Текст книги "Позови ее по имени"

Глава 17

Овсяная каша булькала и пузырилась в новенькой блестящей кастрюльке. Прежнюю он выбросил пару недель назад. Он тогда отвлекся, каша пригорела. Попытался отскоблить, но толстый слой спекшейся крупы словно въелся в металл. Не взяла ни одна щетка. У него не вышло. Он оставил затею. Отнес любимую кастрюльку – подарок матери – на помойку. Купил новую. Он вообще любил красивую посуду. Ему было небезразлично, из чего есть, в чем готовить. В этом он сильно отличался от большинства мужчин и некоторых женщин.

Женщины…

Что с ними стало сейчас? Чем вообще они живут, какими желаниями? Деньги, шмотки, уколы красоты, отдых – желательно на Мальдивах. Им непременно было нужно, чтобы у парня была крутая тачка, своя квартира, лучше – дом. Для них стал обязателен весь этот набор. Без них ни одно мужское достоинство не воспринималось ими всерьез и не оценивалось по десятибалльной шкале.

Он умел готовить. Замечательно готовил. А кому это сейчас нужно?

– Ну… Не знаю… Раз ты так крут в этом, открой ресторан, – посоветовала одна девушка, которую он угостил шикарным ужином, приготовленным собственноручно. – Какой прок в твоем стоянии у плиты забесплатно? Надо уметь на своем таланте заработать! Иначе зачем тебе талант?

Ужин тот состоялся три года назад. Он потом даже пробовал пожить с той девушкой. Переехал в ее квартиру в центре. Она настояла. И первое время все у них складывалось нормально. Она много работала. Он вел домашнее хозяйство. Вкусно и правильно кормил ее. Потом начал потихоньку зарабатывать тем, что снабжал ее подруг едой, приготовленной собственноручно. Всем все нравилось. Всех все устраивало. Пока какая-то дура не отравилась.

– Ты понимаешь, что натворил?! Ты отдаешь себе отчет в том, что случилось?! – Страшно театрально заламывала руки его девушка, бегая по квартире в одних трусах. – Это же все! Полный пипец! Ты должен перед ней извиниться! Ты должен… Ну я не знаю… Может быть, вернуть ей деньги за ланч. С процентами!

– Я не стану этого делать, я не виноват. Эту еду ели еще пять твоих подруг. И ты в том числе. Все с вами нормально. Никто не отравился и не мог отравиться. Все было свежим.

– Может быть, ее ланч-бокс оказался грязным. А ты не уследил. Я не знаю, короче! – взвизгнула она, останавливаясь возле него и нацеливаясь в него острыми сосками маленьких грудей. – Ты обязан извиниться и вернуть ей деньги! С процентами. Я все сказала!

– Если я это сделаю, то это понравится другим твоим подругам. И они станут поступать так же. А я не виноват.

Ему было страшно обидно не за себя. Ему было обидно за свой труд. За то, что его пытаются обвинить в том, в чем он виноват не был.

– Гена! – заорала она тогда не своим голосом. И принялась тыкать ему в грудь острым ногтем, оставляя на коже следы. – Ты пойдешь и извинишься перед моей подругой! Она очень влиятельна. Она может доставить тебе, мне кучу проблем. А я только-только начала договариваться об аренде помещения для твоего будущего ресторанчика. Разве не об этом мы мечтали?

Вообще-то он не мечтал. Мечтала все больше она. Мечтала, что он прославится, станет знаменитым, будет зарабатывать кучу денег. Его мысли так далеко не распространялись. Они оседали в удовольствии творить у плиты. Не более.

Он пошел к ее подруге.

Она открыла, мгновение слушала его бессвязную речь. Потом схватила его за воротник куртки. Затащила сначала в квартиру, а потом в постель.

Он задремал после долгого утомительного «извинения». А подруга сфотографировала их в постели и переправила фото его девушке.

Когда он вернулся, она плакала.

– Что это?! – тыкала она пальцем в экран телефона. – Что ты сделал?

– Извинился, – ответил он подавленным голосом.

Он, честно, чувствовал себя выпачканным.

– А постель? Зачем постель?

– Это проценты…

Она не выгоняла его. Она даже не собрала его вещи, получив фото.

Он собрал вещи сам и съехал. И потом долго, очень долго в сторону девушек даже головы не поворачивал. Устроился в ресторан официантом.

Однажды, в аврал, помог повару. Тот его заметил. И упросил хозяина перевести на кухню. Полтора года назад Гена стал помощником шеф-повара. Его заработок существенно вырос. Появились лишние деньги. Он взял байк – дорогой, самый лучший. За эти деньги он мог бы взять приличную машину. Но предпочел байк. И не столько потому, что страшно любил скорость, сколько потому, что считал это намного круче.

У него появились новые интересные знакомства. Девчонки стали смотреть на него другими глазами. Он пользовался ими, но близко к себе никого не подпускал. А потом вдруг влюбился. Сильно, запретно.

– Она тебя погубит, Гена, – предрек однажды шеф-повар ресторана, где он работал. – Это запретная связь…

Он не мог с ним поспорить – связь была запретной, его девушке было очень мало лет. Точнее – пятнадцать. Но он очень, очень, очень ее любил!

Маленькая несчастная девочка, брошенная всеми на произвол судьбы.

После того как ее родители развелись, она осталась совершенно одна. До нее никому не было дела. Мать погрузилась в свою обиду. По словам Инги, она не всегда слышала, что говорит ей дочь. Смотрела на нее пустыми, несчастными глазами. И все время думала о своем.

– И жалко ее было, и зло брало, – рассказывала ему потом его маленькая девочка. – Ну развелась ты с отцом, и что! Я-то вот она – жива и здорова, рядом. Ма, очнись! Обними меня!..

Ее никто не обнимал, никто не целовал и не баловал.

Баловать ее начал он, подобрав однажды в хлам обдолбанную на помойке за рестораном. Конечно, он должен был вызвать полицию, медиков. Да, так надо было сделать. Так было бы правильно. Но он этого не сделал.

Он отвез ее к дому отца и оставил у ворот. А потом наблюдал за переполохом, осветившим все окна дома посреди ночи. Видел Гена и частного доктора, который пробыл в доме очень продолжительное время.

Он не подошел к нему. Не спросил, как дела у девчонки. Он понял, что все нормально, по тому, как начал гаснуть свет в окнах. Только потом уехал. Постарался забыть о происшествии. Но оно само о себе заявило.

– Тебя там спрашивают, Гена, – ухмыльнулась официантка Катя, заглянув на кухню.

– Кто? – изумился он.

– Не знаю. Какой-то ребенок. Девочка.

Катя приврала. По внешнему виду Инги не сказал бы никто, что ей пятнадцать. Она выглядела очень взросло. Дорогие шмотки, стильная стрижка, яркий макияж. В той самоуверенной девушке, которая в тот момент с вызовом наблюдала за тем, как он к ней подходит, невозможно было узнать скорчившегося от боли, облевавшегося за рестораном подростка.

– Ты, что ли, меня спас? – выпалила она, стоило ему подойти.

– Я не спас тебя. Просто отвез домой. Спасать тебя будут родители. Им надо бы за тобой лучше присматривать.

Голова ее заходила вверх-вниз в такт его словам. На ее лице блуждала глумливая улыбка.

– Бла-бла-бла… – прогнусавила она, стоило ему замолчать. – Я тут не за тем, чтобы ты педагога включал, спаситель.

– А зачем?

Гена обернулся. У дверей кухни стоял их шеф и выразительно тыкал себя в левое запястье, там у него должны были быть часы. Но их не было. Он снимал их перед сменой. Просто показывал ему, что времени на разговоры нет.

– Сколько с меня? – спросила девчонка и полезла в сумочку, переброшенную через плечо.

– Не понял? – Он нахмурился.

– Ты помог. Я заплатила. Все по-честному.

– Не надо мне ничего.

Гена снова глянул на дверь кухни. Шеф ушел. Но это не значит, что тот позволяет ему отлынивать. Выговорит запросто. Он был строгим.

– Слушай, хватит включать тут… – Она поискала слова, покусала губы, вдруг вскинула взгляд. – Хочешь, переспим.

Он выгнал ее тогда, пригрозив все рассказать родителям.

Она ушла. Но ненадолго. Инга начала приходить к нему снова и снова. Звала в кино, на прогулку, просила покатать ее на байке.

– Твоя Лолита пришла, – фыркала официантка Катя, ревниво наблюдая за их встречей. – Держись, ковбой!

Он сдерживал себя. Всегда сдерживал. До последнего дня. Но это ее не спасало. Инга все равно пропадала. Медленно катилась вниз. С кем-то, о ком он не знал ничего. Она пропадала неделями. И Гена точно знал, что в эти дни она не ходила в школу. И знал, что родители об этом не знают. Потому что какой-то человек звонит от имени ее отца и уверяет классного руководителя, что Инга пропускает школу по уважительной причине.

Откуда он все это узнавал? Так от соседки Гришки Иванова, с кем у него завязалась прочная дружба из-за общего увлечения мотоциклами.

Гришкиной соседкой была одноклассница Инги – Маша. Очень взрослая и рассудительная девочка. Он часто видел их с Гришкой, пытался острить на эту тему. Но получил под дых. Сильно получил. Гришкино опасное прошлое его многому научило. Он дрался мастерски.

– Маша – просто соседская девочка, – сердито зашипел на него Гриша. – Я не педофил и не извращенец. Я просто приглядываю за ней. Не даю скатиться.

– А есть предпосылки?

– У них у всех в этом возрасте есть предпосылки, – пояснил Гриша уже более миролюбивым тоном. – По себе знаю, как опасен этот возраст. У Машки вообще жизнь сложная. Отчим пытался к ней подкатывать. Мать выставила из дома. Бабка старая, бестолковая. Полный комплект для того, чтобы превратиться в дуру.

– А она вроде в тебя влюблена, – сказал тогда Гена, все больше думая о себе и об Инге.

– Они дети, Гена. О какой любви речь? Она мне как сестренка. Младшая непутевая сестренка, – фыркнул Гриша и укатил с Машей кататься по вечернему городу.

Гришке повезло больше, думал сейчас Гена, помешивая булькающую овсянку. Гриша и старше его на целых семь лет. Это ощутимая разница для того, чтобы держать свои чувства и желания в узде. Он лично с этим почти не справлялся. Да и Инга, невзирая на юный возраст, была великим манипулятором. Она вила из него веревки, заставляла чувствовать себя последним подонком, заставляла ревновать. Если бы о том, что происходило, узнали ее родители, ему бы не поздоровилось. А теперь так вообще…

Он снял кастрюльку с кашей с огня. Поставил остужаться у распахнутого настежь огня. А тем временем принялся взбивать яичный белок до пиков. Потом добавил в кашу, все еще раз взбил и только тогда вывалил все в глубокую тарелку и посыпал сверху дроблеными орехами.

Сделал все по привычке. Так любила Инга. Для себя бы он так выпендриваться не стал. Просто разбил бы яйца на сковородку и прикрыл крышкой.

Ингу он баловал. Заморачивался с завтраками, если она у него оставалась. Это бывало нечасто, точнее – редко, но бывало.

Гена сел за стол, взял в руки ложку, зачерпнул каши и застыл.

Господи! Ее больше нет! Его милой маленькой девочки больше нет! Она умерла. Страшно, гадко, на вонючем пустыре. Почему так?! Как она могла?..

Как она могла так поступить с ним?! Он же не хотел так! Он хотел совсем по-другому! Он хотел быть терпеливым. Хотел ждать, когда она повзрослеет, станет совершеннолетней. А она…

– Грязная сука! Шлюха! – прошептал он и почувствовал, что плачет. – Ненавижу!

Он плакал и совал в себя кашу. Ложку за ложкой, ложку за ложкой. Давился и ел. И все время думал о ней. О той грязи, в которой она умерла. О той грязи, в которую она его затащила и все выпачкала. Все осквернила!

Зазвонил мобильный. Номер был незнаком ему. Но он все равно ответил. Девчонки, с которыми они катались, часто звонили и часто меняли номера.

– Алло, Гена, ты?! Это Маша.

– Какая Маша? Подруга наша? – попытался он острить.

– Хватит! – оборвала она его грубым матом. – Гришку арестовали!

– Что сделали?! Арестовали?

Последняя ложка каши застряла в горле, он закашлялся. Он проглотил еле-еле, подышал. Спросил задушенным голосом:

– Что значит арестовали? За что?!

– За то! Идиота не включай. – Она вдруг всхлипнула. – Они вышли на механика из гаражей. Он сдал всех.

– И?

В голове все смешалось, завертелось, запрыгало, больно ударяя в виски.

– Что «и», Гена?! Этот чел рассказал полиции, что мы были там все вместе. Что Инга была с нами. Была с тобой! А потом где ее нашли, а? Не догоняешь, чем это грозит тебе?

– Нет. – Он тупо смотрел в пустую тарелку и чувствовал, что его сейчас стошнит прямо в нее.

– Ты, сука, последний, кто видел ее в живых! Ты, а не Гриша! Почему они взяли его, а не тебя, блин?! Ты извини меня, Гена, но, если менты придут ко мне, я тебя сдам. Какого хрена Гриша должен за тебя париться?

Она тараторила так быстро, что не все слова доходили до него. А какие доходили, жалили, жалили, жалили. Они – эта группа малолетних шлюх – решили все свалить на него? Отмазать Гришку, а его запачкать?!

– Ты последний видел ее в живых, Гена! Ты!

– Нет. Не я. – Язык заплетался. Слова выходили невнятными, но он все же сумел выговорить: – Последним, кто видел ее живой, был убийца, детка!

Глава 18

Клавдия Ивановна решила перебрать гречку. Решила, что раз Машка в школе, помешать ей она не сможет. Не станет носиться, как ужаленная, между кухней и комнатой. Не будет поднимать пыль. Приставать с ненужными вопросами, высмеивать ее. Взяла за моду последнее время, мерзавка, насмехаться над старой бабкой. Будто она и впрямь из ума совсем выжила.

Позавчера, к примеру, не ночевала, бестия, дома. Вернулась почти утром. Быстро сгоняла в душ, оделась во все школьное и села к столу с кофейной чашкой.

– Почему не ночевала? – спросила у нее Клавдия Ивановна, входя в кухню с пузырьком лекарств. – Я переживала.

– Ба, ты чё?! – округлила Машка бесстыжие глазищи. – Я только из койки. Уже в ванной была.

Клавдия Ивановна внимательно оглядела внучку. Руки трясутся. Глаза красные. То ли от того, что ревела, то ли от того, что всю ночь не спала.

– Может, ты только что и из койки, – Клавдия Ивановна спрятала пузырек с лекарствами в шкафу, – только вот из чьей?

Машка привычно закатила глаза, просипела:

– Пипец, вообще!

И через пару минут убралась из дома. Но перед тем как уйти, долго мыла обувь в раковине. И это не прокол? Пусть она и непутевая, ее внучка, но обувь всегда с вечера моет.

Клавдия Ивановна могла что-то и перепутать, да. Заспать даже могла. К примеру: вчера или позавчера Машка целовала ее перед сном в щеку? Но вот с невымытыми ботинками у внучки явно промашка вышла. Она мыла их утром, потому что только недавно вернулась. Иначе помыла бы с вечера.

Где была, стерва?! Где и с кем ночь провела? Кругом что творится! Молодых да ранних и на наркотики сажают, и воровать заставляют, одну вон даже убили. Машкину одноклассницу. Были из полиции, долго разговаривали с ней. Клавдия Ивановна рядом сидела, слушала. Поначалу не все поняла. Но потом, когда молодой парень в звании капитана ушел, она весь разговор в голове прокрутила. И многое ей стало ясным. И кое-что вспомнилось.

К Машке с вопросами соваться было бесполезно. Похихикает да вежливо пошлет куда-нибудь. С Дашей – дочкой покойной соседки – поговорить бы серьезно. Да тоже опасно. Она вон какая непримиримая стала после смерти матери. Двоюродного брата арестовала. Не своими руками, конечно, люди другие были. Но она стояла за этим арестом.

– Ба, ну вот откуда ты это взяла? – подняла вчера вечером на нее Машка непривычно бледное лицо. – Она тебе сама сказала?

– Люди говорят, – уклонилась от ответа Клавдия Ивановна.

– А еще что люди говорят?

– А то, что мотоциклист этот непутевый будто и Дашкину мать убил!

– Ба, хватит! – заорала на нее Машка не своим голосом.

Упала лицом в подушку и так горько расплакалась, что Клавдия Ивановна неожиданно прозрела.

Да она влюбилась, что ли, в этого стилягу? Ай, дуреха, дуреха! Да он же непутевый! Нина – покойница – часто рассказывала про племянника от сестры. Как тот все нервы ее сестре вымотал. Во всякие нехорошие истории без конца попадал. Да и староват он для Машки, вот что!

Она оперлась о трость трясущимися руками. С болью понаблюдала за тем, как содрогается внучкина спина. Подумала, что был бы жив ее сынок, он бы не допустил того, что его дочка со всяким сбродом дружбу водит. Он строг был в этом плане. Потому и жену свою – Машкину мать – не простил, когда она подолом мести принялась направо и налево.

Но теперь сына нет, подумала Клавдия Ивановна, привычно почувствовав тупую боль под левой лопаткой. Ему не помочь дочери. И никак не разобраться в ее проблемах. Мамаше давно не до нее. Стало быть, разбираться только ей – Машкиной бабке. Старой и немощной, хотя совсем не выжившей из ума. Кое на что она еще сгодится.

– Ты… Успокойся, Машка, – попросила она ее тем вечером.

Каким, точно и не вспомнить: они друг на друга, как близнецы-братья, похожи.

– Он не мог, понимаешь! – Машка подняла от подушки зареванное опухшее лицо. – Может, в чем-то он и непутевый, но он не убийца, нет!

Машка позволила погладить себя по голове, потом укрыть одеялом. И даже попросила бабку посидеть возле нее.

На следующий вечер она не явилась домой ночевать. Было это позавчера. Вчера выпустили Гришку. Машка повеселела, правда, ненадолго. Утром снова носом хлюпала. Наверное, потому, что он ее попросил больше к нему не подходить. Велел за версту обходить его и его мотоцикл. Каким-то еще словом смешным его назвал, баюкающим. Клавдия Ивановна не запомнила. Оно ей не нужно.

Ей теперь нужно другое: внучке помочь в ее сердечных делах. Чтобы уже не плакала она. Повеселела. А для этого необходимо кое-что вспомнить. Из того далекого летнего дня, когда Нину убили.

Был это август, кажется. Август или июль? Может, сентябрь?

Ох, как давно это было! Словно в другой жизни и не с ней.

С некоторых пор ее память атаковало страшное чудовище, слизывающее безжалостным языком даты, события, лица. Дальше будет хуже. Она знала. Поэтому надо торопиться.

Клавдия Ивановна высыпала на чистый, высушенный полотенцем стол два килограммовых пакета гречки. Похлопала по ней ладонями, разгоняя крупу из кучек в ровный слой. Надела очки, взяла в левую руку холщовый мешочек, села на табурет. Правой рукой принялась сгонять в сторону черные крупинки, чистые – в мешочек.

Чудеса, конечно, но работы на полчаса. Гречка нынче чистая, сортовая. Не то что раньше. Возиться приходилось долго. Сядут, бывало, с соседками во дворе за стол. Укроют его чистой клеенкой. И по очереди каждой сообща перебирают. Дело спорилось. Разговоры шли. Мечтали часто.

О чем же они мечтали-то тогда, дай бы вспомнить?

Разговоров много было, все хорошие. Добрые. Они ладили хорошо в старом-то дворе. Это теперь, после того как их переселили в новое жилье, никто ни с кем почти не общается. Все сидят по новым квартирам, как по норам.

О чем же они мечтали? И с кем?..

Она собрала всю гречку в мешочек. Затянула сверху петельку из шнурка. Убрала в шкаф. На столе осталась крохотная кучка черных зернышек. Клавдия Ивановна смахнула их в ладонь и отправила в мусорное ведро. Она что-то разнервничалась, и зерна полетели мимо.

– Чертовщина какая-то! – воскликнула она, замирая с растерянно разведенными руками. – Чего распсиховалась-то, старая? Памяти нет? Кто же тебе ее вернет-то!

В дверь неожиданно позвонили.

Кого принесло, интересно? Машка в школе. Так у нее ключи есть. Звонить не станет. Полиция по ее душу уже была. Да и они знают, что ее внучка в школе. Кого принесла нелегкая? Если это сноха, то она ей…

– Вот я тебе сейчас покажу, прошмандовка, – зло шептала Клавдия Ивановна, передвигаясь, прихрамывая, к двери. – Явилась, сучка, жизни меня учить! Как Машку воспитывать следует?

Сноха обещалась заехать. Не просто так Клавдия Ивановна причитала, поспешая на звонок. Обещала Машке космы выдрать. Это еще видно будет, кто кому космы драть станет!

– Чего тебе?! – закричала Клавдия Ивановна, распахивая дверь.

На лестничной клетке снохи не было. Там топтался странный увалень в очках, с пожелтевшими синяками на толстом лице.

– Простите. – Он шарахнулся назад от ее грозного крика.

– Ну! – решила не сбавлять оборотов Клавдия Ивановна, а то еще сочтет ее сумасшедшей. – Чего тебе? Чего названиваешь?

– Мне бы поговорить.

Толстяк шумно сглотнул, сунул руки в карманы потрепанных спортивных штанов.

– Здравствуйте. Простите, что побеспокоил. Я ваш сосед. Племянник Нины Васильевны.

Она узнала его. Он точно был родственником покойной Нины. Вселился в ее квартиру следом за первым, мотоциклетным.

– И что?

Клавдия Ивановна вдруг подумала, что парень не вышел ни телом, ни лицом. И от брата отличается, как хромая утка от породистого скакуна. И одет – страсть во что!

Разве бы Машка глянула в его сторону? Нет, конечно. И плевать бы ей было на его умные добрые глаза. Она прежде коленки вытянутые на его штанах заметила.

– Мне бы поговорить с вами, Клавдия Ивановна. – Парень вытащил руки из карманов.

Ладошки пухлые, белые, как булки сдобные.

– Говори.

– А можно мы войдем к вам? Или к нам? Как вам будет удобно.

– А так вот, на пороге, нельзя?

– Да разговор больно долгий. Серьезный. Вам стоять трудно, я вижу.

– Глазастый какой! – фыркнула она.

Но неожиданно его забота ее тронула. Кто ее последний раз жалел-то? Сынок покойный, да и все. Машка иногда. Но только иногда. Когда ей это выгодно. Ох и бестия растет…

– Давай к вам, – вдруг решилась она. И соврала: – У меня не прибрано.

Больно интересно стало, как там Дашины двоюродные братья квартиру Нины покойной обустроили. Гремели долго, стучали, сверлили, когда ремонт затеяли. Потом все какие-то коробки, тюки таскали. Сначала вниз, потом наверх. Вниз, как она поняла, Нинины вещи. Наверх свои.

Хозяева тоже! Даша больно воли им много дала. Делают тут все, что хотят. Понятно, тяжело ей в эту квартиру входить. Ей, как соседке, и то непросто. Где-то память – подлюка – подводит. А тут все живо представила, как в кино показали.

Дверь приоткрыта на пару пальцев. Она подходит и кричит ей:

– Нина! Нина! Чего дверь-то открыта? Где ты там? Не захлопнула, говорю, дверь-то…

Нина не ответила. И Клавдия Ивановна тогда потянула на себя тяжелую дорогую дверь, которая, как представляла Даша, убережет мать от всяких злых людей.

Дверь хоть и тяжелая, но подалась легко. Без скрипа открылась. Прямо как сейчас, когда племянник погибшей распахнул ее перед ней.

– Входите, пожалуйста, – пригласил ее вежливый толстяк.

Она перешагнула порог и замерла. Сердце как будто вздулось в груди воздушным шариком, перекрыв доступ кислорода к легким. В ушах зашумело.

Вот он – этот узкий длинный коридор. Хоть и обновленный, и заново обставленный, но все тот же. Здесь она нашла Нину. Взгляд тогда сразу уперся в ее бледные ноги, раскинувшиеся в разные стороны. Потом уже пополз дальше, выше. А там…

Раны, раны, глубокие, рубленые. И кровищи кругом – лужа целая. И на стенах брызги.

Надо же, как все сразу вспомнилось! Будто вчера стояла возле Нининых тапочек, соскочивших с ее ступней. Будто час назад взгляд ее уперся в след…

След! Господи, вспомнила! Она вспомнила тот самый след левее тела Нины. И вспомнила, как затерла его своими подошвами, чтобы никто не догадался, чтобы никто не спросил. Чтобы никто не ворвался в их жизнь и не напортил ничего. А потом сняла свои тапки на пороге ее квартиры и пошла до двери босиком.

Ой, беда, беда! Ах, паскудница память! Чего же ожила ты? Зачем?!

– Вам нехорошо?

Сквозь толстые стекла очков на нее смотрели обеспокоенные глаза толстого парня.

– Нормально мне, – проворчала она и отцепила его пухлые пальцы от своего локтя. – Говори, чего хотел, да пойду я. Кашу надо варить гречневую. Машка скоро придет из школы.

– Да, да, конечно. – Он ткнул указательным пальцем в очки на переносице. – Такое дело, Клавдия Ивановна… Совсем недавно я стал свидетелем необычной ситуации. На нашей лестничной клетке в нише рядом с нашей дверью двое молодых людей занимались запретными делами.

– Чего, чего? – Она по-совиному моргнула, не поняв из его быстрой речи ни слова.

– Парень и девушка занимались на нашей лестничной клетке сексом.

Его пухлые щеки покраснели, он это почувствовал. Ему неловко было говорить со старой женщиной об этом. Но если не он, то кто?

Гришка вернулся совершенно подавленным. Лежит, не поднимается, уставив взгляд в стену. На вопросы не отвечает. Про Дашу, которой следовало бы позвонить и попросить ее о помощи, даже слышать ничего не желает.

Олег хотел сам ей позвонить, Гриша запретил. Но он все равно ей позвонит. Так же нельзя.

Сидеть на месте он не мог. Он не мог отделаться от ощущения, что важное время уходит. Время, отпущенное на то, чтобы доказать Гришкину непричастность. Ни к чему!

– Сексом? – повторила Клавдия Ивановна, подумала, зло ощерила вставные зубы и погрозила ему пальцем. – На Машку намекаешь, подлюка?!

– Нет, это не Маша.

Он на всякий случай отступил на метр.

Старая женщина выглядела очень сердитой. Чего доброго, отделает его тростью. А на нем синяки только заживать стали.

– Это другая девушка. Я отлично запомнил ее голос. И то, как она называла своего партнера Геной.

– И что? – немного успокоилась Клавдия Ивановна. – Мало тут шалав ходит? Я-то тебе чем помогу?

– Может быть, ваша Маша знает их? Может, они к ней приходили когда?

– И чего с этого? Даже если и знает их Машка? Что тебе это даст-то, не пойму?!

Она неожиданно попятилась. Уперлась спиной в дверь, резво развернулась и толкнула дверь от себя. Конец ее трости ударил о бетон лестничной клетки.

– Понимаете, Клавдия Ивановна, эти ребята могли здесь часто этим заниматься. И могли кого-то видеть. Кого-то, кто входил в эту самую квартиру в день убийства тети Нины, – быстро заговорил Олег, не желая ее отпустить просто так. – Нужна информация! Хоть какая-то информация, чтобы полиция отстала от Гриши.

Старая женщина не произнесла больше ни слова. Она вошла к себе, заперла за собой дверь. И без сил привалилась к ней спиной.

Сердце, давеча вздувшееся воздушным шариком, как будто лопнуло. Воздух с шипением вырывался из груди.

Она всхлипнула раз-другой, и слезы крупными горошинами покатились по ее щекам.

Машка! Бедная непутевая внучка, что же натворила-то?! Как же теперь, как?! Надо срочно с ней поговорить. Начистоту! И про след напомнить, который ее бабка старая затерла своими тапками. И про того парня, который отмывался в их ванне целых десять минут. Да так торопился, что мыло не промыл как следует. А она хотя и старая, и зрение уже не то, но на куске следы розовой пены рассмотрела. Тогда значения не придала. Полиция, убитая горем Даша, собственное потрясение – все смешалось в голове, давление подскочило, половину перепутала, половину забыла.

Теперь все встало на свои места. Почти все.