зину. Смешно, она так хотела получить эти фильмы, что побоялась купить их на подставное лицо.

– Вас все устраивает, Николай Александрович? – спросил нотариус, когда Бедун прочитал текст.

– Не то слово, – усмехнулся он. – Зашибись сделка! Вика сейчас выгребет все, что у меня было в жизни, а я получаю ее честное слово. Я без обид. Я верю, Вика. Это и правда честно. Я рад, что это будет в безопасности. Спасибо, дочка… Тьфу. Прости. Вырвалось.

Мы с Сергеем ехали в его двор, к старому гаражу, в котором Бедун прятал свои сокровища. А я все провожала мысленным взглядом сгорбленную спину старика, убившего единственную женщину своей жизни. Свою главную партнершу, свою любовь. Да, я верила в его любовь. У меня были ее доказательства: кино не соврет. У всех есть выбор. У этих двоих были разные дороги. И одна из них, по которой можно было прийти к общему дому, продолжению общего дела, общим детям, внукам и старости. Да, тогда он имел бы право сказать мне «дочка». Только это не для мамы – такая однообразная и банальная судьба. Ей не нужна была одна дорога. Ей нужны были сразу все. И этот несчастный, вконец одичавший человек дописал финал своей любви в одиночку. Это страшно, но только так и мог поступить тот необузданный любовник, который так жаждал полного обладания, а налетел на стену отчуждения с крохотным окошком жалости – минутным доступом к телу в качестве награды за верность десятилетий.

В этой трагедии убийца не стал моим врагом. Я принимаю безжалостный свод законов любви и страсти. Пусть будет, как будет. Если Бедун доживет до свободы, я не закрою перед ним дверь и выполню все данные сейчас обязательства.

– Ты сказала ему, что похоронила его дочку? – спросил Сергей.

– Нет. Как-то не смогла. Даже не спросила, знал ли он о существовании Дианы. Скажу. Или не надо?

– Скажи, – уверенно ответил Сергей. – Это все, что ты можешь для него сделать, – отдать ему его же прошлое в полном объеме. У него будет много времени для того, чтобы об этом подумать. Как мужчина скажу: одно дело – просто любовница, другое – женщина, которая решила от тебя родить. Неважно, как она потом поступила. Но она однажды решила оставить твое продолжение. Одно такое понимание может дать жизни другой смысл. Я думал о том, почему Анна, спрятав свое материнство, поставив прочерк вместо отца в документах Дианы, затем дала ей фамилию и отчество биологического отца. Никакого риска для нее в том не было. Никто не стал бы искать отца по фамилии и отчеству. Там, куда Диана попала, – один бог – бумажка с прочерком. Даже если бы сам Бедун нашел ее и захотел бы забрать, – это было бы непросто. Но Анна знала, что он не будет искать дочь, даже если узнает о ней. Так какой смысл в этой фамилии? Я понял это, посмотрев их кино. Она подарила всем шанс – узнать правду. Не солгала ни в чем дочери и не оскорбила человека, от которого родила. Пусть он об этом и не узнал, но она оставила память о нем.

Да. Другой смысл. Вот о чем наука трагедий. Они разбивают жизни, чтобы люди находили в обломках ошибок, иллюзий и заблуждений другой смысл своего существования. Никогда не поздно понять, для чего ты рожден, что успел сделать, чем на самом деле обладал и за что пойдешь на казнь.

Мы достали ржавый ключ в тайнике у гаража, вошли в темную затхлость: Бедун давно продал свою старую машину и просто сваливал в это помещение всякий хлам и руины мебели. Нашли в грязном полу под тряпками и досками крышку самодельного погреба. Спустились с фонарем по небольшой шаткой лестнице. И оказались в чистом и строгом закутке – архиве. Там стояли крепкие стеллажи. Все видеоматериалы были упорядочены, расставлены по датам, умело переписаны на современные носители. Оригиналы отдельно. И множество снимков. Фотопробы мамы и Бедуна на разных картинах. Их фотографии вне съемок – на природе, в разных интерьерах. В разном возрасте, в разных позах и настроениях. А одна фотография меня просто ударила током. Мама и Николай Бедун были в маленькой комнате с чистыми деревянными стенами. Он сидел на табуретке у круглого стола, мама – у него на коленях. Она снята в профиль, и под свободным пестрым платьем я отчетливо вижу небольшой животик. Сомнений нет: это Диана. Я посмотрела с обратной стороны. Да, моя сестра появится на свет через пять месяцев после этого свидания, наверное, там, в Сибири.

– Вижу, – кивнул Сергей на мой потрясенный взгляд. – Он создал себе молельню. У него была одна икона. Но он не справился со строптивостью натуры. Будем просить помощь или справимся сами?

– Сами. Не хочу, чтобы это видел кто-то еще.

Мы выносили и укладывали материалы в машину часа два, привезли ко мне и пока оставили в упаковках на полу маленькой гардеробной. Потом разберу сама, найду для всего место, прочитаю эти жизни вдоль и поперек.

Сергей уехал, даже не заглянув поздороваться с Кириллом. Он был грустным и усталым в последнее время. От несвободы он зверел, а свобода сразу стала рвать его на части. А я подумала, что самое время позвонить Зине и забрать то, что есть у нее. Алмаз – это она размечталась. Теперь я найду способ узаконить материалы так, чтобы она не смогла это распространять. Но если пойдет на мирные переговоры, заплачу, сколько смогу.

Зина ответила мне слабым голосом умирающей. Меня это нисколько не насторожило. Ее главное амплуа.

– Вика, меня убили. Умираю. Приезжай скорее. Я сама даже номер не могла набрать.

Такой поворот. Когда человек говорит, что его убили, это значит лишь одно: он жив. Вероятно, Зина имеет в виду какое-то моральное убийство. Скажем, украли кошелек с двумя сотнями рублей.

– Еду, – вздохнула я.

Дверь ее квартиры была открыта. Два мигранта в робах вытаскивали мокрые тряпки, книги, пластиковые мешки с мокрым же содержимым.

– Что здесь случилось? – поинтересовалась я у них.

– Квартиру затопило, – бодро ответил один. – Хозяйка лежит, болеет.

Я прошлепала по лужам до кровати Зины. Выглядела она – страшнее не бывает.

– Как и когда это произошло? – спросила я.

– Вода лилась не меньше суток. Я выпила сильное лекарство от мигрени и крепко спала. Проснулась в потопе. Все испорчено, все пропало.

– Что значит – все? Я видела, как вытаскивают тряпки и испорченные книги, бумаги. Твою квартиру давно надо было почистить. Деньги ты дома не держишь. Бывает.

– Ты не поняла. Я не верю, что это случайно. Меня кто-то хотел убить. Вика, это не ты?

– Идиотка! Вызвать врача? Ты действительно ужасно выглядишь.

– Подожди. Мне нужно, чтобы ты проверила тумбочки, шкафчики на кухне и везде. Там были необходимые лекарства. Таких в «Скорой» не бывает. Это же миллионы рублей. И когда я все это куплю? Посмотри: что-то осталось? Мне этот дворник сказал, что все утонуло, раскисло, пропало.

Я проверила ее запасы. Да, все утонуло. Дворник сказал правду. Я закрыла дверь за рабочими и вернулась к Зине. Она запрокинула голову и надрывно, с хрипом дышала. По лицу растекалась синева. А ведь она умирает. И я знаю, что это. Это дыхательная недостаточность после передоза. Еще немного, и начнется отек легких. И спасти ее может, наверное, лишь доза того, что утонуло сейчас. Впрочем, и укол камфоры может ее вернуть к жизни. А может и не вернуть. Если я никуда сейчас не позвоню. Вот и настал час Зины. Мы вдвоем – убийца моего мужа и я, ее злейший враг. Она потратила годы своей жизни, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. А мне сейчас достаточно взять эту подушку и легонько придушить гадину. И это будет не убийство, а милосердное спасение от мук. Если я просто уйду, она все равно умрет, но дольше и труднее. Самое нелепое для нормального человека – это бросаться с первой помощью к тому, кого ненавидишь.

– Ты не сделаешь этого? – вдруг посмотрели на меня бледно-голубые, почти белые глаза, вылезающие из орбит.

– Нет, – резко ответила я. – Мне слишком противно. Я не стану пачкать о тебя руки. Потом не отмою. Живи.

Я вызвала «Скорую» и сделала Зине массаж грудной клетки. Впустила врачей. На вопрос: «Что с ней?» – ответила:

– Передоз. Ломка. У нее утонули ее колеса.

– Героин?

– Нет. Просто очень сильные препараты от всего. Но килограммами. От одного финлепсина нормальные люди умирают за более короткое время.

– Вы – родственница? Поедете с нами?

– Нет. Я просто мимо проходила. Но скажите, куда повезете, я проконтролирую. Зина, когда тебя откачают, звони. Есть разговор. Если тебя откачают.

Какое мерзкое чувство. Как бездарно встретила я этот час Зины. Я сейчас могла бы заставить сделать ее признание в убийстве Артема на видео. Спасти и отправить в тюрьму. Я могла бы просто досмотреть конец одной поганой жизни, не шевельнув пальцем. И знать, что я каким-то образом отомстила за убитую любовь и спокойное счастье. И самый милосердный вариант – сократить земные конвульсии этого кандидата на место в адском котле.

Я выбрала вариант конформиста, человека в футляре, существа, не способного на поступок. Врачи ее вытащат, и яду в ней хватит еще на много лет. И напрасно думать о чистой совести. Совесть у меня стала бы чище именно в тот момент, когда закончился бы час Зины.

Я ехала очень медленно. Опять мой выбор. Или теплая ночь под боком Кирилла, или честная встреча со своим одиночеством. Разбор полетов. Я, конечно, выбрала второй вариант. Позвонила Кириллу, рассказала о потопе Зины.

– Я тут немного приберу, спасу, что возможно, и выброшу все, что продолжает растекаться. Раз уж я подписалась помочь. Ну и дождусь в Москве звонка из больницы. Переночую у себя. Катя как раз сегодня убирала в квартире. Спи. Я постараюсь приехать утром пораньше.

– Если ты считаешь, что все это нужно делать, то конечно, – удивленно и немного обиженно сказал Кирилл.

А вот одиночество меня никогда и ничем не попрекает.

В квартире, ставшей пустой и нежилой после того, как я увезла портрет и картину, я включила чайник, насыпала в чашку ложек пять очень крепкого растворимого кофе, вернула рукам тепло, а мозгу ясность. И начала судить себя.

Оправдательный приговор я вынесла лишь к утру. Все было верно. Смерть – это не наказание, это, наоборот, уход от страданий и боли. А Зина останется собой – и в котле ада, и в своей квартире, где будет жрать таблетки и придумывать пытки для меня. Так пусть остается на глазах. Она – неиссякаемый источник неведомой мне информации. А я никогда не уничтожаю документы.

Утром по дороге домой я заехала в больницу, куда отвезли Зину. Поговорила с дежурным врачом в отделении.

– Тяжелейшая интоксикация, – сказал он. – Речь действительно шла о жизни и смерти. Такого перегруза у почтенной дамы я еще никогда не видел. Но организм уникально сильный. Справился. Будет жить. С чем вас и поздравляю. Долго держать не можем, завтра забирайте.

– Доедет сама. У меня не настолько сильный организм, чтобы таскать ее. Справится. Вам спасибо.