Читать книгу "Ночная радуга"

Часть пятнадцатая. Путь к себе

Ошибки дилетанта

Два дня я переживала свой подвиг. Смывала с себя его последствия. Рассматривала на просвет каждую секунду, каждый жест, каждое слово. Состояние было таким, как будто у козла все получилось. Как будто меня колотили дубинками, топили в ванне, давили сапогами. И насиловали всеми предметами.

Потрясенный Кирилл взял неделю отгулов и обращался со мной, как с хрустальной или буйно помешанной.

– Не надо, – раздраженно оттолкнула я его руку с рюмкой, пахнущей валерьянкой. – Прекрати меня усыплять. Я не болею. Я догораю. Мне нужно изжить этот адский огонь бешенства. У меня все в порядке. По плану.

– Ты уверена в том, что без твоего тела не получилось бы закрыть амбразуру преступности?

– Уверена. И вот что я тебе скажу. Если бы все хотели, как я, узнать правду, они бы узнавали ее.

– Жалко, что ты не юрист. Хорошая тема диссертации: «Опасная бритва как стимул искренних отношений сторон в следствии».

– Речь об оперативной необходимости, кажется, так это называется, – запальчиво ответила я. – И я не следствие. И, к счастью, никогда не буду юристом. Мне вовсе не хочется вникать ни в законы, ни в технику безопасности на крови. Я была просто жертвой. Я в этой шкуре добивалась правды. У них так не получится.

– Я посмотрел твое видео, – задумчиво сказал Кирилл. – Хорошая камера… Сергей поделился шпионскими штучками? Отличный он провокатор. Ведет тебя к самым невероятным решениям, сам участвует как зритель. А заказчик – ты.

– И как тебе это показалось? Дикий кошмар? Мне страшно посмотреть. Никакой Зины не нужно, чтобы опозорить меня на всю жизнь. Потом, когда Григорьева посадят, мы будем все это сжигать под музыку.

– Как показалось… Я скажу. Как оператор. Я не пожалел бы нескольких лет жизни для того, чтобы снять такой восхитительный эротический триллер. Нужно быть дилетантом, чтобы сделать это из сумки за несколько часов. И, разумеется, нужно быть уникальной исполнительницей – воплощением ненависти, мести и соблазна. Мы точно не будем это сжигать. Вика, вернись. Стань хоть капельку нормальной. Поешь, поспи. Я боюсь до тебя дотронуться: меня бьет током. Ты сделала больше, чем могла. Давай ждать результатов.

Этот призыв помог. Получилось и поесть, и поспать. И когда Кирилл лег рядом, его не убило током.

А потом начался разбор полетов. Профессионально беспощадный и позорный для меня. Земцов оказал уважение и приехал с Сергеем к нам домой.

– Прежде всего, – сказал он торжественно, – я должен поблагодарить вас, Виктория, за поимку достаточно опасного преступника. С другой стороны, я обязан вас предупредить о недопустимости таких методов. В данном случае чудом не случилось никакой беды. Вы уцелели, и ваша жертва не пострадала серьезно. Более того, он не собирается писать заявление, поскольку сам инициировал столь пикантную ситуацию.

– Вячеслав, давайте пропустим торжественную часть, я вас умоляю. Расскажите, что у вас. Он все подтвердил? Аня вам сказала, что она помнит?

– Да. Аня рассказала, в какие моменты она отчетливо слышала эти выражения своего мучителя: «япона мать», «ну, вот, киска, а ты боялась», «киска, ко мне». Он говорил это, когда бил ее по щекам, чтобы она не теряла сознание от боли. И нога его с задранной штаниной и варикозной вздутой веной была перед ее глазами. Она описывала форму и размер, я по ее словам сделал рисунок. Все сошлось. Телефон со снимками мы нашли во время обыска. Супруга достаточно невозмутимо нам его выдала и расписалась в акте. В его галерее оказалась не только Аня. Мы нашли там и других избитых девушек. Это проверяем.

– Может, он их убил, как Пастухова?

– Насчет Пастухова. Григорьев его не убивал. Вы так его напугали, что он не сразу отказался от своего признания. Он был уверен, что вы действовали по согласованию с полицией, что он уже назначен на роль убийцы. Пытался «сотрудничать». Но путался в деталях. И главное. Отпечатки пальцев и кровь убийцы на мече принадлежат не ему. То же самое с нападением на Кирилла. Он плохо себе представлял, кто это. Тут вышел небольшой пережим, Виктория. Что для первого опыта простительно.

– Первого и последнего, – мрачно сказал Кирилл. – Надо отвадить ее навсегда от таких идей.

– Вика, не слушай их. Все было здорово. Ты лучшая, – вмешался горячо Сергей. – Ты сама говорила, что тебе плевать, кто убил Пастухова. Зато обидчик Ани сейчас получит свое. И все благодаря тебе. Ты жизнью, можно сказать, рисковала, пока они все сидели в тепле и чай пили. Я в это время мерз во дворе на шухере. И никакого спасибо.

– Неправда, – Земцов поднялся и пожал мне руку. – Я именно поблагодарить приехал. Дело на днях будет передано в суд. С остальным разберемся.

– Кто так казенно благодарит? – махнул Сергей рукой. – И Кирилл ее сейчас запилит.

Я сидела, оглушенная, после того, как они уехали. Кирилл не собирался меня пилить. Он смотрел с жалостью.

– Ты расстроена?

– Я в отчаянии. Как ни крути, но я заставила сознаться в убийстве невиновного в этом человека. Он, конечно, скот, но он не убивал. И киллеров к тебе не посылал. И это я, которая подписала столько возмущенных петиций по поводу произвола в наших судах.

– Вика, ты же недавно объясняла, какая пропасть между тобой и теми, кто обязан во всем разбираться. Ты совершила невозможное: изувер признался в преступлении. А убийство – это слишком тяжелая и подробная история, в ней должны разбираться профессионалы. Я не могу видеть твое отчаяние. Не знаю, как тебя утешить. Погоди. Где у тебя телефон Ани? Я хочу ей сказать, что все получилось, что дело передают в суд.

Он вышел в другую комнату, поговорил о чем-то с Аней. Вернулся и передал мне трубку.

– Вика, – рыдала Аня. – Я не знаю, что мне сделать и как тебя благодарить. Я готова умереть за тебя. Я думала, на свете есть один хороший человек – дядя Петя. Ему было плохо с сердцем, когда он узнал, что со мной сотворили. Он давал маме деньги и плакал. А потом сжег себя. Ты появилась, когда у меня не осталось ни одной надежды. Ни на что. Ты понимаешь, Вика? Почему ты молчишь?

– Я плачу. Ты меня захвалила, Анечка. Ты узнаешь, что на свете есть много хороших людей. Все будет хорошо.

Убийство без убийцы

Мне снилась узкая река без начала и конца. По ее берегам стояли высокие дома какой-то неведомой архитектуры. Над самой водой склонялись экзотические цветы. Вверху было ярко-голубое небо в клубах облаков. И одна маленькая лодка плыла по серой, волнующейся воде. Я сначала увидела сильные руки человека, который держал весла. У него были длинные пальцы. Потом мне открылись его печальные плечи. И вдруг солнце осветило его голову. Красивую, благородную голову с серебряными волосами. Он смотрел только вперед, не на меня. Но мое сердце сжалось и заскулило, таким пронзительным было прощание этого человека со мной.

Я вскочила, услышала собственный стон и только потом проснулась. Бросилась в другую комнату, схватила телефон.

– Простите, Александр Васильевич, что звоню среди ночи. Просто некогда ждать утра.

– Все нормально, Вика, – ответил Масленников. – Я работаю.

– Скажите, вы же делали экспертизу по самоубийству Пастуховых? Их тела в морге? Земцов сказал, что ищут родственников.

– Да, конечно. Это на самом деле самоубийство. Большая доза снотворного, следов посторонних в доме не обнаружено. Самоподжог.

– По их телам можно определить группу крови, ДНК?

– Конечно. Они умерли от отравления угарным газом. Тела обгорели, но это не пепел. А в чем проблема, Вика?

– Да господи боже мой! Возьмите же этот пастуховский меч. Сравните следы! И позвоните мне. Пока у меня сердце не разорвалось.

Масленников позвонил мне утром. Прошло столько часов, а я за все время не пошевелилась. Кажется, и не дышала. Да. Все так и есть. Я сделала это. Я узнала, кто убил Илью Пастухова. Вот и продолжайте не верить в потустороннюю связь душ. Петр Пастухов рассказал мне оттуда, как он искупил грех собственной жалости. Он спас от сиротства и пустил в мир чудовище, которое принесло много бед и страданий. Петр был окончательно наказан и уничтожен видом растоптанного ангела, которого воспела его кисть. Он был бессилен исправить последствия. Но он убрал причину. Отправил мне портрет Ани, похоронил убитого сына и поплыл по реке справедливости держать ответ.

Я затопила свой кукольный дом слезами. Я хотела пробиться в тот ад, где горит сейчас гениальный художник и дорогой мой человек, чтобы разделить его боль. Чтобы потушить там костер. Чтобы доказать перед небом, что он был прав. А мое горе в том, что никто не вернется. Мне все стали вдруг не нужны. Мешал Кирилл, раздражал Сергей. И вдруг страшно оскалилось одиночество. Тут и приехал Карлос. Не знаю, может, Кирилл ему позвонил.

– Я знал, что в выпавших на твою долю испытаниях будет этот час, когда все или почти все позади, а впереди не видно ничего. Вот потому я позаботился, чтобы этот момент был защищен хотя бы такими стенами. Ты хотела прожить без родства, а оно тебя настигло. Ты позволила себе кого-то пожалеть, а они ушли за пределы жизни. Ты искала убийц, а нашла двух несчастных: один сошел с ума от любви и зарезал твою мать, другой убил пасынка-негодяя и казнил себя огнем. Жизнь более жестока, чем смерть, потому что у нее открытые глаза. Давай подумаем о том, чем я могу тебе помочь.

– Да ничем. Кому вообще можно помочь, Карлос?

– Хорошо. Я неправильно поставил вопрос. Чем тебя можно отвлечь, порадовать? Не отвечай. Знаю ответ. Просто я думал об этом, когда ехал к тебе. Твоя мать была так прекрасна, что я подарил ей один из самых дорогих алмазов земли. Ты достойна множества сокровищ мира. Но они недостойны тебя. Беда нас, обычных мужчин, в том, что мы не можем тебе дать того, чего ты достойна. Это свобода. Свобода любить и ненавидеть, свобода брать и отказываться, свобода быть вот такой несчастной, как ты сейчас себе позволяешь. Ты прогнала всех. Я тоже уйду. Но знай: я постараюсь тебе помешать. Переплыви одна свои горести, и будет тот берег, на котором тебя встретит радость.

И они сделали это. Они все ушли. Кирилл даже не попрощался. А я поплыла. Нет, не к берегу. Мне не нужна пока радость. Мне бы не утонуть. Выплыву, значит, жизнь того стоит.

Возвращение

В моих днях не было времени. Но вдруг появились события. Земцов арестовал заказчика нападения на Кирилла. Он же заказчик убийства его друга-оператора, который хранил видео из пастуховского клуба уродов. Им оказался полковник Семенов, тот самый, которого так пикантно обслуживал генерал. Гром грянул. Тайное стало явным. Масленников мне немного объяснил клинику этих бойцов невидимого фронта. Они так втянулись в физические истязания людей, которые попадают в их лапы, что это напрочь сбило все человеческие и сексуальные ориентиры. Не секрет, что заключенных пытают и унижают по половым признакам. В результате сами палачи влюбляются в насилие. Нормальные отношения и нормальные чувства их больше не возбуждают. Вот они и употребляют друг друга. Такая любовь. А карьера нужна пуще жизни. Но пастуховский компромат оказывается в третьих руках. Обычное решение – убить, украсть.

Николай Бедун получил восемнадцать лет общего режима. Я приехала на оглашение приговора. Получила возможность попрощаться.

– Чем же все-таки вас так обидела мама?

– Она сказала: «Ты – пьяное ничтожество. Правильно я сделала, что убила твоего ребенка». Раньше она мне говорила, что случился выкидыш.

– И то и другое было ложью. Мама оставила девочку, назвала Дианой. Но отказалась от нее. Всю жизнь следила, посылала деньги. Диана умерла недавно от несчастного случая. Я похоронила ее вместе с мамой.

– Несчастные мы все люди, – сдавленно сказал Николай.

– Возвращайтесь. Пишите мне. Жизнь не кончилась. Я не желаю вам зла. Вы еще увидите настоящий фильм – вы и мама в главной роли.

Аня Петрова поехала в Израиль на лечение и новые операции.

Сережа Кольцов, занимаясь одним из своих дел, попал в жестокую перестрелку, был ранен. Мне позвонила Лиля, и я примчалась в больницу. Сережа лежал бледный и перевязанный. Томно взмахнул ресницами в сторону пакета с мандаринами.

– Тебе сказал хирург, что я буду жить?

– Отлично будешь жить. У тебя даже важные органы не задеты.

– Ты не разочарована случайно? Я к тому, что в одном твоем сценарии увидел такой эпиграф: «В настоящей трагедии погибает не герой. Погибает хор». Ты же мнишь себя героиней настоящей трагедии. На кого ни посмотришь – того нет.

– Юмор у тебя по-прежнему безобразный, но в нем что-то есть. Да, было очень похоже на то, что мне нельзя смотреть на людей. Они были живыми до моего взгляда. А теперь стольких нет. Так что поправляйся. Помоги победить настоящую трагедию. Если я тебе не надоела.

– Самое печальное, что нет. Лилька надоела, работает сегодня последний день. А ты – при всем моем желании… Нет. Ты впустила обратно Кирилла?

– Он ушел по-английски. Я его не прогоняла, обратно он не просился.

– Открою секрет. Твой добрый дядюшка Карлос нам обоим сказал, чтобы оставили тебя в покое. Мы даже не поняли, это ты его просила или он сам такой умный.

– Сам. Но это неважно. Мне нужно было побыть одной. Возвращайтесь. Кириллу я позвоню.

И я вернулась к себе. Вот моя жизнь – боль, радость, счастье и горе в одной секунде, в капле воздуха и блеске воды. Отражения многих лиц в лучах света, сладость разных голосов в тихих мелодиях.

Кирилл вернулся. Я встретила его другой: я не старалась быть вместе с ним. Я опять была одна, но с открытой обнаженной душой. Я, как до жизни с ним, опять забыла про халаты и ночные рубашки. Я спала днем, а работала и думала ночью. И так удивлялась, так сладко замирала, встретив его объятия.

Мы вместе встретили Новый год. Это всегда возвращение из путешествия по старому году.

– Ты мне нужен, – сказала я.

– Я без тебя не могу жить, – ответил он.

А ровно в двенадцать позвонил Карлос. Он сказал:

– Ты помнишь мою мечту? Она жива.

Вот так. И мы живы, и мечта Карлоса жива. Стало быть, трагедия потерпела поражение. Утром следующего года я вдруг рассмотрела между ресницами Кирилла свою радость. Вот и берег.

Ася остановилась, воткнула лыжные палки в снег и попыталась оттянуть рукав куртки, чтобы посмотреть на часы. Напрасный труд – перчатка задубела на морозе и не хотела гнуться. Поискала глазами солнце. Вон оно – белое, едва заметное на таком же белом небосводе, уже почти касается веток деревьев. Еще немного, и короткий зимний день перетечет в ночь. И тогда станет еще тяжелее. Правда, есть фонарики, но вряд ли Стас согласится ими воспользоваться – свет может выдать их местонахождение тому, кто идет по пятам. Или не идет? Ася обернулась, поглядела по сторонам. Кроме Стаса, чья спина маячит довольно далеко впереди, – никого. И почему она согласилась на эту авантюру? Ведь сразу поняла, что это не для нее! Сорок километров! Если посчитать дорогу на работу и обратно и прибавить походы по магазинам, столько она проходит за неделю.

Не останавливаясь, Стас оглянулся, недовольно махнул рукой, и Ася, сунув руки в петли палок, пустилась вдогонку.

– Ну ты чего? – спросил Стас, когда Ася с ним поравнялась. – Привала еще никто не объявлял. Сейчас спустимся, – он указал палкой на довольно крутой склон, – дальше будет распадок. Там накатанное место – можно и в темноте топать. Пройдем его, и останется всего ничего, километров тридцать.

– Как тридцать? – Асин голос предательски дрогнул. – А сколько мы уже прошли?

– Какая разница? И не вздумай реветь! – возмутился Стас, но навигатор достал и, шевеля губами, стал подсчитывать: – Восемнадцать километров за три с половиной часа. Очень даже неплохо. Но расслабляться рано.

– Значит, осталось двадцать два километра? – пытаясь справиться с отчаянием, спросила Ася.

– Да нет же, нет! – Стас поморщился от такой беспросветной бестолковости спутницы. – Я же сказал, после того, как мы пройдем распадок, останется тридцать километров, вернее, двадцать девять с чем-то.

– Но ты же говорил…

– У нас на хвосте специально обученные люди. Они ждут, что мы пойдем по самой короткой дороге. А мы, вопреки их ожиданиям, сделали крюк, и теперь у нас гораздо больше шансов уйти от преследования. Неужели это не понятно? – он уже почти кричал, и от этого крика, эхом разносящегося по притихшему сосняку, у Аси разболелась голова.

– Если бы ты заранее сказал…

– И что тогда? Что бы изменилось?

– Я не знаю… Голова болит… Сильно…

– Это от избытка свежего воздуха, – он уже взял себя в руки и даже попытался изобразить подобие сочувствия. – Ничего, еще часик – и устроим привал. Давай соберись! Я пойду не слишком быстро, а ты – за мной, делай как я. – И Стас двинулся вниз по склону.

Спускаться по глубокому снегу было непросто, и скоро у Аси заныли лодыжки. Зато, сконцентрировавшись на том, чтобы не упасть, она забыла о головной боли.

Ночь застала их в распадке, на узкой тропе, зажатой между двумя холмами, поросшими карабкающимися вверх соснами. Сначала в темноте растворились верхушки деревьев, а вскоре стало вообще ничего не видно, кроме эмблемы фирмы-производителя из светоотражающего материала на спине у Стаса – буквы «М» в тройном кольце.

«Как мишень», – сказал он, впервые примеряя костюм, но в целом снаряжением остался доволен. Костюмы и правда были замечательные. Легкие, практически невесомые, они защищали от холода и ветра. Производители гарантировали, что в них можно ночевать на снегу при температуре до тридцати градусов ниже нуля. И хотя Стас обещал, что спать под открытым небом они не будут, Ася уже успела убедиться, что безоглядно верить его словам не стоит.

Буква «М» впереди застыла. «Неужели привал?» – подумала Ася, чувствуя, что еще немного, и она усядется прямо на снег, причем так основательно, что сдвинуть ее с места сможет разве что бульдозер.

– Есть два варианта: устроиться на ночлег прямо здесь, – сказал Стас, – или добраться-таки до деревни. Тут совсем недалеко, не больше пары километров.

– Здесь, здесь! – энергично закивала Ася, и откуда только силы взялись.

– Здесь, здесь! – передразнил ее Стас. – Здесь придется грызть галеты из армейского пайка с чаем, не факт, что горячим. А в деревне может перепасть что-нибудь повкуснее. И спать у растопленной печки лучше, чем на снегу, пусть даже в фирменных костюмах. Синоптики, конечно, обещали, что температура ниже тридцати не опустится, но сама знаешь – они никакой ответственности за свои прогнозы не несут.

Асе абсолютно не хотелось есть. И к теплой печке не хотелось. Из всех желаний осталось только одно: упасть в сугроб, свернуться калачиком и уснуть. А еще лучше – предварительно отстегнуть голову, чтобы хоть ненадолго избавиться от вновь давшей о себе знать головной боли. Но Стас, похоже, твердо решил устроиться на ночлег в деревне и вникать в Асины желания не собирался.

– Пошли! – скомандовал он тоном, пресекающим любые попытки возражения.

«Пара километров – это примерно три тысячи шагов, – прикинула Ася, – то есть семьсот пятьдесят раз по четыре шага». Она машинально стала считать шаги: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Как в школе на физкультуре, единственном предмете, по которому у нее всегда была тройка. Перед самым выпуском физрук Борис Васильевич пожалел неспортивную отличницу и пообещал закрыть глаза и нарисовать четверку, если Ася пробежит кросс. Всего один километр. Не на время, главное – благополучно добраться до конца дистанции. Ася морально готовилась к испытанию несколько дней и теоретически готова была пробежать не один километр, а марафонскую дистанцию – 40 с лишним. «Подумаешь, – уговаривала она себя, – всего четыре круга!» Но к концу второго круга закололо в боку, к концу третьего потемнело в глазах. До финиша она добралась, опираясь на плечо Стаса, который вместе с Ритой пришел поддержать одноклассницу. Рита! Это для нее предназначался Асин костюм с фосфоресцирующей буквой «М» на спине…

Тропа сделала поворот, огибая раскидистый дуб, и впереди путеводными звездами замерцали огни деревни. Ася вдруг почувствовала прилив сил; очевидно, что-то подобное испытывает до предела измотанная дальней дорогой лошадь, почувствовав запах родного стойла. Ноги задвигались быстрее. Раз-два-три-четыре, раз-два… Боковым зрением она заметила справа огонек. Что это? Неужели их догнали? Неужели расчеты подвели Стаса и весь этот бесконечный мучительный путь оказался напрасным? Ася остановилась и неуклюже поправила перчаткой выбившиеся из-под шапочки волосы. Свет мелькнул снова, и она успокоилась: он был слабым, теплым и живым, не похожим на мертвенный свет галогенных фонарей, которыми наверняка оснащены их преследователи.

– Стас! – окликнула она спутника. – Там, кажется, был свет!

Стас остановился, воткнул палки в снег.

– Кажется или был? Ась, давай, поднажми, немного осталось!

И в этот момент огонек мелькнул снова, и Ася явственно увидела совсем недалеко, метрах в тридцати, дом. Довольно высокий, он был полностью погружен в темноту, лишь в самом низу мелькал огонек, будто кто-то ходил по комнатам со свечой или керосиновой лампой. Свет завораживал, манил, обещая тепло и уют, но одновременно пугал. Кем мог быть хозяин дома, стоящего на отшибе, особняком от остального жилья? Во всяком случае, общительность и человеколюбие явно не относились к его характерным чертам. Интересно, что бы сказал Стас, услышав ее мысли? Они с Ритой всегда смеются над этой Асиной способностью придумать целую историю на пустом месте, называют фантазеркой. Стас не такой. Вот и сейчас он не стал тратить время на пустые разговоры, а решительно направился к дому.

Луч фонарика скользнул по затейливой резьбе, небольшому зарешеченному оконцу, напомнившему Асе проем в калитке монастыря из старого фильма, и остановился на кнопке вполне современного звонка. Рука Стаса потянулась к кнопке, и Асю вдруг охватило непреодолимое желание одернуть его – от двери веяло холодом враждебности, по сравнению с которым усилившийся к ночи мороз казался детской забавой. Но было поздно – Стас уже вовсю давил на кнопку, и Ася, сжавшись от страха, вслушивалась в нервные трели, взрывающие тишину странного дома.

Дверь распахнулась, будто изнутри ее с силой толкнули. На пороге стояла женщина в глухом черном платье. Высокая, абсолютно седые волосы туго стянуты в пучок. Хозяйке (для себя Ася решила, что женщина с такой величавой осанкой и гордой посадкой головы не может оказаться никем, кроме хозяйки особняка) было не меньше семидесяти, но язык не поворачивался назвать ее старухой. Казалось, это средневековая герцогиня открыла дверь своего замка, чтобы дать приют усталым путникам. Усиливали сходство массивные серебряные серьги с черными камнями, ажурный крест на груди и самая настоящая жирандоль с пятью свечами, которую женщина подняла, чтобы получше рассмотреть лица непрошеных гостей. При этом хрусталики, щедро украшающие светильник, тихо зазвенели и рассыпали по стенам блики, а в серьгах хозяйки вспыхнули и тут же погасли темно-малиновые звезды.

– Здравствуйте, – Стас, всю самоуверенность которого как ветром сдуло, изобразил что-то похожее на поклон и застыл в ожидании ответа.

Однако хозяйка продолжала хранить молчание, и Стас, уже слегка пришедший в себя, продолжил:

– Помогите, пожалуйста. Мы с женой, – он кивнул на Асю, – заблудились. Не разрешите ли вы переночевать в вашем доме?

«Зачем он соврал, что я его жена?» – промелькнуло в голове у Аси. Она не сводила глаз с бесстрастного лица хозяйки и уловила, что при слове «жена» ее тонкие губы слегка изогнулись в саркастической усмешке.

– Мы хотели попроситься на ночлег в деревне, – продолжил Стас, не дождавшись ответа, – но супруга очень устала и не может идти дальше. Вы же не допустите, чтобы мы замерзли на пороге вашего дома?

Стас в критический момент умел выглядеть очень убедительным, и сейчас был именно такой момент, но женщина продолжала безмолвствовать.

– Вы слышите меня? – он слегка повысил голос.

Хозяйка поморщилась:

– Слышу. Но считаю, что вам, молодой человек, и в особенности вашей так называемой жене лучше все-таки дойти до поселка. На лыжах тут не больше двадцати минут ходу, не успеете замерзнуть.

И она предприняла попытку закрыть дверь. Но не таким человеком был Стас, чтобы его удалось вот так запросто отшить. Он ухватился за дверную ручку и вкрадчивым голосом проговорил:

– Я понимаю ваше недовольство. Еще бы: являются среди ночи непонятно кто, нарушают покой, требуют к себе внимания. На самом деле нам достаточно уголка в прихожей. У нас есть спальники, мы приляжем тут, прямо под дверью, а с рассветом покинем ваше жилище.

– Это не мое жилище, я тут такой же гость, как и вы, – возразила женщина. – Сразу видно, что вы издалека и ничего не слышали об этом доме. В противном случае вы бы ни за что не захотели оставаться под его крышей даже на час, не то что на всю ночь.

– Да, мы чужие в этих местах, – Стас склонил голову, делая вид, что он сильно удручен этим обстоятельством. – Иначе не попали бы в подобную передрягу. Но я уверен, что вы не чужды христианского милосердия и не позволите нам замерзнуть на пороге.

Ася никогда не слышала, чтобы Стас выражался подобным образом, но, похоже, ему удалось расположить к себе хозяйку.

– Хорошо, – немного помедлив, согласилась она, – я пущу вас переночевать в холле. За последствия не отвечаю. Только лыжи оставьте, пожалуйста, снаружи.

И она на шаг отступила, впуская гостей в дом. Холл, в котором им был обещан ночлег, начинался сразу от входной двери и был неприветливым и холодным. Осмотревшись, Ася обнаружила большой камин. С двух сторон от него возвышались канделябры в человеческий рост. Легкой походкой, словно она не переступала ногами, а летела над полом, хозяйка (несмотря на ее заверения в обратном, Ася мысленно продолжала именовать ее так) скользнула к канделябрам и зажгла свечи.

Стало чуть-чуть уютнее, но ненамного – уж очень грустный запах стоял в холле. Запах одиночества, заброшенности. Так пахнет в домах, где долгое время никто не живет.

Хозяйка тем временем скользнула к двери, ведущей в глубь дома. Откуда-то в ее руке появилась довольно увесистая связка ключей. Звякнул металл, проскрежетал замок, отрезая вход в остальные комнаты.

– Ну, все, – заявила женщина. – Я ухожу. У вас еще есть время передумать. Я бы не советовала тебе, – взгляд ее глаз был устремлен на Асю, – ночевать здесь.

– Но п-почему? – впервые за время, что они находились в доме, вымолвила Ася.

– Старожилы этих мест говорят, что дом проклят. Ни одна женщина, которая провела хотя бы одну ночь под его кровом, не прожила после этого больше трех лет.

– Но п-почему? – снова промямлила Ася, позабывшая все слова русского языка, кроме этих двух.

Вопрос остался без ответа, – как была, в одном платье, с жирандолью в руке, женщина толкнула входную дверь и исчезла. Еще несколько мгновений с улицы доносился звон хрусталя, а потом все стихло.

– И долго будешь столбом стоять? – вывел Асю из состояния ступора раздраженный голос Стаса. – Давай стелиться. Похоже, кормить и согревать нас никто не собирается, будем довольствоваться тем, что есть.

Он стащил перчатки, сбросил рюкзак, пощупал стены, пощелкал пальцами по латунной дровнице с аккуратно сложенными поленьями, присел на корточки и заглянул под забрало рыцарю, гордо держащему в руках кочергу. Подошел к декоративному резному панно на стене напротив камина и восхищенно поцокал языком.

– Ась, глянь, красота какая!

Панно и вправду было очень красивым. На причудливо изогнутых ветвях, среди листьев, вырезанных так искусно, что была отчетливо видна каждая прожилка, прохаживались птицы. Клювы их были открыты, тонкие горлышки вытянуты и напряжены. Создавалось впечатление, что птицы живые, и только из-за какого-то досадного недоразумения холл не наполняют их звонкие голоса. Ася прикоснулась к дереву, и иллюзия жизни растаяла. Оно было холодным и мертвым. Откуда-то из переплетения ветвей тянуло сквозняком. Она отдернула руку, а тем временем Стас, обладающий более грубой душевной организацией, обследовал пальцами край панно.

– Эта штуковина тут неспроста, – заметил он, и тут же, подтверждая его слова, внутри стены что-то щелкнуло. Резное украшение оказалось не чем иным, как дверью.

– Я же говорил!

– Стас, что ты делаешь?! – вскрикнула Ася, возмущенная таким бесцеремонным посягательством на чужое добро.

– Да это шкаф! – сказал Стас, открывая дверь. – Пустой. Ни одного скелета! А ты боялась.

Шкаф, задняя стенка которого представляла собой старое запыленное зеркало, действительно был пуст.

Стас нажал на дверь, и она с тихим щелчком стала на место. Оглядевшись по сторонам в поисках места для отдыха, он направился к небольшой оттоманке, которая вместе с очагом, канделябрами, рыцарем, дремавшей в углу вешалкой с ветвистыми рогами и маленьким столиком для сумок и корреспонденции составляла все убранство прихожей.

– М-да, диванчик подкачал, – сказал Стас, пощупав обивку, – даже не знаю, как лучше – на нем или на полу.

Ася подошла поближе, коснулась пальцами ткани. Это был бархат необычно глубокого ультрамаринового оттенка, отсыревший и кое-где взявшийся пятнами плесени.

– Пожалуй, лучше на полу, – согласилась она.

Для ночевки на снегу у них в арсенале имелись легкие, практически невесомые спальники. Через мгновенье Стас уже расстелил оба спальника, пододвинул столик, смахнув рукавом пыль, положил на столешницу пачку галет, поставил термос с чаем и две пластиковые кружки. Затем стащил ботинки, уселся, вытянув ноги, и застонал от удовольствия.

– Здорово-то как, Аська! Всего-то лыжи снял, а ощущение… – Он замолчал, подбирая слова, но, очевидно, приходящие на ум выражения были слишком слабы, чтобы передать состояние охватившего его восторга, поэтому он предпочел оставить слова при себе.

– Садись! – Стас приглашающе похлопал по спальнику. – Сейчас мы с тобой врежем по чайку! Врежем?

Молчание спутницы волновало Стаса. Не хотелось ему связываться с ней, ведь знал, что из всех знакомых баб Аська – самая неподходящая кандидатура. Мало того, что доходяга, так еще и мнительная до безобразия. Как что в башку взбредет или кто скажет что не то – считай, всё пропало. Вот как сейчас эта бабка с ее бреднями. Теперь будет всю ночь себя накручивать, и какой после этого с нее ходок? И так отстают от графика. А все Ритка! Асю возьмем, Асю! Вот и взяли. На фига, спрашивается? А ведь когда-то он был в нее влюблен. С третьего класса их дразнили женихом и невестой. И мать подливала масла в огонь. Асечка то да Асечка се, цветочек экзотический. Ага, цветочек! Агава бледно-зеленая, Стас вспомнил любимый Асин цветок. Вот Марго – на самом деле цветок. Редкостный. Из тех, что питаются доверчивыми мошками, прельщенными их красотой. Со Стасом они – одного поля ягода, а Ася…