Текст книги "Мы против вас"

42
Они ворвались как ураган

Мы, бьорнстадцы, хороним дорогих нам людей под самыми красивыми деревьями. Мы скорбим молча, мы говорим друг с другом тихо, и часто нам кажется, что легче сделать что-нибудь, чем что-нибудь сказать. Может быть, потому, что здесь живут и хорошие люди, и плохие, причем разницу между теми и другими заметить не так-то просто. Может, потому, что мы порой одновременно и те и другие.

* * *

Бубу пытался повязать галстук, ему это никогда не удавалось – вечно выходило то длинно, то коротко. Одна из попыток вышла совсем уж несусветной, сестры рассмеялись. Подумать только – он сумел рассмешить их в такой день. Анн-Катрин гордилась бы им.

Какие они все разные, трое ее детей, удивлялся Бубу. Родные брат и сестры, те же гены; все четверо выросли в одном доме. И все же они совершенно не похожи друг на друга. Интересно, размышлял Бубу, мама тоже так считала или просто видела в каждом из детей себя. Сколько вопросов Бубу ей не задал! В каком-то смысле смерть действует на нас, как телефонный звонок: мы кладем трубку – и через секунду понимаем, о чем забыли сказать. А там, на другом конце, остался лишь автоответчик, заполненный воспоминаниями, и обрывки голоса звучат все слабее, все тише.

Вошел Хряк и попытался помочь Бубу с галстуком, но получилось не лучше. Когда семья собиралась на чьи-нибудь похороны, галстуки и мужу, и сыну всегда повязывала Анн-Катрин. В конце концов Бубу повязал галстук на голову, как ленту, и сестрички расхохотались. Поэтому Бубу так и отправился на похороны.

Священник что-то говорил, но никто из них не слышал, что именно; они сидели впереди, сбившись как можно теснее. Анн-Катрин всегда нравилось, что ее семья – как стая, в которой все стараются согреть друг друга; она говаривала: «Дом побольше? Зачем он нам? Мы все равно собираемся в одной комнате!»

После службы люди подходили к Хряку, вспоминали Анн-Катрин. У них ничего не выходило, потому что она была слишком многим: отличной медсестрой в больнице, ценимой многими коллегой, которая никогда не сдавалась, верной и любимой подругой. Величайшей любовью одного мужчины и единственной мамой трех таких разных детей.

Хоронили одну женщину, но мир лишился стольких разных.

Каждый из пришедших в тот день в церковь жалел, что редко задавал ей вопросы. Так действует на нас смерть.

Теперь Петер и Мира как будто жили параллельной жизнью. После службы они вышли из церкви вместе, но между ними оставалось расстояние – ровно такое, чтобы их руки случайно не соприкоснулись. Каждый сел в свою машину, но ни та ни другой не вставили ключ в зажигание. Оба сломались, каждый на своем конце парковки.

Они всегда знали, как ужасно зависеть от других. Как-то теплой ночью, несколько лет назад, они сидели на крыльце дома; в новостях сообщили об автомобильной аварии, в которой погибли двое малышей, и они тогда заново пережили свое собственное горе. Если ты потерял ребенка, эта потеря растянется на всю жизнь. Мира прошептала Петеру: «Господи… как больно, любимый… когда Исак умер, мне было так больно, что живи я одна – я бы покончила с собой». Может быть, им с Петером удалось преодолеть горе потому, что они не верили, что обязаны существовать ради самих себя. Потому-то и искали то живое, ради чего надо дышать: муж, жена, дети, дело и цель, хоккейный клуб, город.

…Петер выглянул в окно и увидел, что Мира так и сидит в машине. Он подошел к ней, открыл пассажирскую дверцу и осторожно сказал:

– Надо съездить к ним, любимая. К Хряку и детям.

Мира напряженно кивнула и вытерла следы подводки из морщинок под глазами. После смерти Исака Хряк и еще один друг детства Петера, Фрак, тут же примчались в Канаду. Они понимали состояние Миры и Петера, поэтому Фрак занялся практическими вопросами вроде документов и страховки. Хряк поначалу в основном сидел на крыльце, не зная, куда себя деть, – он раньше никогда не бывал за границей. Но случайно заметил, что перила разваливаются, а перила есть перила, что в Канаде, что в Бьорнстаде, так что Хряк принес инструменты и все починил. А потом еще несколько дней чинил то одно, то другое.

– В твоей машине или в моей? – прошептал Петер.

– В моей. – Мира убрала сумочку с пассажирского сиденья.

Они поехали к Хряку и детям. На полпути Мира осторожно потянулась к рычагу передачи; Петер взял ее за руку. И крепко сжал.

Фатима уже стояла у Хряка на кухне и готовила, Мира стала помогать ей. Амат тоже приехал – он пошел к Бубу и его сестрам и сказал то единственное, что подросток может сказать другу, потерявшему мать:

– Может, поиграем?

Они взяли шайбу и клюшки. Бубу опять повязал голову галстуком, взял за руки сестер, и они двинулись на озеро. Лед был толстым, мир – белым, и они играли так, словно эта игра – самое важное на свете дело.

Петер нашел Хряка в мастерской – тот уже приступил к работе. Руки надо чем-то занять, чтобы сердце не разорвалась.

– Тебе помочь? – спросил Петер.

Потный Хряк растерялся и пробормотал:

– Буря повредила крышу, можешь глянуть, что там?

Иногда из-за сильного горя человек забывает, что руки у его лучшего друга растут не совсем из плеч – когда-то в Канаде этот друг не сумел привести в порядок перила в собственном доме. Но Петер любил Хряка, как любят закадычных друзей только дети, поэтому он принес лестницу и полез на крышу.

Пока он сидел наверху, не имея ни малейшего понятия, с чего начать, в лесу показалась вереница машин. Сначала Петер решил, что это родня Хряка, но, когда машины остановились, из них полезли молодые мужчины.

Теему и Видар шли первыми, за ними – Паук, Плотник и еще с десяток черных курток. В этой мастерской они ремонтировали свои машины и снегоходы, их родители – тоже; если ломались снегоочиститель, лесозаготовительная техника или даже электрический чайник, люди обращались к Хряку. И теперь, когда сломался он сам, люди пришли к нему. В мастерской Теему пожал механику испачканную маслом руку и сказал:

– Прими наши соболезнования, Хряк. С чем тебе помочь?

Хряк утер с лица пот и грязь.

– А что у тебя есть?

– Плотник, электрик, несколько просто сильных парней и еще пара абсолютно никчемных, – перечислил Теему.

Хряк слабо улыбнулся.

Петер все еще сидел на крыше, когда туда забрались Плотник с Пауком. Сначала они просто смотрели друг на друга, потом Петер набрал воздуху в грудь и признался:

– Ничего у меня с крышей не получается. Я даже не знаю, с чего… начать.

Плотник ничего не сказал. Он просто показал Петеру, что и как делать. Потом они все втроем чинили крышу, несколько часов. Может быть, вниз они слезли опять врагами, но там, наверху, они дышали одним воздухом. Смерть нас и к этому подталкивает.

Теему зашел на кухню и резко остановился, увидев Миру. У Миры напряглись челюсти и сжались кулаки – так быстро, что Фатима инстинктивно встала между Мирой и Теему, не зная, кто из них в большей опасности. Но Теему отступил назад – плечи расслабились, голова опустилась, он, как мог, постарался уменьшиться.

– Я бы хотел помочь, – смущенно предложил он.

Потому что иногда легче что-то делать, чем говорить. Мира с Фатимой покосились друг на друга, Мира коротко кивнула, и Фатима спросила:

– Готовить умеешь?

Теему кивнул. Фатима знала, кто его мать, она понимала, что мальчику пришлось научиться готовить еще в детстве. Она попросила его порезать овощи – он порезал, без возражений. Потом Мира мыла посуду, а Теему вытирал. Не помирились, но заключили перемирие, ведь проблема с хорошими и плохими людьми в том, что большинство из нас бывает и тем и другим одновременно.

* * *

Легко надеяться на людей. Надеяться, что мир может измениться в одну ночь. Мы выходим на демонстрации после покушений, собираем деньги пострадавшим в катастрофе, ставим лайки в интернете. Но сделав шаг вперед, мы всегда делаем почти такой же шаг назад. Лишь оглянувшись назад, мы видим: всякая перемена занимает столько времени, что, когда она наконец происходит, мы ее попросту не замечаем.

В бьорнстадской школе прозвенел звонок. Начались уроки. Но Беньи стоял в сотне метров от школы, и кроссовки его словно налились цементом. Он знал, кто он теперь в глазах остальных, и даже хоккейный матч этого не изменит. Его, может быть, готовы принять на льду, пока он лучший, но ему теперь придется выкладываться гораздо больше, чем любому другому игроку. Пусть скажет спасибо, что его вообще выпускают на лед. Потому что он не один из них. И никогда им уже не станет.

Беньи знал, что о нем все еще пишут мерзости, говорят мерзости, отпускают шуточки. И неважно, кто он, чего добился в спорте, сколько шайб забил и как отчаянно сражается на льду. В их глазах он навсегда останется этим. Люди определенной породы всегда будут отнимать у него все, чего он добьется, и сводить все к одним и тем же пяти буквам. Как на той бумажке на двери домика: буква «о» – оптический прицел, рядом «Д» и «Р», посередине торчит нож. Это все, чем ему теперь дозволено быть.

Беньи повернулся, чтобы уйти. В первый раз в жизни он испугался школы. Но поодаль стояла девушка и смотрела на него; она не двинулась с места, и все же ее голос остановил Беньи.

– Не позволяй этим сволочам увидеть, как ты плачешь.

Беньи остановился, широко открыв глаза.

– Я не смогу… как… как вообще у людей это получается?

Голос Маи был слабее, чем ее слова:

– Просто входишь – и все. Голова поднята, спина прямая, и смотреть этим сукам в глаза, пока они не отведут взгляд. Беньи, в том, что происходит, виноваты не мы.

Беньи сам слышал, как сел его голос.

– Как у тебя сил хватило? Весной, после всего… как… как у тебя хватило сил?

Взгляд Маи был твердым, голос – ломким.

– Я не собираюсь быть жертвой. Я намерена выжить.

Она зашагала к школе. Помедлив целую вечность, Беньи двинулся следом за ней. Мая подождала его. И дальше они пошли плечом к плечу. Их шаги были медленны, и со стороны, может быть, казалось, что они едва движутся вперед, но они вошли в школьные коридоры не крадучись. Они ворвались как ураган.

43
Мы повсюду

Те дни в Бьорнстаде словно слились воедино, мы не ощущали хода времени, не различали чувства. Как-то вдруг кончилась осень, настала зима – а мы едва заметили. Время катилось само по себе, а мы в основном были озабочены тем, как утром поднять себя с кровати.

Мира приезжала на работу каждый день, но все равно не чувствовала, что работает. Она приходила в контору все позже, все раньше уезжала домой, она знала, что никто не будет обсуждать ее кандидатуру, когда в следующий раз зайдет речь о руководящей должности. И на конференцию в Канаду не поедет. У Миры не было сил думать наперед, продраться бы сквозь день, она залипла на позиции «выжить».

Правду ей, как всегда, сказала коллега. Однажды после обеда Мира, желая спокойно ответить на звонок, по ошибке вошла в зал, где в самом разгаре было совещание по планированию; коллега проводила презентацию, представляла стратегию работы с одним крупным клиентом. Мира застыла в дверях, глядя на экран, на который коллега выводила изображения. Презентация была подготовлена блестяще, как всегда, но у Миры она вышла бы лучше. После совещания Мира набросилась на коллегу в коридоре:

– Ты же знаешь, это моя тема! Я могла бы помочь тебе! Почему ты ничего мне не сказала?

Коллега не была злой. Она не хотела обидеть Миру. Она просто сказала напрямик:

– Потому что ты сдулась, Мира.

* * *

В глубине души большинству из нас хочется, чтобы все сказки были проще, ведь мы хотим, чтобы и жизнь была простой. Но маленький город – не вода; он – лед. Он не хлынет, куда ему скажут, он может только сдвигаться сантиметр за сантиметром, как ледник. А иногда не может и этого.

В школе задирать Беньи никто не решался: дураков не было. Но каждый день ему на телефон валились анонимные эсэмэски, каждый раз, когда он открывал свой шкафчик, оказывалось, что кто-то просунул бумажку в щель между стенкой и дверцей. Все те же обычные слова, все те же старые угрозы – Беньи к ним успел привыкнуть. Он научился делать вид, что ничего не происходит, и те, кто пытался причинить ему боль, решили, что он слишком легко все воспринимает. Что его недостаточно наказали, он не страдает, и надо придумать что-нибудь еще.

Однажды Вильям Лит пришел в школу в футболке с изображением оптического прицела на груди. Оно было таким маленьким и незаметным, что Беньи едва его разглядел. На бумажке, приколотой ножом к двери домика тем утром, когда все узнали правду, имелся такой же прицел, вписанный в кружок буквы «О» в слове «ПИДОР». Бумажку Беньи тотчас порвал, и в сети ее изображения не было. Значит, в точности воспроизвести прицел мог лишь человек, который повесил бумажку на дверь.

Вильям Лит хотел, чтобы Беньи знал: бумажку повесил он. Хотел, чтобы Беньи запомнил тот нож. Победить в хоккейном матче оказалось недостаточно.

Беньи встретил его взгляд. Они стояли в коридоре, их разделяло несколько метров, был обычный день длинного осеннего семестра, прочие ученики бестолково толклись в коридоре, направляясь кто в буфет, кто в столовую. Парней разделяла только секунда. Между красным и зеленым. Быком и медведем. Рано или поздно один из них уничтожит другого.

В хоккейной серии все команды играют друг с другом дважды за сезон: домашний матч и матч выездной. До сих пор «Бьорнстад-Хоккей» всегда побеждал у себя дома, а «Хед-Хоккей» – у себя. Расписание игр неумолимо приближало ответный матч. На этот раз – в ледовом дворце Бьорнстада.

Всякий спорт – это сказка, вот почему он нас так затягивает. А у этой сказки конец, конечно, возможен только один.

* * *

Мая прогуливала школу, но день для этого она тщательно выбрала: уроков сегодня почти не было. Даже нарушая правила, она нарушала их не слишком. Девушка села в автобус и поехала далеко, дальше своей обычной остановки; войдя с письмом в руке в кирпичное здание, она спросила в приемной, где найти адвоката. Когда она вошла в кабинет матери, Мира от неожиданности перевернула чашку с кофе.

– Милая! Что ты здесь делаешь?

Мая давно не бывала у мамы в конторе, хотя в детстве она любила сюда приходить. Другие дети скучали, оказавшись на работе у родителей, а Мае нравилось, какая мама тут сосредоточенная. Как она горит. Тогда-то Мая и поняла, что некоторые взрослые ходят на работу, потому что любят ее, а не только потому, что им за это платят. Поняла, что работа может быть счастьем.

Она с тревогой положила письмо матери на стол: вдруг Мира почувствует себя брошенной?

– Это… из музыкальной школы. Я подавала заявление… просто… мне просто хотелось знать, могу ли я поступить. Отправила туда запись, где я играю свои мелодии, и…

Глянув на письмо и едва прочитав имя отправителя, Мира захлюпала носом. Всю свою юность она зубрила как проклятая, чтобы получить сугубо академическое образование, она мечтала изучать юриспруденцию, хотя никто в роду даже не попытался поступить в университет. Мире хотелось понятных правил и рамок, надежности и карьерного роста. И детям она желала того же: жизни, от которой человек знает, чего ждать, жизни, свободной от разочарований. Но дочери никогда не бывают такими, как матери, и Мая влюбилась в самое вольное, самое свободное от правил, что только знала. В музыку.

– Тебя приняли. Конечно, тебя приняли, – гордо высморкалась Мира, не в силах встать с места.

Мая всхлипнула, сглотнула:

– Мне разрешили начать в январе. Я знаю, что это ужасно далеко, надо будет найти деньги, я пойму, если ты не захочешь…

Мира уставилась на нее:

– Не захочу? Ну конечно, я… милая… я никогда еще не была так рада за тебя!

Они обнялись, и Мая проговорила:

– Я хочу поступить туда ради себя самой. Сделать что-то только ради себя. Понимаешь?

Мира понимала. Лучше, чем кто-либо еще.

На следующий день она приехала в офис раньше всех. Когда коллега пришла на работу, Мира уже сидела на своем месте. Коллега подняла брови. Мира нахмурилась:

– И не говори мне больше, что я сдулась! Я только и ДЕЛАЮ, что не сдуваюсь!

Коллега ухмыльнулась и прошептала: «Заткнись и выстави счет!» Обе они тем утром уволились. А после обеда подписали контракт на помещение, о котором мечтали. И основали собственную фирму.

* * *

Бьорнстадцы не из тех, кто устраивает уличные демонстрации. Мы не выходим на парады, мы выражаем свои взгляды по-другому. Может, в большом мире у людей такое и не укладывается в голове, но случайностей у нас тут почти не бывает. Даже если что-то и кажется беспричинным, скорее всего, это не так.

Первые домашние матчи сезона «Бьорнстад-Хоккей» играл при стоячей трибуне – Петер, кажется, наивно надеялся, будто его слов о том, что ни один плотник не согласен ее снести, окажется достаточно. Но новые владельцы фабрики в конце концов прислали электронное письмо, в котором недвусмысленно давали понять: «Если клуб не займется вплотную удалением с матчей банды хулиганов, известной как «Группировка», мы не видим иного выхода, кроме как разорвать договор о спонсорской помощи».

Так что, когда в начале зимы публика съехалась на один из домашних матчей, перед стоячей трибуной выстроились специально нанятые охранники, а за их спиной тянулась в два ряда лента ограждения.

В тот год всем предстояло сделать тяжелый выбор. Петеру – чтобы спасти клуб. Группировке – чтобы ответить на это и спасти себя.

Петер занял место в верхнем ряду сидячей трибуны; он ждал криков, даже приготовился, что кто-нибудь бросится бить ему морду. Но никто даже не взглянул в его сторону. Ледовый дворец бурлил, но не было видно транспарантов, никто не размахивал плакатами. Все вели себя так, будто это совершенно обычный матч.

Когда наш город выбирает, на чью сторону встать, некоторых мелочей можно не заметить, хотя они происходят прямо у тебя под носом. Большая часть хоккейной публики здесь – приличные люди, которые не станут защищать насилие, многие из них поругивали Группировку на собственных кухнях, ворчали, что из-за «громил» о клубе идет дурная слава, что они отпугивают и игроков, и инвесторов. Но когда выбираешь ту или иную сторону в конфликте, речь чаще идет не о том, с кем ты, а о том, против кого. Бьорнстадцы, конечно, могут собачиться между собой, но против чужаков всегда объединятся.

Если некое богатое предприятие покупает фабрику и распоряжается нашими рабочими местами по своему усмотрению, мы ему помешать не можем, но если, купив предприятие, кто-то решил, что купил клуб и может указывать нам, как жить, то не с тем городом он связался. Группировка для многих была символом насилия и агрессии, но для тех, кому она помогла убрать упавшие деревья из сада, для тех, кого потом пригласили выпить пива в «Шкуру», Группировка была и другим. Горсткой тех, кто не позволяет плевать себе в лицо и не желает прогибаться под власть, деньги или политику. Людей, не лишенных недостатков, порой совершающих ошибки, но вызывающих общее сочувствие. Особенно во времена вроде нынешних.

Не сказать что это так уж хорошо. И не то чтобы так уж плохо. Просто так уж оно есть.

Черные куртки Петер заметил далеко не сразу – они рассредоточились по сидячим трибунам. Конечно, он такое допускал, вот только черных курток оказалось значительно больше, чем раньше. Несколько сотен. Причину Петер осознал, лишь когда начал рассматривать каждую куртку. В черных куртках пришли не только члены Группировки. Здесь были пенсионеры, молодые родители, рабочие с фабрики, кассирши из магазина и сотрудники управления муниципального жилья. Это не была демонстрация, лозунгов никто не выкрикивал, и спроси Петер всех их напрямую, они разыграли бы недоумение: «О чем это вы? Нет-нет, просто случайное совпадение!» И Петер ничего не смог бы доказать – куртки были самые разные, из разного материала. Но все – одного цвета. А совпадения в Бьорнстаде случаются очень редко.

Никто не удивился, что трибуна окажется огорожена, поскольку кое-кто проследил, чтобы слух загодя дошел до нужных людей. И Петер знал, кто этот кое-кто. Свои планы Петер изложил только правлению клуба, чтобы получить от правления согласие нанять дополнительную охрану. Петер сделал ход, Рамона ответила. Петер дал ей место в правлении, чтобы она могла принимать решения, которые, с ее точки зрения, были лучшими для клуба. И теперь Петер столкнулся с последствиями.

В перерыве между первым и вторым периодами с краю трибуны поднялся молодой мужчина. Хорошо одетый, аккуратно причесанный, он совсем не выглядел агрессивным, а если бы кому-нибудь из его ближайшего окружения задали вопрос, его приятели ответили бы: «Этого? Нет, не знаю. Как, вы сказали, его зовут? Теему Ринниус? Первый раз слышу».

Он спокойно и деловито спустился с сидячих мест, прогулялся вдоль бортика и свернул вверх, к огороженной лентой стоячей трибуне. Двое охранников не сделали ни малейшей попытки его остановить. Теему забрался на стоячую трибуну, беззаботно продефилировал по ней, даже остановился завязать шнурок. Поглядел поверх арены, выискивая в человеческом море Петера Андерсона. Потом пересек трибуну, вылез с другой ее стороны, как ни в чем не бывало сходил за кофе. Все всё поняли. Теему только что сообщил Петеру, что это его трибуна, и он заберет ее, когда захочет.

Через несколько минут началось скандирование. Сначала скандировали только на трибуне с противоположной стороны зала, но потом, как по команде, люди на рядах ниже Петера подхватили речовку. Никто не смотрел Петеру в глаза, но люди в черных куртках обращались к нему: «Мы повсюду! Мы повсюду! Мы повсюду! Кто захочет нас нагнуть – пусть попробует рискнуть! Мы повсюду! Мы повсюду, всюду, всюду, мы повсюду!»

Это прокричали раз десять. Потом завели другое: «Не прогнетесь вы – не прогнемся мы!» После этого постояли молча, дисциплинированно и сосредоточенно, демонстрируя, как тихо может быть во дворце. Как не будет хватать поддержки Группировки, если она исчезнет.

А потом, словно по неслышному приказу, они снова принялись скандировать, и их речовку подхватил уже весь ледовый дворец. Старые и молодые, черные куртки, белые рубашки и зеленые футболки: «Мы медведи, мы медведи, МЫ МЕДВЕДИ ИЗ БЬОРНСТАДА!»

В том матче «Бьорнстад-Хоккей» победил со счетом 7:0. Разгромил соперников вдребезги. Скандирование на трибунах стало оглушительным, две зеленых стены поднялись по обе стороны арены. Во дворце царило грохочущее чувство единения. Мы против всех. Бьорнстад против остального мира.

Еще никогда в жизни Петеру не было так одиноко.

* * *

На следующее утро в газете появилось интервью с местным политиком Ричардом Тео. Журналист спросил, что тот думает о решении «Бьорнстад-Хоккея» закрыть стоячую трибуну, и Тео ответил: «“Бьорнстад-Хоккей” – клуб для всех. Он не принадлежит ни элите, ни политическому истеблишменту, он принадлежит простым людям – порядочным и работящим жителям этого города. Я сделаю все, чтобы убедить спортивного директора не трогать стоячие места. Никто не умеет так поддержать дух наших ледовых бойцов, как фанатская группа! Клуб «Бьорнстад» принадлежит людям!»

Пару часов спустя Петер получил от владельцев фабрики новый имейл. Они передумали. Они вдруг «осознали огромную ценность стоячей трибуны для местного общества». Так Петер и узнал, что его провели, что его дурачили с самого начала.

Вечером он в одиночестве сидел на кухне и ждал, когда в замке щелкнет ключ. Замок молчал. Мира оставалась на работе допоздна. Когда она наконец вернулась домой, Петер уже спал на диване. Мира укрыла его пледом. На столе стояли бутылка вина и два бокала.