Читать книгу "Ночная радуга"

Девочка у окна

Была такая средневековая пытка. Жертву раздевали, обмазывали горячей смолой и катали по куче перьев, пока они не залепят человека с ног до головы. И он, видимо, чувствовал себя так, как я после знакомства с некоторыми эпизодами из жизни доброго «Илюши». Был талант у этого многостаночника: так умело находить самых поганых представителей человечества и затевать с ними успешные финансовые проекты. Кто-то отделался липовым судом, кто-то легким испугом, все продолжили в том же духе, а там, где они прошли, остались горе, муки и смерть.

Хотела бы я сделать шаг назад и стереть этот момент, это знание, эту информацию, без которой прекрасно обходится большинство людей? И которая мне не просто не нужна, она опасна для здоровья, для работы, для нормальных людских отношений. Я и без того слишком тяжелый в контактах человек. А теперь наполняюсь маниакальной подозрительностью. За каждой улыбкой может прятаться извращенный садизм, за каждой дружбой – алчный мотив, за каждым вздохом – жар из пасти чудовища.

Я хотела бы обойтись и не знать этого вообще. Но раз случилось, раз заглянула в тот колодец с гнилой водой – не отступлю. Досмотрю до конца. До возможности что-то узнать. До того уровня, на котором можно сказать: я это вынесла и справилась с отвращением и ненавистью. И у такого преодоления есть результат.

По дороге домой я заехала в клинику за Кириллом. Не могла заставить себя начать разговор. Просто разговор, все равно о чем. Как будто я носитель страшной заразы, и она передается словами. Кирилл тоже молчал. Он часто ведет себя со мной, как с трудным подростком, который должен перебеситься сам, прежде чем начнет понимать другого человека. И еще. Мне кажется, он все время ждет чего-то ужасного от меня. Разлюбила, расхотела, давно есть другой.

В доме я бросилась запирать двери на все запоры. Перестала доверять охране и сигнализации Карлоса. Потом пришла на кухню, достала все продукты и стала изобретать очень полезное и до сих пор никем не изобретенное блюдо. Так хотелось мирного, необходимого и домашнего занятия. Вошла в ванную, когда Кирилл, постанывая, снимал одежду. Я помогла ему, чувствуя себя на краю счастливой секунды. И когда он блаженно задышал в теплой воде под шапкой пены, я обняла его прямо там, прилегла к нему в халате и белье, нашла милые жесткие губы, горячие удивленные ладони и все места с дырочками от швов. От чего-то мы все же избавились.

– Что ты? – шепнул он мне в ухо. – Неужели соскучилась?

– Я поняла одно выражение. Что значит – кому-то «ноги мыть и воду пить». Это бессилие выразить любовь иначе. Только так: сделать что-то в высшей степени нелепое. И почувствовать, отпраздновать тот миг, когда двое становятся одним.

Мы отпраздновали эту нашу встречу небывалой раньше нежностью. Мы спрятались в свою тишину. Мы обменялись всеми тайнами и побывали в самых недоступных уголках наслаждения. И только о том, что не было встречей наших тел и душ, мы не сказали ни слова. Ни слова даже о снеге за окном. Потому что он за окном, через границу от нас.

Когда Кирилл уснул, я села к компьютеру и нашла запись его интервью. Прослушала несколько раз, останавливая и возвращаясь. Выбрала для себя главное: «Пастухов был человеком, не знавшим моральных границ в выборе партнеров или соучастников. Похоже, дело было и в комплексах, отклонениях психологического и сексуального характера. Я тебе покажу один ролик. Его снимал мой приятель по его заказу. Но это так, не для эфира и печати, просто чтобы ты понял, о чем я», – так Кирилл сказал репортеру, когда думал, что его уже не записывают.

Я выключила компьютер. Проснется Кирилл до вечера или нет, сегодня я точно не начну с ним говорить об этом. Позвонил мой телефон, номер был незнакомый.

– Виктория Соколова? С вами говорит нотариус Демин, поверенный в делах покойного Петра Пастухова. У меня для вас поручение от доверителя. Когда можно приехать?

– Сейчас. Записывайте адрес.

Мои ладони были холодными и влажными от волнения, когда я открывала старый портфель с бережно и надежно завернутым листом бумаги. Петр Ильич готовил эту драгоценную посылку, когда был жив. Он знал, что я получу это после его гибели, и сердце мое зайдется от невозможности отблагодарить, прижаться губами к этим гениальным пальцам. Никогда больше его не встретить, всегда знать, что была в жизни такая потеря. И эта горестная, невероятная награда.

Я расписалась в бумагах нотариуса, проводила его. Вошла в комнату, согретую сонным дыханием Кирилла, и поставила работу Пастухова у стены. Села в центре на пол и отправилась вслед за своим взглядом в удивительное путешествие. По нежным и сильным чувствам. По удивительным, прозрачным краскам и переливам мелодий. Взгляд зацепился, утонул, увяз в маленькой акварели. Девушка у окна. Она сидит на подоконнике, вдоль светлого летнего платья еще подростковые, слишком крупные руки с детскими царапинами. А колени и бедра уже женские, плотно сжатые подолом. Девушка еще стесняется своей расцветающей женственности. А от лица вообще глаз не оторвать. Нет, не красавица в банальном смысле слова. Ни капли косметики, бледные веснушки на носу, короткие светлые ресницы, русые волосы небрежно отброшены назад. И неземной прелести выражение. Мягкость и доброта нежных губ, свет и кротость серых глаз.

– Отлично, – тихо произнес за моей спиной Кирилл. – Мадонна в ожидании младенца.

Я не удивилась тому, что он сразу увидел то, что поразило и меня. Так всегда.

– Это от Петра Пастухова, – объяснила я.

– Я понял. Другого автора и не могло быть.

Всему этому богатству нужно найти место, подобрать рамку. Я подняла акварель с девушкой, посмотрела на обороте: «Анечка», Кратово, дата и автограф. Значит, портрет девочки, которую Петр хорошо знал. А мне ничего не известно о его друзьях. Я посмотрела на пейзаж за окном рисунка. Такие же ели, как во дворе Пастуховых. Возможно, соседка. Надо поискать в сетях по рисунку. Аня, портрет написан два года назад, сейчас девушке лет восемнадцать. Кратово. И какая-то мистическая связь в том, что девочку у окна зовут, как мою маму.

Часть двенадцатая. Гости ада

Вот и признание

Говоришь «А» – должен сказать «Б». Интересно, кто автор самой глупой аксиомы, которая никогда аксиомой не была. Но она работает. Есть какой-то зомбирующий смысл. Зина позвонила мне и простонала:

– Я дома. Нет ни крошки хлеба, ни глотка молока.

И эта глупость про А и Б сработала в мозгу. Вроде я виновата в том, что ее откачали. Что она теперь в сознании и в состоянии испытывать голод и жажду. Я шепнула Кириллу в качестве объяснения какую-то невразумительную чушь и поехала. Накупила ей еды: Зина ест ненормально много, чувства насыщения нет вообще. В этом тоже проявляется ее алчный, маниакальный характер. Ну и конечно, сильный организм, который под такой многолетней отравой все еще способен переваривать гвозди. Когда я тащила сумки по двору, у меня болели не руки. У меня ныли скулы из-за крепко сжатых зубов, настоящее бешенство переполняло меня с головы до пят. Не на нее. Какой смысл злиться на мерзавцев? На себя. У меня столько забот и дел, дома по-настоящему больной родной человек. Я должна работать, я ощущаю свое желание распутать паутину преступлений вокруг нас как миссию, важнее которой сейчас ничего нет. И я тащусь кормить Зину. Зачем и с какой целью? Да вот с какой. Я сейчас поставлю все это перед ее носом и скажу, что не дам ничего, пока она мне не признается в убийстве Артема.

Давно не уверена, что это нормально – хотеть признания Зины в преступлении, которое она совершила на моих глазах. Давно понимаю, что никаких судов и преследований по закону не будет. Я этого не хочу. Не стану тревожить память Артема, теребить его живую и нежную душу, с которой не рассталась, ради того, чтобы увидеть крах его жалкого врага. А мне пусть она скажет. Посмотрю на свою реакцию. Не могу даже предположить. Вряд ли убью. Но, может, получится испортить ей аппетит до конца дней.

Дверь квартиры была открыта. Зина вполне устойчиво стояла на ногах. Выглядела даже лучше, чем обычно. Старательные врачи почистили ее грязную кровь. Появился человеческий цвет лица. А я здесь не первый посетитель. В прихожей стоят пакеты и коробки, в каких привозят лекарства в аптеки. Наверняка Зина зарегистрировалась как частная аптека.

– Отлично выглядишь, Зина. Не вижу ни одной причины, которая тебе самой помешала выйти в магазин.

– О чем ты, Вика! У меня колени дрожат и голова кругом. Еле встала, чтобы принять лекарства. Самые необходимые, как видишь.

– Вижу. Зеленка и йод.

Зина не очень профессионально покачнулась и пошла, держась за стенки, к кровати. В квартире уже сухо и прибрано. Она справилась даже с приглашением работницы, которую, кстати, можно было послать и за едой. Нет, ее счастье возвращения в жизнь не полное, если не связано с дерганьем меня.

Я вошла в ее спальню, когда она уже возлежала на подушках в своей шикарной и страшной ночной рубашке. Мило: она ждет завтрака в постель.

– Я купила все, что ты любишь, Зина. Включила чайник, сейчас разогрею тебе еду. Фрукты есть и даже твое любимое вино. Но ты не получишь ни крошки, ни глотка воды из-под крана, пока не сделаешь то, что я скажу. И до телефона не дотянешься. Ты сейчас расскажешь в деталях, когда ты задумала убийство Артема и как это было. Я видела, так что врать не получится. Да, под запись. Не знаю, что я с этим потом сделаю. Вряд ли затею опять разбирательство. Просто это должно быть у меня. Я сейчас – наследница со всех сторон. Это и будет наследство Артема. Правда, рассказанная убийцей.

Сквозь пелену ненависти я видела, как лицо Зины покинули краски. На меня уставились белые глаза над белыми губами оскалившегося рта. Сначала мне показалось, что это последний страх загнанной в угол жертвы, которая потеряла надежду спастись. Но я ошиблась. Это был приступ такой страшной злобы, с какой я еще не встречалась. И, конечно, не испытывала. Мое сердце не вынесло бы такой ярости, оно разорвалось бы до того, как я выплеснула бы это на врага. А Зина даже не спешила выплеснуть. Ее глаза начали теплеть: она ощущала свою злобу, как наркоман дозу, растягивала и смаковала, как любимый крепкий напиток, несущий проверенное облегчение.

– Придвинь стул и садись, – сказала она вдруг почти спокойно. – А я согласна. Ты столько лет требуешь от меня этого признания, а я давно жду момента, чтобы тебе его сделать. Ты забыла: я ведь обещала тебе рассказать что-то важное о нас и о тебе самой. Да, я хотела убить своего мужа Артема, я решила сделать это в день вашей свадьбы. И я бы сделала это любым способом. У меня в сумочке был яд, который оказался бы в его бокале. Но он подарил мне другую возможность. Чудесную возможность. Все получилось легко. Следователи поверили в то, что я хотела его спасти. Ты выглядела просто сумасшедшей. Теперь о том, как я пришла к этой идее. Ты думала, это ревность? Смешно! Я давно не видела в нем мужчины, в нашей близости никогда не было ничего интересного. Я это вообще никогда не любила. Просто была семья, красивый, надежный и порядочный муж. И ваш роман я бы пережила. Если бы… Если бы он не подписал себе приговор. А теперь слушай меня очень внимательно. Может, получится примерить все на себя.

Приговор

Когда Зина закончила свой рассказ, я нашла дверь из квартиры на ощупь. Пелена в глазах стала багровой. Колени дрожали, голова шла кругом теперь у меня, а не у нее. Я сумела доехать до ближайшей лесополосы, вышла, побрела по грязи, из которой торчали колючие кусты, и скорчилась в рвотных спазмах у канавы.

Убогий и враждебный пейзаж, которого просто не может быть в декабре, он не похож ни на одно время года. Это просто символ человеческого существования. Ты бежишь от мук и грязи и по пути в царство блаженства попадаешь в окончательное, вязкое и неотвратимое болото. И муки, оставшиеся позади, – это просто мелочи жизни. Жизни, которая позади само собой. Мы все – гости ада. Нам есть за что держать ответ. У нас нет шанса ни на оправдания, ни на искупления.

Монолог Зины, ее бесцветные, сухие слова, ее глухой голос намертво вбиты в мой мозг, повисли каменным крестом на шее. Она предложила мне примерить все это на себя? Как она хорошо меня знает. Не примерить для меня невозможно. Я уже там, четыре года назад. Мне не двадцать шесть, а сорок два, и я – Зина. Я многого добилась, и это было не сложно, когда цели просты. Деньги и спокойный, благополучный быт. Трудно попасть в серьезную структуру, все остальное – вопрос техники. Теоретически и практически не существует коллектива, в котором на сто человек больше двух умных людей. По-настоящему образованных может быть и того меньше. От остальных требуется лишь исполнительность и организованность. И все получалось, как планировала Зина. Она завоевывала одно за другим теплые места, авторитет и, наконец, те суммы, которые стоит просто место, статус, их неприкосновенность. Она создала надежный и теплый тыл. Чтобы точно считать, что жизнь удалась. Артем пришел брать интервью у начальника Зины. Она присутствовала при встрече, чтобы подготовить для материала фактические данные. Несколько раз встречались по делу, хотя вполне достаточно было одного раза. Но Зина с первого взгляда поняла: это тот единственный вариант, который ее устроит. Она не видела в этом мужчине изъянов. Красивый, умный, доброжелательный, общительный. Кажется очень честным и порядочным. И не настолько сложный, чтобы этим всем нельзя было управлять. И она взяла его не приступом, а завоевала, как карьеру: мягко, постепенно, планируя результат и делая ставки величиной своего будущего. Молодость позади, с нею там и женские смутные желания. То была не подходящая основа для выбора спутника, тогда Зина не могла выбрать самый качественный магазин жизни, а в нем – единственный и неповторимый товар.

Так построила семью бизнесмен Зина, и я приняла и поняла строгость и беспощадность ее критериев. Такой человек: четкость и расчет во всем. Она умела быть обаятельной, была отлично ухоженной и прекрасно одевалась. Артем никого не любил и был безалаберным в отношении денег и прочих материальных ценностей. Предложенный ему комфорт – человеческий, бытовой и социальный – оценил и принял с благодарностью. Супружеский холодноватый и редкий контакт его тоже устроил. Да, Артем был очень ленивым. Лишь очень сильная страсть могла его подвинуть на поступки.

Возможно, он увлекался женщинами и до меня, но Зину это не волновало. Она исключила возможность разрыва по его инициативе. Слишком многое он терял.

О детях они сначала не задумывались: у нее были более важные проблемы. Потом ей показалось, что момент упущен, она не беременела и не переживала об этом. Дети не были вписаны в ее алгоритм успешного и, главное, спокойного существования. Зина сумела не утратить покоя даже тогда, когда наша взаимная любовь с Артемом стала для всех очевидностью. Она рассматривала этот роман подробно и тщательно, как любую рабочую проблему. Собирала материал, рассчитывала риски, поражения и выгоды. И была уверена: когда все кончится, он будет рядом с ней, просто улучшенный вечным чувством вины и пониманием ее благородства.

В тот вечер она пошла в запланированную атаку. Артем вернулся после встречи со мной тревожным, растерянным. Почти с ужасом обнаружил, что жена так поздно не спит и даже не делает вид, что спит. Прятался от настойчивого взгляда ее голубых глаз, которые совсем недавно были такими безмятежными. Артем уже страстно хотел перемен, но у нас не было вариантов. Я не представляла себе, как выскочить из капкана мужа-садиста. Артема эта ситуация приводила только в отчаяние. И тут он увидел страдающую жену, которая посвятила ему жизнь, разделила с ним все, чего сама с таким трудом добилась. Зина пожаловалась на бессонницу и боль в сердце, Артем почувствовал нестерпимую жалость и раскаяние. Он не мог ей предложить свою верность навеки. Он просто в ту ночь постарался утешить ее по-мужски.

Ночь прошла, после были месяцы напряженного ожидания со всех сторон: что с нами будет. Зина даже не подумала обратиться к врачу по поводу задержки. Списала на дисфункцию. Что даже хорошо, не до того было. Гром грянул, когда плоду – мальчику – было почти шесть месяцев.

Я добрела до поваленного дерева, села на него, крепко вцепившись в ствол руками и широко расставив ноги. Мне казалось, что я падаю с земли. Чужой шестимесячный младенец разрывал мне внутренности. Зина честно тогда проконсультировалась с врачами: можно ли делать аборт. Ей все объяснили: искусственные роды могут не получиться, хотя показания для них в данном случае есть: возраст, слишком крупный плод, опасность для жизни матери через несколько месяцев. И тогда ребенка потащат из нее петлей, начнут в ней резать на части. Она тоже может погибнуть. Зина почти обрадовалась. Артем на это не пойдет. И не оставит ребенка, если он родится.

Артем выслушал ее, бледный и дрожащий от напряжения. Она нашла страшные картинки абортов на поздних сроках, показала ему целых младенцев в прозрачном мешочке – вся его защита в животе матери. И потом: головка со сломанной шейкой в петле, отсеченные ножки, ручки.

– Врачи считают, что нерожденные дети способны испытывать боль.

Она смотрела на своего доброго мужа. На самого гуманного человека из всех, кого она встречала в жизни. Его глаза были полны слез, он тяжело дышал, сдерживая то ли рыдания, то ли хрипы. И произнес то, что превратило ее в камень. В камень, в котором еще билось недобитое сердце.

– Мы пойдем на это, Зина, – сказал Артем. – Мы найдем хороших врачей, мы постараемся, чтобы ты это перенесла и выздоровела. Потому что у нас нет вариантов. Я жду только одного: когда мы с Викой сможем быть вместе. Я хочу, чтобы у нас с ней были свои дети. Свои, желанные дети. Испытывает боль нерожденный младенец или нет, но это вопрос минут. А пустить в жизнь ребенка, которого до рождения бросил отец, – это и есть преступление. Его несчастье будет расти вместе с ним. Я сразу узнаю бывших нелюбимых детей. Им никогда жизнь не в радость.

– Я услышала мнение своего мужа, – ровно сказала Зина. – Мнение мужчины. А давай привлечем к обсуждению и твою женщину. Это ведь и ее вопрос. Нам обоим это будет интересно.

– Ни в коем случае! – резко и уверенно отчеканил Артем. – Никогда Вика об этом не узнает. Она слишком молодая, слишком искренняя и порывистая. Она откажется от меня. Ее не устроит такая цена, с этими твоими картинками разрезанных младенцев. А я никогда тебе этого не прощу. Понимаешь, Зина, мы сейчас решаем вопрос мирно, я остаюсь твоим другом и близким человеком. Но только в одном случае: ты сделаешь так, как я сказал. В противном случае – война.

Для Зины вариант растить ребенка без мужа был исключен. Нет такого варианта. Она нашла врача, который пошел на это, в том числе и ради внушительного гонорара. И повела она себя, как привыкла. Договорилась с хирургом, что он сделает снимки этапов операции. Она сохранила этот архив – ее мальчика режут в ней на части. И потом предъявляют это ей. Да, она сначала на холодной злобе просто хотела когда-то причинить боль Артему, быть может, шантажировать его этим. Она хотела просто испугать меня, в лучшем случае оттолкнуть меня от Артема – автора убийства своего сына. Но ее не взял наркоз, так она вдруг почувствовала не свою боль, а боль того малыша, который еще верил ей, который плыл в ее водах к солнцу и любви. Он так испугался, увидев петлю и скальпель, он так громко и беззвучно рыдал и просил пощады, что Зина поняла, что такое материнский инстинкт. Так поняла: это смертельное чувство. Оно требует смерти за смерть. Казни за казнь. И вынесла свой приговор.

В конце этого рассказа она показала мне фотографии своего сына. Те самые, в процессе операции. И улыбнулась совсем уже безумно:

– А у тебя никогда не было детей.

Боже, с кем я боролась? За что? Я брела в полной темноте. И видел оттуда Артем, как тяжело мне тащить его грех, его преступление. Или это было его правом? Избавить своего сына от земных страданий до того, как он их узнал? Я – за аборты, как все вменяемые люди. Есть диктат медицинских показаний, есть категории людей, которым не дано быть родителями, есть жертвы изнасилования, вариантов масса. Но нет такого: богатая женщина в здравом уме, добрый, интеллигентный мужчина с профессией, влиянием, возможностями убивают своего сына. Не был бы мальчик сиротой, мыкающим горе по приютам. Никто гарантированно не рождается для бескрайнего счастья, но у сына Зины и Артема было бы перспективное будущее, были бы радости, любовь, победы. Ради чего Артем поставил на всем этом крест? Это ужасно, но ради любви ко мне. Ради эгоистичной, требовательной, все поглотившей страсти, которая пожалела крошки тепла и заботы для крошечного тельца, плывущего навстречу ножу. Да, преступление. Я – наследница. И сейчас Артему легче, чем мне.