Читать книгу "Ночная радуга"

Часть девятая. Наследница

Лучшая роль

Вот и калитка с секретами Карлоса, вот и белая терраса, в темных стеклах которой отражаются елки, любуясь своей красотой. Мое королевство мобильно. Оно в мозгу, в карманах и в этом пакете с картиной Петра Пастухова и портретом мамы. Позади предпоследняя ступенька, уничтоженная коварством Зины. Все могло быть. Но я выжила сегодня, не пострадала, не было даже больших унижений. Да и сделка, которую мне предложили, выгодная. Если фильмы – не фальшивка, не монтаж, они должны быть моими, независимо от того, есть в них что-то непристойное или нет. И новое обстоятельство, которое, несомненно, заинтересует следствие. Подонок Бедун воспользовался смертью мамы, чтобы начать эту торговлю. То есть он столько лет хранил материалы в ожидании именно этого часа. А что такое жажда алкоголика? Маниакальная, единственная потребность, на фоне которой все остальное – лишь возможности найти для нее деньги. Да мотив это. И мама сама открыла дверь бывшему любовнику. Может, разговор был как раз о том, чтобы он продал ей эти материалы. Но он предпочел безразмерный поток распространения. Это действительно выгоднее, чем один покупатель, да еще такой, которому именно распространение и не нужно.

Я убедилась в том, что письмо от Зины с вложением на месте, и начала возвращаться к себе. Запах крови сестры, дрожь ее губ, ее стон, боль ее глаз я привезла с собой. Мерзость Зины я еще не смыла. Ноги устали, руки отяжелели, сердце – камень. С этим мне не подняться до облаков, чтобы спросить у Кирилла: как ты?

Я прежде всего распаковала картину и портрет мамы, поставила их на разных уровнях кованой этажерки дивной красоты, разожгла камин в спальне, открыла дверцы стеллажа с куклами. Привет, девочки, мама вернулась. Оживайте в свете огня. У меня не может быть детей: последствие экспериментов Артура. Врач сказал: хорошо, что это закончилось лишь воспалениями и инфекциями, с которыми справился сильный организм без помощи медицины. Могла быть онкология. Хорошо, что организм справился, и хорошо, что детей нет. Не хотелось бы никого отпускать в мир несчастий и несправедливости без иммунитета. А его у нас нет. Не хотелось бы оставлять детям после себя ни тайны на продажу, ни кровавые следы убитых надежд. Значит ли это, что для меня не существует будущего? Нет, будущее, конечно, есть. Оно может быть, если я его отобью у ночи и отрядов невидимых, непонятных, неизвестных врагов. Мое будущее – это только я и то, что мне нужно, пока есть жизнь. А нужна мне свобода от любых оков, независимость от чужих планов, систем и устройств, и любовь, если я ее захочу.

Я долго отмывалась, практически выпаривала из себя пережитые страдания и страх. Вошла в кухню, посмотрела на часы и подумала о том, как хорошо, что уже поздно звонить самой и можно не ждать звонков от других. Если не будет большой беды. Открыла шкафчик с коллекцией вин. Наверняка это лучшие вина: Карлос должен понимать. Я выбрала самую красивую бутылку с сияющей гранатовой жидкостью. Плеснула вино в ковшик, согрела, и солнце-тепло растопили мое сердце-камень. Вот теперь можно посмотреть кино. Кино про маму и страсть.

Четыре фильма короткого метра я просмотрела за сорок минут. Перевела дыхание, глотнула еще вина, включила тихую, спокойную, томную мелодию. Музыка не отвлекала критическую мысль и анализ, лишь очищала от шока и предрассудков эмоциональный отклик. Да, во-первых: это, несомненно, не любительская стряпня. Это хорошая профессиональная работа. И снимали не любительской камерой, а на настоящую технику. Исполнители, мама и Бедун, – они работали. И они жили. Воспользовались уникальным шансом соединить две главные возможности своего существования. Полноту страсти в том объеме, который не должны видеть посторонние взгляды, и потребность оставить себя во всех своих проявлениях на экране.

Туповато-мрачный, брутальный Николай Бедун, исполнитель характерных ролей, оказался редким любовником. Его беспощадная страсть сочеталась с неожиданной нежностью. Мама, ни в жесте, ни в звуке не потерявшая своего величественного высокомерия, щедро дарила яркую, пылкую прелесть своей наготы напоказ. Она так самозабвенно купалась в восторге двух тел. Она была прекрасна. И они были свободны, как первые и последние мужчина и женщина на земле. Словно это они открыли великое счастье греха, влюбились в его красоту.

Что я могу сказать как зритель: это шедевр. Что я могу сказать как критик-эксперт: все, что прекрасно, что поднимает человеческую природу, – не может быть низким и вредным. Это не порнография, независимо от степени обнажения актеров. А что я могу сказать как дочь? Да все то же. У меня не было, по сути, матери, но я родилась у самой удивительной, необычной и талантливой женщины на земле. И как дочь я хочу, чтобы этот лучший мамин фильм видели другие люди. У этого есть смысл: отношения мужчины и женщины так опошлены, так опущены и запущены. Настоящие фильмы о страсти появляются пару раз в столетия. И нужны они, чтобы зритель что-то узнал о восторге, его критериях, о его величии. О главных откровениях людей, которые скрываются, как самая запретная тайна. И хорошо, что скрываются. Даже такой интимной сферы, точнее, именно такой сферы не должны касаться любители. Порнография – это мерзость и торговля бездарных дилетантов для еще более тупых дилетантов.

Я позвонила Сергею.

– Ты мне нужен по очень важному поводу. Это имеет отношение к убийству мамы. Если коротко, отец Дианы продает интимные фильмы, в них – он и мама. Это хороший, дорогой товар. Смотрите сами, не мотив ли это. Что-то у него уже выкупила Зина, торгуется сейчас со мной. Хочет за них мамин алмаз, говорит, что у нее есть что-то еще для меня.

– Как много ты успела! Но я не могу приехать: подписку заменили на домашний арест.

– Завтра буду у тебя. Перед выездом позвоню. Можешь позвать и следователя. Только не нужно ничего хватать, изымать у Бедуна. Я хочу это все купить. Это его работа, имеет право продавать.

Перед тем как погасить свет в спальне, я отчиталась перед портретом мамы:

– Вступаю в права наследства, дорогая. Не знаю, что с этим делать, но защитить сумею точно. Ты была очень хороша. Пусть люди тебя не забудут.

Ночью я думала: смогла бы я сняться в таком кино? Как все актрисы, мама с детства водила меня на съемочную площадку. Я снялась в нескольких детских фильмах. Режиссерам нравилось. У меня получалось. Но было слишком много людей, от которых я зависела. Слишком категоричные команды: «начали», «мотор», «работаем». Мама больше не настаивала после того, как я резко отказалась. И только сейчас я поняла, в чем была проблема на самом деле. Актерский талант – это не просто дар перевоплощения или дар оставаться самим собой под тысячами взглядов. Это высочайшей пробы моральный и психологический эксгибиционизм. Способность и потребность открыть для обозрения все – в душе и теле. Сбросить все одежды, снять все преграды между тобой и каждым человеком из той толпы, о которой ты ничего не знаешь. В чем разница между большой актрисой и дешевкой с полупанели, которая стремится вроде к тому же? Именно в этом. Дешевка останется грязью и дешевкой, вызовет в лучшем случае минутную похоть и всегда презрение. А истинная актриса поднимется над собственным стыдом и критикой, окажется там, где изысканный гений подскажет ей путь. Дойти до каждого сердца, смутить каждую душу, вызвать страсть любого тела. И остаться недосягаемой в своем предназначении одиночки над толпой. Кумира, ради которого можно умереть, но до которого нельзя дотянуться.

В этом разница между мною и мамой. Для мамы толпа – это публика. Это глаза, ради которых она существовала. Для меня толпа – даже из двух человек – это фон. Раздражающий, ненужный фон, от которого временами невозможно избавиться. Но от меня зависит, сокращать ли эти времена. Я могу почувствовать доверие и симпатию к одному человеку – на минуту, на час, на день. Дальше будет видно. А толпа для меня всегда враждебна и ничего, кроме брезгливости, не вызывает. Вот, это оно. Мама была щедрее, добрее, любвеобильнее, что ли. И в этом тоже был ее талант. Она никогда до конца не отдавала себя одному человеку, но она отдавалась всем – без остатка. Она стремилась украсить сразу все жизни. Я в этом отношении скупа, как последняя скряга, скрытна, как увечный мышонок, и напрочь лишена доброты. Этой великой и бессмысленной доброты ко всему человечеству. Пусть ему будет хорошо, но я бы даже пяткой на обозрение не пожертвовала, чтобы внести свою лепту в его кайф. У меня никогда не было комплексов по поводу своей внешности. Да, я бы не хуже, чем мама, смотрелась бы в таком кино. Я в контакте со своим телом. Я люблю любовь. Но пусть у меня попросят последнюю рубашку и последнюю корку хлеба – отдам без капли сожаления. А себя я оставлю для себя. Я люблю Кирилла, но всякий раз с болью рву собственные границы, отдавая ему свое тело. И ни при чем тут злая судьба, муж-садист, псих Артур. Маму не изменили бы никакие люди и обстоятельства. Есть такая непреклонная вещь, как генетика. Мне с детства говорили, что я похожа на сестру своей бабушки. Она была самой красивой среди четырех сестер. И только она никогда не была замужем. Я была совсем маленькой, но запомнила слова дедушки об этой родственнице: «Она настолько злая, что ни одному мужчине на свете не пожелала красивой жены». Злая ли я? Нет. Просто недобрая. Не люблю делать и получать подарки. А мама была подарком людям. Вот такой талант.

Ах, Кирилл. Уже во сне я приплыла в его тепло, вдохнула его запах, захлебнулась в своей тоске. Вскочила в поту. Как дожить до утра? Утром я добьюсь, чтобы меня пустили к нему. Я заберу его с собой. Разрезанный, немой, слепой, глухой, неходячий – любой. Но пусть он дышит рядом со мной. Все остальное потом.

Подарок диане

Не припомню, чтобы я когда-то развивала такую бурную деятельность. Я торопилась, как будто от меня в тот день зависела жизнь Кирилла. Как будто до вечера я могу угаснуть сама, ничего не успев. Как будто со всех сторон до меня доносятся стоны. Я верила, что когда Кирилл будет под присмотром моих кукол – тогда я помогу Диане, разберусь с ее чертовым отцом, распоряжусь своим главным наследством – скрытым от всех творчеством мамы. И, может, заработает, наконец, следствие, которое параллельно ловит всех карманников и сажает всех мирных пикетчиков. Может, они предъявят мне хоть одного убийцу? Ведь такое впечатление, что мои убийцы размножаются друг от друга. В тиши и покое.

Хронологию событий того дня я восстановила лишь поздно ночью. Увидела и услышала себя словно со стороны. Я звонила по разным телефонам, обвиняла в чем-то всех, даже бесценного Масленникова. Требовала, взывала, в глубине души умирая от страха: сейчас меня все пошлют, передо мной закроют все двери – и всему конец.

Но как-то получилось. И Кирилл, который все время молчал, лишь страдальчески морщился то ли от боли, то ли от ужаса перед моей агрессией, – вот он. Дома. Удивленно и насмешливо рассматривает кукол, терпеливо ждет, пока я прерву свои метания вокруг него.

– Остановись, – поймал он меня за руку, когда я подсовывала под него очередную подушку. – Ты замучила меня. Летаешь надо мной, как золотая пчела. Прекрати запихивать в меня еду, питье и таблетки. Я ничего не хочу. Я даже не очень хочу, чтобы зажили раны и прекратилась боль. Пусть все это будет как повод лежать рядом с тобой. Только этого я и хочу.

Я задумалась, глядя на него. Хирург сказал: пока Кириллу нужно жить очень осторожно. Меньше движений и меньше волнений. Кирилл прочитал мои мысли, ответил вслух:

– Да черт бы с ним, с этим хирургом и даже с моей спиной! Не сгорать же мне заживо, глядя на тебя?

И мы все нарушили. И пролетел такой важный день. Лишь вечером я позвонила в клинику, где лежала Диана, и просила передать ей, что я завтра утром приеду.

– Хорошо, – сухо сказала медсестра. – Может, и успеете.

Острые льдинки паники посыпались на меня со всех сторон. Но я больше не могла думать о смерти! У меня было сегодня несколько часов такой раскаленной жизни. И я хочу задержать ее до утра.

Утром я приехала в клинику, готовая ко всему. Я договорилась с Катей, маминой работницей, о том, что она уберет квартиру Дианы и устроит там генеральную стирку. Привезла свежевыжатые соки из дыни и арбуза, детскую еду: жидкую манную кашу и крепкий бульон в термосах. Мандарины, яблочное пюре, шоколадное мороженое в сумке-холодильнике. Большую коробку с подарком сестре я поставила поверх этого меню в сумку-тележку. Мне разрешили войти с ней. Я поблагодарила неприветливую медсестру, которая открыла мне дверь палаты, но в глаза ей не стала смотреть: мне не нужны чужие прогнозы. Я все пойму сейчас сама.

Диана спала. Глаза были закрыты, губы дергались, пропуская то ли храп, то ли хрип. Темные веки, провалы щек, большой лоб, обтянутый прозрачной кожей, под ней вздрагивают голубые вены. Я опустилась на стул рядом и смотрела. Как странно: Диана сейчас похожа на нашу маму. Выразительные, сильные скулы, упрямый подбородок и длинная мамина шея. Она застонала, сжала в руке комок простыни и выдохнула ругательство. Матерное. Да, здравствуй, сестра.

– Пришла? – нашел меня ее мутный, темный взгляд.

– Конечно, Диана. Как только разрешили. Твою квартиру сейчас убирают, а я принесла тебе еду и подарок. Давай начнем с соков.

– Покажи, что ты принесла.

Я поставила бутылочки и тарелки на ее тумбочке, налила в стакан сок.

– Дай, – нетерпеливо потребовала она. – Они не дают мне пить. У меня уже все сгорело внутри.

Я подняла ее голову одной рукой, другой прижала стакан к сухим, потрескавшимся губам. Диана сделала большой и жадный глоток, затем еще… И вдруг все фонтаном вылилось на меня.

– Да вот засада! Ничего не лезет, понимаешь?

Диана дышала тяжело, сок смешался с ее потом и слезами.

– Показать подарок? – спросила я.

– Давай.

Я осторожно вынула из коробки самую красивую куклу своей коллекции. Положила Диане в ладонь. Она подняла куклу, посмотрела недоуменно, пристально, пытаясь то ли что-то понять, то ли вспомнить.

– Это же кукла. А как дите. Никогда не видела такую. Никогда не было у меня. Ты точно оставишь?

– Конечно. Она с тобой и домой поедет.

– Не. Вика, забери! Они украдут, когда помру!

И я не стала ее разубеждать и утешать. Просто сказала:

– Нет. Она будет с тобой везде. А ты будешь рядом с мамой.

Я сложила еду обратно в тележку, вывезла ее в коридор, позвала сестру:

– Возьмите это, пожалуйста. Кому-то пригодится. Здесь очень вкусные и полезные вещи. И не нужно к нам заходить. Моя сестра умирает. Я побуду с ней до конца.

Кукла вечером ехала со мной. Ей предстояло приготовиться к очень дальнему путешествию. И еще я везла острую, неудобную тяжесть. Думала о том, как с ней войти к Кириллу. Почти жалела, что поторопилась его привезти. Поставила машину во дворе, посмотрела на освещенное окно спальни и пошла вдоль дома до глухой стены. Без окон, без глаз. Вот к ней я прислонилась, как к родной. И пожаловалась на всеобщее, непобедимое сиротство, и выплакала эту неуместную, неожиданную, терпкую и горькую жалость к чужой женщине, которая умерла в тот самый момент, когда показалась мне родной сестрой.

Я вошла в дом неловко, ноги были тяжелыми. Свет горел только в спальне. Мне захотелось свернуть в маленькую комнату рядом с кухней, прилечь там на диване, не включая света, и как-то перетерпеть эту ноющую тоску. Я знала, что не смогу сейчас улыбнуться Кириллу, не хочу ему показываться, не хочу готовить еду. Не хочу ничего делать для жизни. В ней так мало хорошего и справедливого, что она не стоит усилий. И как же я на самом деле погорячилась с Кириллом. Надо было понять: человек в любом состоянии должен оставаться один. И ему было бы легче без такого пристрастного, нестабильного наблюдателя и соучастника боли, как я. Профессиональная сиделка – это все, что нужно страждущему.

Но я сняла куртку, вылезла из сапог и вошла в чулках в спальню. И первое, что увидела, – это расплывающееся пятно крови у кровати. Мысль сделала сумасшедший скачок. Страх ослепил меня так, что я больше ничего не могла рассмотреть. Замки и сигнализация Карлоса не сработали. Убийцы нашли Кирилла здесь, они убили его.

Я открыла глаза только рядом с его колючей щекой. Его теплой и живой щекой.

– Что ты, дурочка? – нежно заговорил Кирилл, зашептал мне в ухо: – Я так и знал, что ты испугаешься. Пытался убрать, ничего не вышло. Это я просто так делал гимнастику. Что-то, кажется, треснуло. Но уже не больно. Ты подумала, что меня добили?

– Я не сомневалась в этом, – горячо пожаловалась я. – Нормальные мысли просто уже не приходят в голову.

– Что-то случилось?

– Ничего неожиданного. Умерла Диана. Я не хочу сейчас об этом говорить. Мне нужно об этом подумать. Жестокая вещь – родная кровь. Может захватить врасплох, когда не ждешь.

– Значит, не будем об этом говорить. Поговорим о другом. Завари нам чаю. Разденься, согрейся, а я расскажу тебе о кино с Анной Золотовой и Николаем Бедуном. Я посмотрел. Есть идеи.

Я убрала комнату, прогрелась в ванне, приготовила нам чай и Кириллу ужин. И убедилась в том, что в час горьких откровений доступна лишь одна сладость – живые объятия того, кто близок тебе по всему, кроме крови. Да здравствует обретенное родство.

Ночью мы еще раз вместе просмотрели сорок минут маминого фильма. Кирилл сказал:

– Я, кажется, знаю, кто мог это снять. Он один мог так сделать. Это Никитин, самый тонкий и самый рискованный оператор. К сожалению, он умер недавно. Видимо, еще и потому Бедун начал свою торговлю. А подумал я вот о чем. Нужно собирать все, что они сделали. Выстроить, может, немного почистить, смонтировать. И ты напишешь закадровый текст на два голоса – мужской и женский. Это и будет сценарий. Может быть любая драматургия. В такой видеоряд возможно заложить и развитие, и конфликт, даже драму. Ты понимаешь? Мы можем сделать полноценное, большое кино. Памяти Анны Золотовой. Как тебе?

– Да! Это то, чего я хотела бы. Как же я люблю твою чудесную голову. Постараюсь собрать все быстро, чтобы занять тебя. Все же спина твоя мне тоже дорога. Пусть пока заживает. А ты работай. И еще. Как же я сейчас рада, что притащила тебя домой!

– Сейчас… Были сомнения, я так понимаю? Ты та эгоистка, которая верна только себе. И я кое-что добавлю еще. Ты красивее Анны Золотовой. Она очень профессиональна, но ей не дано выглядеть настолько соблазнительной и желанной. В таком фильме ты была бы невероятной. Но я, конечно, против.

Мамин любовник

Любые хлопоты в нашей стране – это бег по минному полю. Ступишь не туда – взорвется твое время, рухнут твои планы, свалишься с пробитой душой. Ты чувствуешь себя лишней. Все у них лишние: у тех, кто прибрал к рукам наши дома, здоровье и даже смерти. Лечить одного родственника, хоронить двух других, строить собственную программу поиска убийцы матери, который где-то рядом, – где мне взять на это силы, терпение, деньги? У меня ни в чем нет опыта. Такой результат отбитого, отвоеванного у мира одиночества. И Сережа под арестом. А ведь он, как выяснилось, самый необходимый в моей жизни помощник. Был. Теперь, наверное, он будет помогать Лиле с грудью и кошками, если не посадят. Я, кстати, главный свидетель на суде по его делу. Еще и это.

Наверное, я ничего бы не смогла сделать, распалась бы и утонула в отчаянии, если бы не Масленников. Бывают же такие люди. Нет, таких не бывает. Он один, конечно. Его человечность такая настоящая, скрытая от всех глаз, благородство – сияющее и победное. И он мне никто. Между нами нет даже той горячей волны, которая все объясняет и сбивает цену чистой самоотверженности. Да, чистая самоотверженность существует, раз мне встретился один образец.

– Все это совершенно не страшно, – сказал мне спокойно Александр Васильевич. – Посидите часок у телефона, и вам позвонят люди, которым нужно просто давать информацию. Что, где и когда. Они будут называть время и суммы. Все в пределах нормы, за это я ручаюсь. Если не хватит денег, все равно соглашайтесь, я выручу.

И через «часок», даже меньше, передо мной была простая и строгая схема, в которую легли все мои страхи и проблемы. И выяснилось, что все может решиться практически без меня. Я приеду только на кладбище в день похорон.

На подготовку понадобилось три дня. Я позвонила Пастуховым, чтобы поделиться контактами: у них ведь тоже такие проблемы. Им разрешили хоронить Илью.

– Спасибо, – ответил Петр Ильич. – Мы, в принципе, справились. Хотел вам позвонить. Похороны сына завтра. Не зову, понимая вашу ситуацию. Но если заглянете вечером, буду несказанно счастлив. Поминок не будет, гостей, само собой, тоже.

Целых три дня. Я должна непременно что-то успеть. Что-то жизненно важное перед тем, как встретиться с мамой и сестрой у могил. И я назначила совет в Филях. Смешно: квартира Сережи как раз в Филях. Туда же обещали приехать следователь Земцов и гений-эксперт Масленников. Я ехала поздним, грязно-белым зимним московским утром и держала в голове одну спасительную мысль: мы с Кириллом сделаем большое и красивое кино. Кино с мамой. О ней. О любви, которая большинству не снилась. Даже непосредственному второму участнику – актеру Николаю Бедуну.

Сергей открыл мне дверь, посмотрел как-то затравленно и вопросительно. Он утратил свою уверенность, бедный непобедимый ковбой. Несвобода не должна была его коснуться. Она для других. Из кухни вышла Лиля. Она была в джинсах и свитере, но сомнений в том, что она провела здесь ночь, не осталось. И я с радостью отметила, как плохо она выглядит по утрам. Впрочем, я сравнивала только с фотографией. А тут помятая со сна девица живьем. Лучший друг девушек – фотошоп. Сцена знакомства была короткой и сухой. Мы как раз выпили кофе, когда приехали Земцов с помощниками и Масленников.

Закончились сорок минут просмотра. Мужчины были сосредоточенны и серьезны. Лиля раскраснелась, а в уголках губ неряшливо блестела слюна.

«Какая же ты похотливая корова», – мысленно произнесла я, но вслух сказала:

– Вижу, вы взволнованны, Лиля. Люблю людей, которые способны оценить настоящее искусство.

– Мне так нравится эта артистка, – сглотнула она слюну. – Надо же: это ваша мама.

– Да, такое совпадение.

Земцов решительно встал.

– Едем! Александр Васильевич, у вас материалы с собой?

– Конечно. Виктория, мы едем к Николаю Бедуну, подозреваемому в убийстве вашей матери. Вы можете поехать с нами. Версия ваша. Понадобятся какие-то детали, которых наверняка нет у нас.

– Мне необходимо поехать к нему, – сказала я. – Он должен продать мне все фильмы с мамой, что у него есть. Добровольно, сознательно и безотносительно к тому, что произойдет дальше.

Николай Бедун всю жизнь прожил в одном старом доме на востоке Москвы. Там он родился. Давно один. И вот он передо мной. В грязной прихожей дышит вчерашним перегаром неряшливый старик со спутанными седыми волосами, с жуткими мешками под глазами, с обвисшим животом, в небрежно завязанном махровом халате. А глаза у него все те же, черные, мрачные и непростые, как у его героев на экране. И… Как бы выразиться точнее. Это не останки, не жалкое подобие того мужчины, которого мы только что видели в жарких эротических сценах. Это тот мужчина. Постаревший, опустившийся, всеми заброшенный, но не утративший пола. И пока мои спутники показывают ему удостоверения и объясняют цель визита, я думаю о том, что этот человек стал любовником матери как минимум тридцать лет назад – это моя жизнь. И, скорее всего, отношения не прекратились совсем после рождения общей дочери. Он имел информацию о маме, раз торговать фильмами начал сразу после ее смерти.

Земцов велел Бедуну одеться. Все сели в комнате вокруг круглого, заваленного всяким хламом стола. Я не слушала их разговора. Я ловила, удерживала и рассматривала пока еще смутную идею. Масленников взял у Бедуна отпечатки пальцев, анализ крови, затем осмотрел его обувь в прихожей. В какой-то момент допроса Земцов дал знак сотрудникам. Они распределились по квартире, а Земцов показал Бедуну ордер. Начался обыск. Бедун стоял у стены, бледный, в черном костюме и белой рубашке. Он даже сходил в ванную, побрился, и по подбородку текли три струйки крови. То ли так нервничал, то ли редко брился и бритва у него опасная.

Он встретил мой взгляд и вдруг хмуро улыбнулся:

– Здравствуй, Вика. А я сразу узнал тебя. Виделись мы, когда ты мне до колена доставала.

– Хорошо, что вы начали разговор. Я не знала, как… Ситуация сейчас серьезная, и нам нужно срочно решить один вопрос. Я покупаю у вас все фильмы с мамой. И непременно списки тех людей, которым вы уже что-то продавали. Сумма любая.

– Я так и понял, что в этих киношках дело. Не ты ли на меня навела?

– Я, разумеется. Так получилось. Вступаю в права наследства. Память моей матери – теперь мое дело.

– А ты скажи им, этим, которые квартиру шмонают. Они все найдут и просто так тебе отдадут. Сумма мне может и не понадобиться.

– Вы не поняли, Николай Александрович. Меня не касаются ваши отношения со следствием. Мне важен только результат. А вашу собственность я у вас приобрету на ваших условиях. Вы – законный владелец материалов. И когда-то сумма понадобится. Возможно, уже сегодня или завтра, когда вас проверят и отпустят.

– Не отпустят, – произнес Земцов рядом со мной. – Николай Бедун, вы подозреваетесь в убийстве Анны Золотовой. После результатов экспертизы вам будет предъявлено обвинение. Вопросов у следствия осталось очень мало.

– А вы не парьтесь, – усмехнулся Бедун белыми губами. – Я признаюсь сам. Чистосердечное, как у вас говорится. Скостите мне пару дней за это.

Не могла себе даже представить, что это признание так потрясет меня. Я едва удержалась на ногах. Как? Как?! Эти руки, которыми он страстно обнимал мою маму, – они вонзили в нее нож? Эти глаза, которые так ненасытно на нее смотрели, – они видели, как вытекает ее жизнь? И он захлопнул дверь, ушел, а она, быть может, была еще жива.

– Зачем? За что? – выдохнула я.

– Я не хотел, Вика. Так получилось. Они мне не поверят, а ты поверь. Я любил Аню. И столько лет смотрел, как она живет с разными мужиками. Ждал, когда и меня допустит к себе из жалости. И она это делала. А тут что-то сорвалось. Я хотел ее даже в тот день… Обидела она меня. Никому не скажу, как.

– Не хотел? И потому взяли с собой нож? – насмешливо спросил Земцов.

– Я всегда ношу нож с собой. Но был так был. Он и сейчас есть. Мне плевать, что вы напишете. Я Вике объяснял, а не ментам.

Ночью я кричала во сне. Мне снился нож Бедуна, он приближался к моей шее, я никак не могла увернуться. Я боялась разлепить веки, мне прожигал их отовсюду мрачный и дикий взгляд Бедуна. Помогла теплая ладонь Кирилла, которой он гладил мой лоб. Он взял стакан воды с тумбочки, влил глоток в рот, затем умыл меня.

– Плохой сон, – сказал он. – Я все понял. Полежи спокойно, отдохни. Подыши глубоко. О чем ты думаешь?

– Я скажу. Вот только сейчас я поймала и поняла свою мысль-идею. Это все будет в нашем кино. Мамин любовник убивает ее.

– Хорошо, – буднично, как на планерке, ответил Кирилл. – Очень хорошо. Можно что-то до-снять, добавить документальные кадры. Мы сделаем это. А теперь вернись ко мне.