Читать книгу "Ночная радуга"

Анечка

Мы живем, как калеки. Кажется, только об этом и думала я в следующие дни, которые терпела по своему обыкновению в полной изоляции от внешней среды. С отключенными телефонами и заброшенной электронной почтой. Я – на пике своих осознанных женских желаний и полной возможностью их удовлетворения, и мой прекрасный, неутомимый любовник. И никто нас не видит, никто не мешает. И даже его раны больше не болят. Но теперь он ходит за мной, как нянька. Я почти никогда не болею. Меня обходят вирусы и инфекции, видимо, отпугивает скверный характер. Но я знаю все симптомы тяжких недугов. Отчаяние может вызвать горячку с запредельной температурой. Вина разрывает сердце и блокирует его работу, так что не вздохнуть, не шевельнуться. Тоска слепит глаза, отбивает аппетит и отбирает всю силу рук и ног.

Кирилл меня поил-кормил, ставил градусник. И молчал. Ждал, пока сама расскажу. Но это – нет. Не скажу. Это не имеет ничего общего со словами. Моя жалость и тяжелая, острая боль по малышу, крик которого никто не услышал. Моя горечь из-за того, что у любви случилась такая жертва. И мое сомнение в том, что Артем погиб безвинно. Я по-прежнему горюю по нему, но ненависть к его убийце свернулась и распалась, как догоревший лист.

Да, мы – очень своеобразные калеки. Градусник, прохладительное питье, холодный компресс на лоб, валерьянка на ночь и часы нестерпимых, неутолимых ласк. И наслаждение, перемешанное с отчаянием.

Утром после ночи, которая длилась не меньше недели, мы синхронно вернулись к работе. Кирилл сел просматривать кино с мамой, искать то видео, о котором говорил в интервью. После налета на его квартиру там пропало все – документы и видеоматериалы вместе с компьютером. Но он многое хранил в «облаке». Но точно не помнил, сохранил ли он там то видео.

А я отправилась на поиски натурщицы картины «Анечка». Это оказалось проще простого. О самой акварели я нашла упоминание на одном из сайтов для художников. Там было сказано, что натурщицей Пастухова стала обычная соседская девочка. Снимок картины обнаружился на стене Анны Петровой Вконтакте. Выложила она его год назад. Последняя запись Анны – около полугода назад. Итак, Анна Петрова, Кратово. И звонок Сереже.

– Прости, что пропадала и телефон отключала. Высокая температура. Кирилл еле откачал. Вот такое поручение, Сережа. – Я рассказала ему об Анечке и подарке Пастухова. – Съездишь? Я пока не могу. Но жду очень результата. Картину, снимок из ВК сейчас сброшу. Адрес – где-то рядом с бывшим домом Пастуховых.

Сергей позвонил к ночи.

– Я нашел ее. Не знаю, почему тебе так важно было узнать о ней сейчас, но все оказалось печально. И я уверен в том, что тебе стоит преодолеть свою хандру и придуманные болезни. Давай завтра съездим вместе. Девочка не пошла со мной на контакт. Дело в том, что она калека. Нужен женский такт, чтобы она разговорилась. А я почему-то уверен, что тут все не случайно. И подарок ты этот получила не просто так.

Меня качнуло. Какой-то бред! Калека… Это слово, которое мучает меня столько дней.

– Да, конечно. Ты заедешь за мной утром?

Аня Петрова жила не в частном коттедже, как Пастуховы. У них с матерью обычная двухкомнатная квартира на первом этаже в многоквартирном трехэтажном доме. Сергей позвонил ей по телефону, и к нашему приезду дверь в квартиру была открыта. Девушка сидела в комнате у окна. У того самого: те же ели гладят лапами ее подоконник. Но она сидит в кресле, укрытая от пояса до пола клетчатым пледом. И руки ее тоже под пледом. Лицо… Я узнала бы ее лицо в любой толпе. Оно похудело, осунулось, потеряло детскую округлость. Аня не просто повзрослела. Она как будто перелетела из теплого, радушного лета в суровую и скупую зиму. В светлых, таких же распахнутых глазах отражались не солнце, не безмятежность голубого неба и даже не задумчивые шапки белого снега, которые так красиво лежат сейчас на елях, на подоконнике. В ее глазах – вечная мерзлота, острые осколки разбитого льда. На ее сухих губах, которые трудно представить себе улыбающимися, как будто пепел, – горький пепел разочарования. Я проглотила вязкую слюну паники и смогла подойти поздороваться.

– Аня, меня зовут Виктория. Это я нашла тебя по Интернету. Так получилось, что я теперь владелица твоего прекрасного портрета. Значит, я твоя поклонница. Петр Пастухов был моим другом. Картина – это его посмертный подарок. Я уверена в том, что нам есть о чем поговорить.

– Не знаю, о чем. – Голос у Ани был сухим, как ее губы.

– О тебе. Твоей жизни. Я – литератор. Пишу сценарии. Мне хотелось бы сделать фильм о девушке, которая вдохновила гениального художника.

– Моя жизнь? – Аня посмотрела на меня то ли с вызовом, то ли с болью. – А давайте. Я расскажу, только пусть он уйдет.

Мы с Сергеем не стали обсуждать это требование. Сергей мне сказал, что пошатается по поселку и дождется меня в машине.

– Он тебе не понравился? – спросила я, когда Сергей вышел.

– Нет, почему? Он красивый. Просто я ничего не скажу в присутствии мужчины.

– Ты не любишь мужчин?

– Они – враги. Все. И говорить об этом больше нечего.

Но мы поговорили. Она выпила заваренный мною чай, я нашла на столе не очень свежий магазинный кекс с изюмом и ужаснулась тому, что ничего не купила. Мама Ани днем работает воспитательницей в одном детском саду, ночью – сторожихой в другом. Она выплачивает кредит за операции.

А разговор получился хороший. То, что требовалось для того, чтобы мои раскисшие нервы собрались в крепко сбитую злость.

В машину Сергея я села, когда уже стемнело.

– Давай к какому-то магазину. Ты мог бы сказать мне, что у них нет еды.

– Не большая проблема, сейчас все исправим. Как разговор?

– Отлично. Ненавижу. Потом расскажу.

Часть тринадцатая. Я – не суд

Лот в аукционе

Аня стала известной в тот день, когда «Девушка у окна» Петра Пастухова была выставлена на первом большом вернисаже. Снимки этой работы появились во многих изданиях, ее показывали по телевизору. Журналисты, конечно, узнали, кто позировал художнику. Аню ловили на улице, фотографировали у школы, где она только что получила аттестат, приглашали на телепередачи. Она готовилась поступать на филфак педагогического института, от всех приглашений отбивалась. Но происходящее ее забавляло, казалось веселой игрой. Тогда она и выложила портрет на своей страничке Вконтакте. Особенно поражало то, что даже в Москве, в большой, хмурой и безразличной толпе, кто-то ее обязательно узнавал, на нее показывали пальцем, ей улыбались.

Художника Пастухова девочка знала с детства, любила, очень гордилась тем, что дядя Петя выбрал ее для настоящей картины. В доме Пастуховых она и познакомилась с Ильей. Тот приехал для того, чтобы упросить отца продать ему портрет. Аня знала, что сын дяди Пети коллекционер, и удивилась тому, с какой резкостью дядя Петр ему отказал. Понятно, почему отказал: зачем ему продавать такую хорошую картину? Но дядя Петя сделал это почти враждебно и велел сыну никогда к нему не обращаться с подобными просьбами. А этот сын Илья такой добрый, улыбчивый, ласковый. Во время обеда он рассказывал о своих благотворительных фондах: как они помогают больным детям.

Аня совсем не удивилась, когда Илья пришел к ней домой с предложением поучаствовать в благотворительной акции для помощи этим самым детям. Он сказал, что организует на своем сайте что-то вроде аукциона. Лот – встреча со знаменитостью. В данном случае это натурщица картины «Девушка у окна». От нее потребуется всего несколько часов времени. А победитель аукциона заплатит за это сумму, которой может хватить на чью-то операцию. Ане не пришло в голову ни отказаться, ни посоветоваться с Петром Пастуховым. Она согласилась.

В теплый летний вечер водитель Ильи привез Аню к его роскошному дворцу. Она была в том самом платье, в котором позировала его отцу. Подготовилась так: вымыла светлые волосы ромашкой, от чего они заблестели и затрепетали, как шелк под лампой, и надела туфли на высоком каблуке, которые мама купила ей на выпускной вечер.

Она шла по коридорам с яркими светильниками, по сверкающим полам комнат – и чувствовала себя Золушкой, которую ждет принц, отдавший ради этой встречи целое состояние на помощь несчастным детям. Она шла, и ей приветливо улыбались незнакомые, красиво одетые люди. Через некоторое время они все куда-то исчезнут.

Что было дальше, она могла бы и не рассказывать. Изнасилование грубым скотом, хамом и быдлом. Она знала о нем только то, что его зовут Григорием. Так он представился. И на ее крики никто не прибежал, и даже многочисленная прислуга куда-то подевалась. А хозяина Илью Пастухова Аня в тот вечер вообще не видела. Лишь когда Григорий перестал ее терзать и ушел, она, полумертвая от стыда и боли, сумела выйти в коридор. Пошла, качаясь на своих первых высоких каблуках, придерживая разорванное платье, известное многим по такой прекрасной картине.

Они с мамой проплакали всю ночь, весь следующий день. Думать о чем-то могла только мама. И она сказала:

– Кто они и кто мы, дочка? Этот негодяй заплатил за тебя деньги, которых хватит на чью-то операцию, – так ты сказала. Это очень большие деньги. Значит, непростой он человек. Ты даже не знаешь его фамилии. Да и имя может быть другое. Ничего, кроме большого позора, не выйдет для нас, если мы пойдем в полицию. Ты пойми: у нас никакой защиты. Очень страшно нам связываться с такими людьми.

Конечно, она была права, Анина мама. Только она не могла предположить, что они уже связаны с этими скотами – Ильей Пастуховым и его клиентом. Что это не та публика, которая умеет останавливаться в своих развлечениях и грязных фантазиях.

Прошло какое-то время, в течение которого Аня не выходила из дома, никому не звонила, не писала, они с мамой даже дома, вдвоем, говорили шепотом. А когда она, наконец, появилась на улице, ее схватили два человека и повезли в незнакомое место, где ее встретил с наглой и похабной ухмылкой тот же «принц» Григорий. На этот раз ее привезли для разговора. Точнее, для договора. Он хотел продолжения связи. И предложил такой ее формат. Ролевую игру. Он остается насильником. Она – рабыней и жертвой. Ее будут хватать на улице и везти к нему. Он будет ее насиловать, она должна сопротивляться, за это он обещал хороший гонорар. И, конечно, все добровольно. Никому не жаловаться, не сообщать. И чтобы мать ее не искала, когда она будет пропадать. Платить он ей будет регулярно. Назвал крупную сумму.

По этим условиям опытному человеку было бы сразу понятно: извращенец женат и, скорее всего, занимает видное место в обществе. Если бы Аня с мамой попытались что-то о нем узнать… Если бы им было с кем посоветоваться… Да нет, вряд ли победили бы и избежали последствий. Но они не решились обратиться даже к Петру Пастухову. Именно к нему Аня ни за что бы с такой историей не пришла.

Аня просто сказала Григорию:

– Нет. Ни за что. Лучше умру.

Эти слова, как факел, подожгли адскую смесь больных и проспиртованных мозгов человека, который привык считать себя хозяином жизни и венцом творенья. Он долго требовал ее согласия, торговался, угрожал. Потом пропал. Аня боялась поверить в то, что кошмар закончился. Но кошмар еще и не начинался.

В тот вечер Аня бежала от станции домой после консультации по английскому языку. Ее схватили, потащили в машину. Она даже не поняла, это был один человек или несколько. У машины человек с повязкой на лице сильно ударил ее, Аня потеряла сознание. Очнулась в лесу, на поляне, рядом с широким пнем. Мужчина с повязкой на лице положил ее на живот, ее руки протянул через пень, приклеил сильным скотчем. Рядом лежал топор. Он задал ей один вопрос:

– Ты согласна с условиями Григория?

– Нет, – ответила Аня.

Этот вопрос звучал двадцать раз. После каждого ее «нет» он рубил один палец – сначала на руках, затем на ногах. Когда Аня теряла сознание от боли, он тряс ее, бил по щекам, давал нюхать нашатырь. Последнее, что она помнит: он хрипит что-то нечленораздельное, больше не задает вопросов и рубит топором ее кисти и запястья…

– Ты его узнала? – спросила я Аню.

– Я уверена, что это был Григорий. Но голос был как будто измененным.

Как она оказалась на обочине проезжей части, Аня не помнит. Рядом с ней лежала коробка с ее пальцами. Ее отвезли в больницу, какой-то отчаянный хирург взялся все пришивать. Что-то получилось, что-то нет. Правая кисть не прижилась. С ногами все до сих пор под большим вопросом. Мать рассказала полиции всю историю. Но история всем показалась неправдоподобной. Илью Пастухова вызывали, потребовали объяснения по поводу аукциона и Григория, выигравшего лот.

– Это уважаемый бизнесмен из Сибири, который сразу потребовал сохранить его инкогнито. Я даже сам не знаю его фамилии, – заявил Пастухов. – Но я клянусь своим добрым именем, что посадил его лично в самолет. Потом он мне звонил не раз. И точно вам скажу, что в тот день, когда на девочку напали, Григорий звонил мне из Парижа.

И все. В рамках дела якобы искали неизвестных бандитов. Улик и свидетелей не обнаружили. Чудовищное преступление осталось нераскрытым. А версия Ани и ее мамы даже не была озвучена. Остался лишь портрет юности, прелестной, цветущей и благоухающей. Натура скорчилась от увечий, боли и горя под старым клетчатым пледом.

– Ты понимаешь, Сережа, что это был точно он, этот Григорий? – спросила я после того, как, наконец, набралась сил рассказать эту историю.

– Не уверен, – задумчиво проговорил Сергей. – Для этого нужно быть совсем безумным. Это связано, конечно, с ним, но, скорее всего, он нанял отморозков.

– А я уверена, что сам. Два момента. Она ему сказала: «Лучше умру». И он заставил ее жалеть о том, что она не умерла. И так долго растягивал мучения. Исполнитель бы этого не делал. Это раз. И нечленораздельное бормотание, когда он рубил ей руки и ноги. Исполнители не впадают в такой экстаз. Это два.

Видео Кирилла

Самые веские, окончательные и кровавые мотивы для того, чтобы сожрать друг друга, есть у пауков в банке. Они знают друг о друге все. Банка – это их мир, и каждый в банке хочет быть главным пауком. Им кажется, что уничтожение конкурентов и свидетелей – это путь к абсолютной власти над банкой. На самом деле чем меньше количество пауков, тем ярче мишени. Примерно так я видела теперь ситуацию с убийством Пастухова и покушением на Кирилла. Это дела тех, кто был в связке с Пастуховым. Но он, к сожалению, личность очень многогранная. Калейдоскоп подлостей: от финансовых махинаций, от грабежа под названием «благотворительность» до сексуальных преступлений, насилий и торговли людьми. Первое серьезнее, масштабнее, внушительнее, но только в том случае, когда речь идет уже о доведении до скамьи подсудимых схваченных за руки подельников. Но это случай крайне редкий. А до скамьи воровство и коррупция прекрасно существуют под именем «бизнес». И все по умолчанию принимают и уважают «бизнесменов», потому что это как раз и есть круг из банки. Высшее общество. Они смотрят друг на друга и видят собственное отражение в зеркале. Сдавать, убивать друг друга за дело общего грабежа – просто нелепо. Если это происходит, то по общей договоренности, с какой-то скрытой целью, и это всегда спектакль. Потому я отметаю ниточки Земцова. А вот сексуальные преступления, увечье невинной девочки, грязные, ущербные тайны – это большой повод. Серьезный мотив. На этом сгорали судьбы на самых прочных, золотых фундаментах. Потому что именно такой сладкой возможности ждут конкуренты из банки: это наверняка крах репутации. А у пауков она есть, они за нее борются. В почете только воровство, и как раз потому, что оно укрепляет фантом – семью. Его «облагородили». Самых доверенных свидетелей «морального падения» убирают.

– Надо искать Григория, – сказала я Сергею. – Любые расходы, привлечение всех людей, которые когда-либо работали у Пастухова, сотрудничали с ним… Я возьму большой кредит под свое наследство. Мы с этим справимся. Мне кажется, что убийца где-то недалеко. Почти уверена, что на виду. Илюша не водил знакомства абы с кем: он в этом смысле был сноб. Как все князи из грязи. Дом, в котором Григорий принимал Аню, по расстоянию – Подмосковье. Вел он себя там как хозяин. Байки Пастухова насчет Сибири и Парижа лишь убеждают меня в этом: Илья не сказал ни слова правды за жизнь. Это принцип.

– Можно вопрос? – перебил меня Сергей. – Как понять твой энтузиазм? У нас мало своих проблем? Почему мы сейчас все бросим и будем заниматься поисками обидчика Ани? Ты просто хочешь мести одному подонку? Так пожалела девочку?

– Впервые ты меня настолько не понял. Да, я хочу мести этому подонку. И для меня он сейчас олицетворение подонства. Я вижу в нем всех садистов и насильников, казни которым я бы хотела. Но это так, личная прихоть. На самом деле этот человек убил Пастухова. То ли как свидетеля, то ли чего-то не поделили, то ли Пастухов его шантажировал. Все совпадает по времени. Картина Петра, знакомство Ильи с Аней, аукцион, расправа, следствие, ложное свидетельство, сокрытие истины. И это хорошо, что он его убил. Но тот, кто убил Пастухова, заказал покушение на Кирилла. какой-то намек услышал в его интервью. Кирилл и сам не знает, что именно. И он где-то рядом. Вот мы и вернулись в наше дело. Да, и самое главное. Только этот портрет прислал мне Петр Пастухов. Все остальные работы сгорели в доме вместе с ним. Такое он принял решение – не оставлять о себе памяти. А эту картину он прислал мне. Это письмо, Сережа. Он знал, что я буду искать изображенную на портрете девочку.

– Лихо. Даже я никогда в такой категоричной форме не подавал свои смутные подозрения. Но во всем этом что-то есть, конечно. И это важно в виду того, что ничего другого у нас нет. По коням, как говорит Слава Земцов. И пора, наконец, разобраться с видео Кирилла.

– Да, он что-то нашел. Поехали к нам.

Кирилл выглядел расстроенным.

– Какая-то ерунда, ребята. Тут что-то не так. Я, видимо, запустил ложную интригу. Говорил по памяти. Сейчас пересмотрел. Там у них был просто дешевый маскарад с элементами жалкой порнухи. Полная самодеятельность. По делу: узнал я точно только комнаты в доме Пастухова.

– А кто снимал? – спросил Сергей.

– Мой приятель. Пастухов его нанял для этой цели: приятель так понял, что ему нужен был компромат на всех подряд и на всякий случай. Но ради такой фигни людей не расстреливают на улице. Я, честно, в унынии. У меня нет других предположений.

– А где сейчас этот твой приятель? На него можно выйти?

– Нет, к сожалению. Он погиб в автокатастрофе полгода назад.

– Печально, – сказал Сережа. – Как звали?

– Никита Кузнецов.

– Давайте все же посмотрим, – сказала я.

Интересно. Может, маскарад, может, и нет. Кирилл так сказал, наверное, потому что в непристойных позах запечатлены и люди в форме. Вот прямо так, не раздеваясь, – в кителе полковника, в штанах с лампасами генерала. Лица не очень четко, занимаются черт-те чем, конечно. Веселье…

– Тьфу! – сплюнул Сергей. – Козлы и козлихи.

– Много людей на этих вечеринках собирал Пастухов, – заметила я. – Все ведут себя так, как будто часто бывают здесь. Смотрите, как уверенно они достают из шкафчиков бутылки и рюмки, как входят и выходят: они очень хорошо ориентируются в доме. Я там была. Это очень запутанная и замороченная архитектура. Изыск в том, что все не на тех местах. Ты ищешь окно, а там – дверь. Стоит шкаф, откроешь его – это выход в коридор. Это нужно показывать. Кого-то узнаем. Для начала покажу Ане.

– А я бы в первую очередь показал следователю. Ты так раскомандовалась парадом, Вика, что забыла о том, что есть у нас командир. И без него мы – шайка любителей.

Профессионала в деле мы увидели к вечеру следующего дня. Я получила огромное удовольствие, наблюдая за бесстрастным и сосредоточенным выражением лица Земцова. С таким выражением читают протоколы допросов и задержаний, рассматривают снимки трупов в морге, слушают доклады о преступности. А этот симпатичный молодой мужчина смотрит сейчас что-то вроде оргий.

– Маскарад, говорите, гражданин оператор? – посмотрел он на Кирилла с насмешкой. – Вот этим определением вы и тогда сбили меня с толку. Когда я вас опрашивал по следам налета в клинике. Я подумал, вам виднее. Вы знаток постановки. А я вот с этим клоуном в генеральских штанах под голым волосатым задом сегодня сидел на одном совещании. Перед этим обменялись рукопожатием. И полковника, которому генерал делает минет, тоже неплохо знаю. Параллельные структуры. С этим можно начинать работать.

– Какая прелесть! – восхитился Сергей. – Ничто человеческое им не чуждо. Несмотря на холодную голову и чистые ноги, я, правда, все время путаюсь в этих уставных перечислениях частей тела.

– Там главное – горячее сердце, Сережа, – уточнила я. – Что мы в этом кино и наблюдаем.

– Попрошу без пошлости, – строго, как учитель на уроке, сказал Земцов.

– Да куда нам! – безнадежно махнула я рукой. – А у меня есть серьезное заявление. Верните последний ролик, прокрутите, пожалуйста, назад. Вот. Стоп. Этот мужчина, которого видим со спины: он поднимает бутылку правой рукой, – его опознала Аня Петрова. Это Григорий. Она узнала его по отсутствию одной фаланги на среднем пальце.

– Отлично. Правда, никто и не сомневался, что Григорий был вхож к Пастухову. Осталось лишь вычислить, кто это. Что еще дает нам свидетельство Ани? – спросил Земцов.

– Не знаю. Почему-то поразил этот обрубленный палец. Ее палач рубил ей пальцы. Если это Григорий – в чем я не сомневаюсь, – то в его представлении это может быть самой страшной пыткой. Допустим, он это пережил в детстве, и это было его главной болью.

– Мысль очень тонкая и любопытная, – скучно поддержал Земцов. – Но даже если Аня точно скажет: нападавший был без пальца, – мы ничего не докажем. Время упущено, нет улик, орудия преступления. Девочка была в тяжелом состоянии: могло показаться.

– О чем вы? О том, что у нас нет шанса найти преступника?

– О том, что наверняка мы докажем это в одном случае: его чистосердечное признание. А это из области фантастики.

– Тут я бы не зарекался, – оживленно заметил Сергей. – Есть способы.

– Сразу скажу: никаких твоих способов. Никто не будет тебя опять вытаскивать из клетки. Думаем. – Земцов встал, давая понять, что наше время истекло.

– Кроме способов Сережи Кольцова теоретически существуют и другие. Более мягкие. – Это я сказала главным образом себе.

Кирилл посмотрел на меня с беспокойством, Сергей и Земцов – с живым интересом.

Какое счастье: я никому ничего не должна. Я не обязана быть законопослушной, милосердной и справедливой. Я – не частный детектив, не папа римский и не суд. Я свободный человек, который позволяет себе маленькие женские слабости, когда захочет и в любом объеме. Но об этом не в таком составе. Мужчины. При всем их уме, храбрости и обаянии в голове у каждого квадратный ящик для мыслей, как для казенных бумаг.