Текст книги "Мы против вас"

Дед затормозил. Но шел снег. Было темно. Даже если тормоза сработали безупречно, никто в такую погоду не смог бы остановить машину быстро. Наверное, никто не виноват. Наверное, виноваты все. Дед ехал на старой машине, непристегнутый и слабовидящий. Проехав мимо «вольво», он изо всех сил выкрутил руль, чтобы увернулся от «сааба».

Он так и не успел увидеть, во что врезался. Не услышал удара по капоту. К тому времени он уже ударился головой о руль и потерял сознание.

* * *

Мира бросилась из «вольво», обежала машину и потащила Маю с пассажирского сиденья. Первая мысль матери – «увести дочь! Спасти ее!». Они крепко обнялись, сидя в канаве, и тут их крепко обнял третий человек – так крепко, будто боялся, что иначе они бросят его навсегда.

Это был Лео.

* * *

Ана и Видар мчались через лес быстрее, чем были в состоянии. Проживи они вместе всю жизнь, они бы, может, бегали для забавы наперегонки. А если бы у них родились дети, то спорили бы до бесконечности, кто из них бегает быстрее.

Оба услышали донесшийся с дороги грохот, инстинктивно повернули и бросились на звук. Видар услышал голос Теему, потом Паука и Плотника. Они орали про скорую помощь. Кричали «Осторожно!!!».

Ана и Видар еще успели коснуться друг друга пальцами. История их любви вышла короче, чем у большинства из нас, но любили они друг друга гораздо крепче, чем многие.

– Она горит! – крикнула Ана, когда они подбежали к дороге.

По другую сторону они увидели разбитую машину – удар был так силен, что ствол дерева глубоко вмялся в жесть. В машине виднелись тела, люди были без сознания. Из трещин в капоте тянулся дым. Ана повторила:

– ОНА ГОРИТ! ГОРИТ!

Видар пытался поймать ее, но не дотянулся. Ану воспитал отец, который говорил: «Мы с тобой не из тех, кто бросает людей в беде».

Она кинулась к горящей белой машине, прямо через дорогу. Дед, возвращавшийся из хедской больницы, слишком поздно увидел, что творится на дороге. Он проехал мимо «вольво», обогнул «сааб» и вдавил педаль тормоза в пол. Ана как раз перебегала дорогу.

Видар бежал и кричал, но все происходило слишком быстро. Поэтому он бросился к Ане и спихнул ее с дороги. Потому что у Видара были проблемы с контролем над импульсами. Он не мог удержаться от того, чтобы спасти того, кого любил.

Ана скатилась в кювет, поднялась на ноги и закричала всем своим существом, но тот, кого она любила, ее уже не слышал. Машину деда несло слишком быстро, ее бросило вперед на полной скорости, тело ударилось о жесть капота, и Видар Ринниус умер так же, как жил. Мгновенно.

Историю этой любви мы запомним навсегда.

48
Боже! О боже, о боже! Мой беби!

Вы когда-нибудь видели падение города? Мы – видели.

Вы когда-нибудь видели, как город встает из руин? Мы видели и это.

Вы когда-нибудь видели, как люди, которые обычно только и делают, что грызутся с другими – из-за политики, из-за спорта, да из-за чего угодно, – носятся туда-сюда, помогая тушить старый бар? Вы когда-нибудь видели, как они спасают друг другу жизнь? Мы – видели. Может быть, вы тоже. Может быть, вы не так уж отличаетесь от нас, как вам кажется.

Мы старались изо всех сил. Мы в ту ночь выложились по полной. И все же мы проиграли.

В Бьорнстаде много красивых деревьев. У нас говорят – это потому, что каждый раз, как мы хороним кого-нибудь, вырастает новое дерево. В местной газете объявления о рождении ребенка соседствуют с некрологами. Это чтобы ни деревья, ни люди у нас не кончались.

Но бесполезно.

Нам не хочется нового дерева. Не хочется другого человека. Нам хочется вернуть того, что был.

* * *

– Боже! О боже, о боже! – Мать Видара билась в руках зареванных мужчин, стоявших у нее на кухне.

Мужчинам нечего было ей сказать. Они провалились в ту же тьму, что и она. Мать Видара лежала на полу и отчаянно кричала:

– Мой беби! Где мой беби? Где мой беби мой беби мой беби?

* * *

Паршивцы.

Сколько раз какая-нибудь мама подумает так, пока ребенок растет? «Паршивец». Сколько раз поругается с ним? Сколько можно напоминать, чтобы мальчишка сделал самое простое, самое незначительное? Например, завязал шнурки? Говоришь ему: «Завяжи шнурки». Но он разве слушает? Нет, конечно. Говоришь ему: «Завяжи шнурки, пока не упал!», «Упадешь, расшибешься». Будет больно. Паршивец.

В ту ночь Лео не завязал шнурки как следует. Завязал бы – пробежал бы через лес на несколько секунд быстрее. И оказался бы на дороге одновременно с машинами. Всего несколько секунд. Всего лишь один шнурок и плохо завязанный узел.

В ту ночь Мира уснула в кровати Лео, и он не требовал, чтобы она ушла, – неслыханная щедрость, если ты уже подросток. Оба проснулась оттого, что Мая прокралась к ним, примостилась рядом. Мира так крепко обняла своих детей, что они едва могли дышать.

Паршивцы.

Засранцы засранцы засранцы.

* * *

В детстве Видар не любил бояться. Другие дети, если им снились страшные сны, просили оставить на ночь свет, но не таков был Видар. Когда они с Теему жили в одной комнате и спали на двухэтажной кровати, Видар настоял, чтобы спать снизу. Лишь через несколько месяцев Теему понял почему. Проснувшись как-то ночью, он услышал, что Видар плачет; Теему слез к брату и заставил рассказать, в чем дело. Ему удалось вытрясти из мальчика лет пяти-шести, не больше, что Видар верит в существование ужасных чудищ, которые по ночам приходят в дом. «Так зачем же ты спишь на нижней кровати?» – выдохнул Теему. «Чтобы чудища сначала напали на меня, а ты бы убежал!» – прорыдал Видар.

Он не умел тормозить. Так и не научился.

Как необъяснимо долга дорога назад, к обычной жизни, когда смерть сбивает с ног нас – тех, кто остался. Горе – дикий зверь, он утаскивает нас глубоко во тьму, и мы не верим, что когда-нибудь сможем вернуться домой. Что когда-нибудь сможем смеяться. Он рвет нас на куски, и никто не знает, пройдет ли когда-нибудь эта боль или ты просто к ней привыкнешь.

Ана всю ночью просидела в больнице на полу под дверью палаты Видара. Теему и его мать сидели по обе стороны от нее. Они держали Ану за руки – или это она держала за руки их? Три человека любили Видара так, что не задумываясь поменялись бы с ним местами, если бы могли. Неплохо для одного человека. Когда-нибудь они, может быть, смогут подумать об этом, не распадаясь на куски.

Той ночью погиб один юноша. И один старик. Мама, брат и подруга сидели в больнице; немолодая женщина вернулась в дом, который отныне всегда будет пустым. Двое жителей Хеда сядут в тюрьму по обвинению в поджоге, один из них так никогда и не оправится до конца после автомобильной аварии в лесу, иным из нас такое наказание покажется слишком мягким.

Некоторые из нас будут говорить, что это несчастный случай. Другие скажут, что это убийство. Кто-то будет твердить, что виноваты только те мужчины, другие – что виновных больше. Что вина лежит на многих. На всех нас.

Заставить людей ненавидеть друг друга очень легко. Вот почему так трудно постичь любовь. Ненависть – это просто, по идее, она всегда должна побеждать. Силы-то неравны.

Паук, Плотник и мужчины в черных куртках провели в больнице почти целые сутки. Их окружали женщины и мужчины, бабки и деды, старики и молодежь в белых рубашках и зеленых футболках. Люди оставались в больнице еще долго после того, как хмурые врачи пожали всем руки и выразили соболезнования. Никто не расходился, словно Видар не мог до конца умереть, пока они здесь, в больнице.

Ни в одном из двух городов не знали, что говорить. Но иногда проще сделать, чем сказать. Когда машины тронулись от больницы в Хеде, Теему с матерью ехали последними, они не сразу поняли, почему вся кавалькада движется так медленно. А потом увидели деревья на краю лесной дороги.

Кто-то счистил снег с замерзших веток и привязал к ним полоски ткани. Невеликое дело – просто тряпки, которые треплет ветер. Но каждая первая лента была красная, а каждая вторая – зеленая. Чтобы люди в машинах знали: скорбит не только Бьорнстад.

Когда Теему с матерью вернулись домой, кто-то ждал их, сидя на крыльце.

– Мира? Здесь сидит Мира Андерсон? – удивилась мама Теему.

Теему вышел из машины; он ничего не сказал, Мира тоже. Молча она последовала за ними в дом, прошла прямо на кухню и принялась убираться и готовить. Теему проводил мать в спальню и сидел рядом с ней, пока таблетки не погрузили ее в сон.

Потом он вернулся на кухню. Мира молча протянула ему посудную щетку. Он мыл посуду, она вытирала.

49
Один игрок – одна клюшка. Двое ворот. Две команды

Жизнь – до чертиков странная штука. Мы все свое время тратим на то, чтобы контролировать в ней как можно больше, а нас самих при этом формируют вещи, над которыми мы не властны. Мы никогда не забудем тот год – ни его лучшие дни, ни худшие. Он изменит нас навсегда.

Кое-кто из нас переедет в другие места, но большинство останутся в Бьорнстаде. Жить здесь непросто, но человек, взрослея, понимает: просто не бывает нигде. Бог знает, сколько ошибок совершили Бьорнстад и Хед, сколько потерь понесли, но эти города – наши. Наш уголок земли.

Ана и Мая упражнялись в сарае при собачьем питомнике. Час за часом. Ничто не исправить, нормально уже никогда не будет, но обе они все же найдут, ради чего каждое утро вставать с кровати. Когда Ана сломалась и могла только кричать и плакать, Мая крепко обнимала лучшую подругу и шептала ей: «Выжить, Ана. Выжить. Мы те, кто выживет».

Как-то утром, когда солнце с трудом вытаскивало себя на небо, в дверь автомастерской постучали. Стояла зима, кончалось детство. Бубу открыл; на пороге оказались Беньи, Амат и Закариас. Все четверо, взяв шайбу и клюшки, отправились к озеру и сыграли вместе в последний раз. Они играли так, словно это всего лишь игра и нет на свете ничего важнее.

Через десять лет Амат станет профессионалом и будет играть на огромных аренах. Закариас станет профессионалом за компьютером. Бубу станет отцом.

Когда они доиграли, вокруг снова было темно. Беньи коротко помахал и прокричал «пока!». Словно они увидятся завтра.

* * *

В тот сезон «Хед-Хоккей» во второй раз встречался с «Бьорнстад-Хоккеем». Матч значил все и не значил ничего.

На кухне дома на Холме стояла Магган Лит; она готовила салат из пасты и картофельный салат. Салаты она разложила по большим мискам, миски как следует затянула пищевой пленкой. Магган не знала, хороший она человек или плохой, она знала, что большинство по умолчанию считает себя хорошими людьми – в отличие от нее. Она видела себя в первую очередь бойцом. Магган сражалась за свою семью, за своих детей, за свой город. Даже когда город о ней не ведал. Иногда хорошие люди делают плохие вещи из хороших побуждений, а иногда, видимо, бывает и наоборот.

Магган взяла миски с салатами и поехала через город и дальше по дороге. У дома Ринниусов она остановилась и постучала в дверь.

Говорите о Магган Лит что хотите. Но она тоже мама.

* * *

В ледовом дворце приближалось начало сражения, игрокам уже полагалось быть в раздевалках, но Вильям Лит оказался в противоположном конце коридора. Он остановился в дверном проеме и дождался, пока Амат и Бубу его заметят.

– У вас есть еще такие? – тихо спросил он.

Амат и Бубу растерялись, но один из старших игроков все понял. Он принес черную траурную повязку, какие уже были на рукавах у хоккеистов «Бьорнстада», и протянул Вильяму. Вильям повязал ее себе на рукав и благодарно кивнул.

– Я… примите соболезнования. От меня и от всей нашей команды.

Хоккеисты «Бьорнстада» коротко кивнули ему. Завтра они снова будут ненавидеть друг друга. Завтра.

* * *

Беньи долго стоял перед ледовым дворцом. Курил в тени деревьев, стоя по колено в снегу. Он всю свою жизнь играл в хоккей – по самым разным причинам, ради самых разных людей. Есть вещи, которые забирают нас целиком. Играть в хоккей – это как играть на классическом инструменте: слишком тяжелое дело, чтобы быть просто хобби. Никто не просыпается в одно прекрасное утро с мыслью «дай-ка я стану скрипачом или пианистом мирового уровня», так же и с хоккеем – он потребует от тебя всю твою жизнь. Такие вещи поглощают тебя полностью. А потом какой-нибудь восемнадцатилетний человек стоит перед ледовым дворцом и думает: «Кем я могу быть, если не буду вот этим?»

В тот день Беньи не вышел на лед. Когда началась игра, он был уже далеко от дворца.

* * *

Тренер «Хед-Хоккея» отыскал тренера «Бьорнстад-Хоккея» в коридоре. Элизабет Цаккель страшно удивилась. Давид жестом указал на застенчивого парня лет семнадцати, который топтался за ним с баулом через плечо. В голове у Давида помещалась отрепетированная речь, которая должна была выразить понимание, прозвучать зрело и правильно после кошмара последних дней. Но губы отказывались произносить слова. Он хотел быть точным, или хотя бы чтобы слова прозвучали точно, но иногда легче сделать, чем сказать. Поэтому Давид кивнул на семнадцатилетнего:

– Это… он наш запасной. Если он попадет к правильному тренеру, из него выйдет отличный вратарь, и да… у нас ему достается маловато ледового времени. Так что, если хочешь…

– Что? – уточнила Цаккель, не сводя взгляда с семнадцатилетнего, который не сводил взгляда с пола у себя под ногами.

Давид прокашлялся.

– Я уже позвонил в ассоциацию. Учитывая обстоятельства, они разрешили нам переместить игрока.

– Ты даешь мне вратаря? – Цаккель задрала брови.

Давид кивнул:

– Говорят, ты отлично тренируешь вратарей. Думаю, ты из него сделаешь потрясающего игрока.

– Как тебя зовут? – спросила Цаккель, но вратарь только пробормотал нечто невразумительное, обращаясь к половицам.

Давид обеспокоенно кашлянул:

– Ребята в команде зовут его Зазубами. Потому что он… держит язык за зубами.

Давид оказался прав. Из юноши вышел потрясающий вратарь, и он, ни слова не произносивший без необходимости, сразу понравился Элизабет Цаккель. Житель Хеда, он будет играть в «Бьорнстаде» почти двадцать лет, он так и не сменит клуб; в один прекрасный день он станет в глазах фанатов бо́льшим медведем, чем любой другой хоккеист. Но он не будет играть под номером 1, потому что это номер Видара. Он напишет «1» у себя на шлеме, и за это черные куртки всегда будут скандировать в его честь чуточку громче.

…Давид пожал ему руку, и семнадцатилетний ушел в раздевалку. Давид потоптался на месте и наконец набрался смелости:

– Как там Беньи?

Нижняя губа у Цаккель едва заметно дрогнула. Голос чуть слышно сорвался.

– Нормально. Думаю, что с ним все будет… нормально.

Она тоже никому не отдаст свитер с номером 16 – ни в одной из команд, пока работает тренером. Цаккель и Давид взглянули друг другу в глаза, и Цаккель сказала:

– Задайте нам сегодня жару как следует.

– Это вы задайте нам жару! – улыбнулся Давид.

Вот это был матч. Люди будут вспоминать его еще несколько лет.

* * *

Теему явился в питомник один, он принес конверт. Беньи сидел на крыше. Поколебавшись, Теему залез к нему и сел рядом, в полуметре от него.

– На матч собираешься? – поинтересовался он.

Ответ Беньи прозвучал вовсе не дерзко. А почти счастливо.

– Нет. А ты?

Теему кивнул. Он не бросит ходить на хоккей. Иные станут думать, что хоккей слишком напоминает ему о брате, но правда в том, что иногда лед будет для Теему одним из немногих мест, где ему хватит сил вспоминать Видара. Местом, где ему не больно.

– Думаешь свалить, да? – констатировал он наконец.

– Откуда ты знаешь? – Беньи как будто удивился.

В глазах Теему что-то мелькнуло.

– У тебя такой вид… я надеялся, что в один прекрасный день так будет выглядеть Видар. Как будто ты просто надумал… свалить.

Казалось, что малейший ветерок сдует Теему, как карточный домик. Беньи протянул ему сигарету.

– Куда ты хотел, чтобы Видар уехал?

– Куда угодно, где он смог бы стать чем-то… бо́шим. – Теему выпустил дым из ноздрей. – Чем думаешь заняться?

Беньи глубоко затянулся.

– Не знаю. Просто хочу понять: если я не хоккеист, то кто? Вряд ли у меня это получится, если я останусь здесь.

Теему сосредоточенно кивнул:

– Ты потрясающий хоккеист.

– Спасибо, – сказал Беньи.

Теему быстро встал, словно испугался, что беседа сейчас свернет туда, где он не готов оказаться. Бросил конверт Беньи на колени.

– Паук с Плотником вычитали в интернете, что какой-то радужный фонд собирает деньги на… короче… людей, которых в разных странах преследуют и сажают за то, что они…

Он замолчал. Беньи, глядя на конверт, прошептал:

– Как я?

Теему отвел взгляд. Щелчком отбросил окурок и кашлянул.

– В общем… ребята решили, что деньги из фонда «Шкуры» должны пойти на… вот это. И передают их тебе.

Беньи, похоже, был раздавлен.

– Надо, чтобы я передал деньги в этот радужный фонд, потому что я один из них?

Теему уже полез было вниз по лестнице, но задержался и посмотрел Беньи в глаза:

– Нет. Мы хотим, чтобы ты отдал им деньги, потому что ты один из нас.

* * *

Рамона расхаживала по «Шкуре», пила обед и единолично руководила строителями посредством самых отборных ругательств. Петер Андерсон шагнул через порог; он выглядел совсем как тот мальчик, которым был когда-то, когда приходил забрать упившегося отца домой.

– Как дело движется? – спросил он, оглядывая результаты ремонта.

– После пожара пахнет лучше, чем до. – Рамона пожала плечами.

Петер слабо улыбнулся. Рамона тоже. Они еще не готовы были рассмеяться, но хотя бы начали двигаться в правильном направлении. Петер вдохнул так глубоко, что зрачки дернулись, и сказал:

– Это тебе. Как члену правления «Бьорнстад-Хоккея».

Рамона молча смотрела на лист бумаги, который Петер положил на барную стойку. Она поняла, что это, и отказывалась взять лист в руки.

– В правлении сидит целая толпа мужиков в пиджаках. Отдай кому-нибудь из них!

Петер замотал головой:

– Я отдаю его тебе. Потому что ты единственный человек в правлении, кому я доверяю.

Рамона погладила его по щеке. Дверь «Шкуры» отворилась, Петер обернулся и увидел на пороге Теему. Оба инстинктивно подняли ладони, словно чтобы показать: никто из них не хочет ссоры.

– Я… могу зайти попозже, – предложил Теему.

– Нет-нет, я уже ухожу! – стал настаивать Петер.

Рамона фыркнула на обоих:

– Ай, да помолчите вы. Садитесь вот, пейте пиво. Я угощаю.

Петер кашлянул:

– Мне бы кофе.

– Мне тоже. – Теему повесил куртку.

Петер поднял чашку, словно бокал. Теему тоже.

– Тоже мне мужики, – недовольно проворчала Рамона.

Петер, глядя в стойку, сказал:

– Не знаю, станет тебе легче или нет, но я думаю, что Видар мог далеко пойти как хоккеист. Может, на самый верх бы поднялся. Он был по-настоящему хороший игрок. – Брат он был еще лучше, – отозвался Теему.

И улыбнулся. Рамона тоже. Петер кашлянул:

– Чудовищная потеря…

Теему покрутил кофейную чашку, рассматривая поднявшиеся в ней мелкие волны.

– Вы с женой потеряли первого ребенка, да?

– Да. Исака. – Петер, тяжело дыша, закрыл глаза.

– Можно это как-то пережить?

– Нет.

– И как тогда выжить? – Теему крутил кофе в чашке. Оборот, еще оборот.

– Стать бойцом, – прошептал Петер.

Теему чокнулся с ним кофейной чашкой. Петер долго колебался, но все же сказал:

– Я знаю – вы с парнями считаете меня врагом Группировки. Может, вы и правы. Я всегда думал, что насилию не место рядом со спортом. Но я… да… ты знай: я понимаю, что в жизни все непросто. Я знаю, что это и ваш клуб. И сожалею о тех случаях, когда я… заходил слишком далеко.

Ногти Теему печально пощелкивали по фарфору кофейной чашки.

– Политика и хоккей. Сам знаешь, Петер. Нельзя их смешивать.

Петер засопел:

– Не знаю, насколько это тебе теперь важно, но… этот Ричард Тео одурачил меня. Он просто натравливает таких, как мы, друг на друга, чтобы прибрать власть к рукам. Таким, как он, нужен не только хоккейный клуб, они хотят контроль над всем городом…

Теему рассеянно поскреб щетину – человек, которому больше нечего терять.

– Решили нас нагнуть? Пусть попробуют рискнуть.

Петер кивнул. Он все еще не знал, кого боится больше: беспредельщиков с татуировкой или беспредельщиков в галстуках. Он поднялся, поблагодарил Рамону за кофе; она так и сидела с бумагой в руках, но читать начала только после того, как он вышел.

Это было заявление об уходе. Отныне Петер больше не спортивный директор «Бьорнстад-Хоккея». Он вообще там больше не работает.

Рамона подтолкнула заявление через барную стойку. Теему прочитал. Допил кофе и сказал:

– Петер – задница. Но он спас клубу жизнь. Мы этого не забудем.

– Нет на этой земле задницы, которую бы кто-нибудь не любил, – заметила Рамона.

Она подняла стакан, Теему – чашку, и они молча чокнулись. Потом Теему уехал на матч. Вечером они с матерью будут ужинать картофельным салатом и салатом из пасты.

* * *

Ричард Тео работал у себя в кабинете. Возле здания администрации развевались флаги, спущенные до половины флагштоков. Возможно, Ричарда это волновало, а возможно, и нет. Возможно, он раскаивался в том, что натворил, а возможно, внушил себе, что в конце-то концов он принесет этому миру больше блага, чем зла. Потому что Ричард Тео был убежден: на политику может повлиять лишь тот, у кого власть. Так что одних только добрых намерений мало: сначала надо победить.

На следующих местных выборах он пообещает вкладывать больше денег в пожарную безопасность памятников архитектуры в центре Бьорнстада, возле бара «Шкура». Еще он пообещает добиться снижения максимальной допустимой скорости на дороге между Бьорнстадом и Хедом, чтобы больше не допустить подобных трагедий. Он станет требовать «закона и порядка», «больше рабочих мест» и «более качественной медицинской помощи». Он прославится как политик, который организовал ледовый детский сад, спас от разорения «Бьорнстад-Хоккей» и сохранил рабочие места на фабрике. Может быть, он даже спасет больницу в Хеде.

В один прекрасный день люди в нашем городе, конечно, поймут, что новые владельцы и не собирались сохранять фабрику в Бьорнстаде. В удобный момент они перенесут ее куда-нибудь, где земля еще дешевле, а зарплаты можно еще сократить. Но Ричарду Тео дела до этого не будет. К следующим выборам в местную газету попадет документ, проливающий свет на то, как ведущие политики годами мухлевали с деньгами налогоплательщиков, как пособия и займы оседали в карманах больших шишек из правления хоккейных клубов и как осуществлялись «незаконные инвестиции» в строительство конференц-отеля после того, как муниципалитет подал заявку на проведение чемпионата мира по лыжным видам спорта. Тотчас разразится скандал: «тех, от кого зависит принятие решений», подкупили «богатые предприниматели».

И какая разница, что женщина-политик, которая теперь возглавляла самую крупную партию, ни сном ни духом не была вовлечена в мошеннические сделки; ей все равно придется всю предвыборную кампанию отвечать на вопросы о взятках. На одном из предприятий, оказавшихся в центре коррупционного скандала, работали ее муж и брат. Позже выяснится, что они ни в чем не замешаны, но к тому времени их невиновность уже не будет иметь смысла, поскольку слово «коррупция» и фамилию женщины-политика будут склонять в одних и тех же газетных заголовках достаточно часто, чтобы большинство жителей пришли к мысли: «Конечно, и у нее рыльце в пуху. Все они друг друга стоят».

И на ее фоне будет стоять Ричард Тео, которому уже не придется быть безупречным – достаточно, что он не такой, как она. На следующих выборах он победит, потому что людям вроде него это свойственно. А потом может и проиграть, потому что люди вроде него побеждают не всегда.

Сегодня он покинул здание администрации раньше обычного. Вечером ему предстоял долгий путь на машине, он поедет к брату, который живет в столице. Завтра племяннику Ричарда Тео исполняется шесть лет; с самого рождения мальчика Ричард каждый вечер звонил ему и по телефону читал сказку на ночь. Почти всегда – про животных, потому что животных и Ричард, и мальчик обожали.

Завтра, в день рождения мальчика, они пойдут в зоопарк. Будут смотреть медведей и быков. А может быть, даже аистов и мух.

* * *

Мира Андерсон и ее коллега сидели в новом офисе. В нем было не повернуться из-за бесчисленных коробок; Мира с коллегой вымотались и нервничали. Им удалось увести с собой нескольких крупных клиентов, но нанять дельных сотрудников оказалось не так-то просто. Никто не рискнет наняться в фирму, которой без году неделя, тем более в наших краях.

Поэтому, когда в дверь постучали, коллега воодушевилась, решив, что кто-то из юристов, приходивших к ним на собеседование, явился сообщить, что передумал. Коллега радостно распахнула дверь. Но на пороге стоял муж Миры.

– Петер? Ты что здесь делаешь? – воскликнула Мира из глубины кабинета.

Петер сглотнул и вытер потные ладони о джинсы. Сегодня он надел белую рубашку и галстук.

– Я… вам, наверное, покажется глупым, но я прочитал в интернете… ну… сейчас на многих фирмах есть отдел HR. Или human resources – так, кажется. Там… занимаются набором сотрудников, развитием профессиональных компетенций, улучшением условий труда. Я…

Язык у него прилип к гортани. Коллега пыталась удержаться от смеха, но безуспешно; она подала Петеру стакан воды. Мира прошептала:

– Что ты хочешь сказать, любимый?

Петер взял себя в руки.

– Мне кажется, из меня получится неплохой эйчар. Это примерно как собрать команду. Организовать клуб. Я знаю, что у меня нет опыта, нужного для фирмы, но я… у меня есть другой опыт.

Коллега почесала голову:

– Прости, не понимаю. Петер, что ты делаешь ЗДЕСЬ? Ведь именно СЕЙЧАС «Бьорнстад» играет матч!

Петер снова вытер ладони о джинсы. Посмотрел Мире в глаза.

– Я уволился из «Бьорнстад-Хоккея». И пришел искать работу.

Мира, отчаянно моргая, долго смотрела на него. Обхватила себя за плечи, потом осторожно промокнула под глазами.

– Почему ты хочешь работать именно здесь? – прошептала она.

Петер выпрямился.

– Потому что я хочу, чтобы мы стали чем-то большим, чем муж и жена. Я хочу, чтобы мы сделали друг друга лучше.

* * *

Когда тем вечером две команды, красная и зеленая, выехали на лед, чтобы сразиться, на арене и на трибунах не хватало нескольких человек, чье присутствие все привыкли воспринимать как само собой разумеющееся. Но все остальные были здесь – из двух городов, из тысячи разных историй. И все же в ледовом дворце Бьорнстада стояла тишина. Сидячие трибуны были забиты, но никто не переговаривался, не хлопал, не кричал речовки. На одной стоячей трибуне теснились люди в зеленом, а посреди этой толпы застыли люди в черных куртках. Они не скандировали. Словно хотели, но не могли, словно легкие опустели, а голос кончился. И вдруг к потолку взлетела речовка. Их речовка.

 
«Мыыы медвееееди! Мы медвееееди! Мы мееедвееееди…»
 

Скандирование раздалось с противоположной стороны, с другой стоячей трибуны. Кричала красная группа поддержки. Фанаты Хеда с младых ногтей ненавидели «Бьорнстад-Хоккей» и завтра снова будут ненавидеть. Они не прекратят драться, мир не изменится, все останется как обычно.

Но сегодня, один-единственный раз, их печальные голоса почтительно запели песню врагов:

 
«МЕДВЕДИ ИЗ БЬОРНСТАДА!»
 

Один-единственный краткий знак уважения. Просто слова. Ледовый дворец замер так, как еще не замирал прежде и, как показалось в следующий миг, не замрет уже никогда. Сперва не было слышно ни звука, а потом не стало слышно вообще ничего. Только взрыв гордости и любви, когда целый город решил заявить всем, что он еще здесь, что он не прогнулся, что Бьорнстад по-прежнему против всех. Когда зеленая трибуна с черными куртками внутри все-таки распечатала глотку, скандирование раздалось с такой силой, что достигало неба. Чтобы Видар знал там, как нам тут его не хватает.

А потом мы стали делать то же, что и всегда… Играть в хоккей.

* * *

Мать подбросила Маю на железнодорожную станцию. Она подождала у входа, пока дочь поднимается по лестнице, медленно идет по перрону и наконец находит того, кого искала. Он сидел на скамейке.

– Беньи… – Мая не стала подходить к нему, она окликнула его, словно животное, которое боялась спугнуть.

Он удивленно поднял на нее глаза:

– Ты что здесь делаешь?

– Ищу тебя, – объяснила Мая.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Сестры сказали.

Беньи улыбнулся. Какая хорошая улыбка.

– Ненадежный народ мои сестры.

– Да уж! – рассмеялась Мая.

Рукава куртки стали ей коротковаты. Мая вытянулась за этот год, а куртка и не заметила. На запястьях Маи виднелись две свежие татуировки. На одном гитара, на другом – ружье.

– Мне нравится, – кивнул Беньи.

– Спасибо. Куда поедешь?

Какое-то время Беньи раздумывал над ответом.

– Не знаю… куда-нибудь.

Мая кивнула. Протянула ему лист бумаги с коротким, написанным от руки текстом.

– Я поступила в музыкальную школу. Уезжаю в январе. Не знаю, вернешься ли ты до того, как я… вот, я просто хотела отдать тебе.

Пока Беньи читал, Мая уже пошла назад, к маминой машине. Дочитав, он крикнул ей вслед:

– МАЯ!

– ДА? – крикнула она в ответ.

– НЕ ПОЗВОЛЯЙ НИ ОДНОЙ СВОЛОЧИ ВИДЕТЬ, КАК ТЫ ПЛАЧЕШЬ!

Мая рассмеялась, в глазах у нее стояли слезы:

– НИ ЗА ЧТО, БЕНЬИ! НИ ЗА ЧТО!

Возможно, они никогда больше не увидятся, поэтому Мая перечислила для Беньи самое лучшее из того, что знала:

 
Да пребудет с тобою сила
Чтобы отвага в крови бурлила
Чтобы сердце стучало не в лад
Чтобы чувства клокотали как водопад
Желаю тебе любви и смятений
И самых потрясающих приключений
Я верю ты выйдешь из них молодцом
Я верю твоя сказка будет с хорошим концом
 

Завтра солнце опять взойдет над нашим городом. Как ни странно.

Одной девушке по имени Ана после долгих и глубоких копаний в себе все-таки удастся найти силы, чтобы жить дальше. Потому что такие, как она, находят их всегда. Через много месяцев, через много миль, в большом городе она примет участие в своих первых соревнованиях. В раздевалке Жанетт поцелует ее в лоб, Мая будет стоять рядом; она стукнет сжатыми кулаками по перчаткам Аны и шепнет: «Люблю тебя, кретинка». Ана печально улыбнется и ответит: «И я тебя, дебилка». Она сделала себе такие же татуировки на запястьях: гитара, ружье. Отец Аны будет стоять у дверей раздевалки. В очередной попытке завязать.

Когда Ана шагнет на ринг, чтобы встретиться с противницей, часть публики на трибуне встанет, как по команде. Эти люди ничего не станут кричать, но на всех будут черные куртки, и каждый, когда Ана посмотрит на них, на миг приложит руку к сердцу.

– Кто это? – поразится судья.

Ана сморгнет, глядя в потолок. Представит себе небо над крышей.

– Мои братья и сестры. Они не прогнутся, если я не прогнусь.

Когда начнется поединок, против Аны выйдет всего одна противница. Ну и что – выйди их хоть сотня – у этой сотни не было бы никаких шансов.

И взойдет солнце. Завтра оно тоже взойдет.

Юноша из Низины, по имени Амат, про которого все думали, что он слишком малорослый и слабый, чтобы стать настоящим хоккеистом, будет бегать вдоль дороги, пока не добежит до НХЛ. Он станет профи на льду, друг его детства, Закариас, из соседнего дома, станет профи за монитором. Иные девочки и мальчики, вместе с которыми они росли, пойдут по кривой дорожке, иные рано уйдут из жизни, но будут и такие, кто найдет свой путь. Путь к большой, гордой жизни. И никто из них не забудет, откуда они родом.