Текст книги "Фактор фуры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/faktor-fury-68099.jpg)
Автор книги: Гаррос-Евдокимов
Жанр: Контркультура, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
5
Поздний вечер, переходящий в ночь. Толпа на Истиклаль. Призывное свечение магазинчиков и жрален. Я свернул с туристического большака и через пару кварталов снова очутился в грязном, стремноватом, не поддающемся разматыванию с помощью ни одной карты галатском клубке: петли, повороты, круто вверх, круто вниз…
Тут развалина, здесь заколоченный дом, там обрушенный балкончик. Висит белье. Груда мусора. Мусор россыпью. А вот и мусорщик. Мусорщик-экстремал: юный турок, на огромной скорости чешущий – то бешено семеня, то скользя на подошвах – под гору, подгоняемый в спину инерцией гигантского тюка на колесиках. Чуть споткнешься – накроет и погребет…
Бродили коты – тощие, бесшумные, внимательные. В окне на втором этаже сибаритствовали два мясистых аборигена топлесс – возлежа на подушках со стаканчиками чаю (буквально на подоконнике), вели беседу, из недр сочилась тягучая местная попса. В закутках-тупиках таились совсем уже не туристические кебабные-чайные с битыми пластмассовыми столиками и окостеневшими над неизменными вазочками завсегдатаями, закрывшиеся булочные (в витрине – одинокий батон, столь же одинокий турок с бумажкой-ручкой – за соседней решеткой), парикмахерские. И еще парикмахерские. Без числа. Вполне работающие – посреди ночи. В полдвенадцатого, двадцать три тридцать, сидит клиент с намыленной мордой, к нему примеривается цирюльник с опасной бритвой; на стене – портрет Ататюрка.
…Бог мой, что забыли на этом восточном базаре лощеные страсбургские чинуши и заумные британские программисты?! А ведь Турция значится не только в выданном мне списочке, но и в кандидатах на членство в ихнем Евросоюзе. России, кстати, нет ни там ни там – не вышла, значит, рылом… Допустим, рыло (что касаемо родины) и впрямь не самое европейское – но Турция… Ну понятно – политика, натовское военное братство…
Каракёй была пуста по позднему времени. С Босфора дул теплый ветер, в воде, как мусор днем, колыхались сейчас огни обоих берегов.
Я перебрался через мост на свой берег. Продавцы «рыбургеров» переместились с лодок к лоткам, неотличимым от полевых кухонь, – скумбрия продолжала прилежно шкворчать и пахнуть. Рядом, во мраке, некто продавал свежих мидий из большого металлического бидона.
…Конечно, Турция не Европа. Это не недостаток, это не достоинство – просто очевидная инакость. И глубинная суть инакости – в том именно, что невозможно даже сравнивать, сопоставлять в оппозициях «дикий – цивилизованный», «бедный – богатый». Поскольку здесь совсем другие критерии цивилизации и достатка…
Под стенами великих мечетей гудели кабаки – но поесть в это время, я знал, было уже нельзя, а спиртного здесь не держали – из-за близости святынь. Зато все курили кальян – включая белобрысых евротуристов: официант ставит сверху на сложносочиненную высокую (до уровня столешницы) конструкцию узкую цилиндрическую жаровенку, ты присасываешься к мундштуку – буль-буль-буль – и отваливаешься в диванчик, на коврик, к подушкам… И везде играют в нарды. И – чай, чай…
…Турция, кстати, и не Россия, подумал я (реализуя, как и положено русскому путешественику, с точностью до наоборот приснопамятный анекдот: даже при виде члена – о доме думая, о доме… Впрочем, насчет члена – это я зря).
Достоинство. При всей шумности, местами жуликоватости, любви к приставаниям на улице и прочих мало сопрягающихся с представлением о privacy чертах местных этим людям – в целом – безусловно, знакомо чувство собственного достоинства. Умение услужить без подобострастия. Отсутствие хамства. При изобилии ментов и металлоискателей – никакого чрезмерного фискального рвения. Визовые формальности меня вообще покорили – даешь десять евро и без разговоров получаешь марку в паспорт прямо в аэропорту; а знаете, через какое бюрократическое чистилище проходит русский из, допустим, Эстонии для того, чтобы попасть в Россию?.. Как не вспомнить тут наши домашние прелести вроде всеобщего метания между хамством и холуйством, всегдашней и повсеместной готовности унижать и унижаться, наших родимых ментов и чиновников, чья единственная функция в системе мироздания – испортить жизнь (вплоть до насильственного пресечения) максимальному количеству людей независимо от гражданства и национальной принадлежности…
В «моем» районе за полночь еще была самая жизнь. В скверике столпотворение, на мостовой пацанва рубилась в футбол. Тут же у полицейского участка как иллюстрация к досужим моим мыслям – копы с автоматами.
…В здешней жизни, в поведении этих людей, даже при всей внешней хаотичности, суетливости быта, ощутимо по крайней мере наличие единой, укорененной системы координат. Системы представлений, правил, традиций. Отсюда, наверное, и ненатужность, отсутствие истерики и агрессии – и в бардаке, и в правоохранении… Все то, чего ни хрена нет дома. Там же нет не то что опор – подпорок, не то что традиций – привычек, ничего не то что надежного – хотя бы постоянного. Никакой уверенности – ни в завтрашнем дне, ни в себе, ни в ближнем. Даже в том, что дважды два – четыре…
Одно вечное, дезориентирующее, порождающее ужас и остервенение ощущение вакуума…
Ладно… Почти месяц я могу за чужой счет отдыхать от родины. И вообще расслабляться…
То есть это я так думал.
В гостинице я спросил у портье, могут ли они мне помочь в смысле билета в Афины на завтра, и получил заверения, что непременно, мол, сэр, в лучшем виде. Поднялся в номер, слазил в душ, откупорил бутылку Tekkirdag Rakisi – и только тут заметил на тумбочке эту папку. То есть я, зайдя в номер, мазнул по ней взглядом, но как-то проигнорировал – а теперь, присмотревшись, подумал: откуда она взялась? Какая-то внутригостиничная сервисная информация, реклама?.. Самая обыкновенная канцелярская пластиковая папка – зеленая, жесткая, непрозрачная.
Я плеснул в стакан сорокапятиградусной ракии, сел на кровать и придвинул папку к себе. Внутри была довольно толстая пачка компьютерных распечаток – по большей части ксерокопированных. Латиница, абсолютно непонятная – наверняка турецкий. На рекламу не похоже… Крупноформатная «отксеренная», но хорошего качества черно-белая фотография: здоровенный решетчатый эллипсоид, кажется, охваченный пламенем… Дирижабль. Горящий падающий дирижабль. Я вгляделся в сопроводительный текст и одно слово таки опознал: Gindenburg. Катастрофа «Гинденбурга», ну конечно.
Я хлебнул из стакана. Мы со Славкой когда-то спорили: ракия – она виноградная или анисовая (никто из нас обоих на родине напитка не был и апеллировал к смутным воспоминаниям о сувенирных бутылках знакомых-туристов)? Выяснилось, что – анисовка, причем довольно резкая…
Я перевернул несколько листов и обнаружил новую фотку. Старинной конструкции огромный винтовой самолет (на каждом крыле по три двигателя и еще один сверху над кабиной). Самолет был снят снизу, и на крыльях отлично прочитывалось: Максим (на правом) Горький (на левом).
Полуголый, я полулежал на кровати со стаканом в руке и заинтригованно листал непонятную подборку. Сперва я решил, что тема ее – гигантомания в авиации и воздухоплавании, но скоро наткнулся на изображения американских космических челноков, потом – на «Титаник». Катастрофы. Самые знаменитые технологические катастрофы (прилагались кадры взрывающегося шаттла «Челленджер» и обломков «Колумбии», обгоревший шлем астронавта). Что еще?.. Ага, сверхзвуковые пассажирские самолеты: Ту-144, «Конкорд». Действительно, «тушка» же в свое время громко навернулась на салоне в Ле-Бурже, а «Конкорды» после падения одной машины во Франции и гибели всех пассажиров (несколько лет назад) вроде бы совсем сняли с эксплуатации… Веселенький набор.
Я захлопнул папку. Ну, и к чему бы это? На что они хотят намекнуть постояльцу?.. Очередная загадка загадочной турецкой души – Восток, как известно из тов. Сухова, дело такое… Кажется, этот город поставил себе целью не разочаровать меня и накормить странностями, раз уж за этим я сюда явился, до отвала. Или это какая-то тонкая реакция мироздания на столь специфический интерес – охотник за абсурдом начинает его притягивать и провоцировать?..
Я натянул майку, вышел из номера и отловил коридорного. Только по-английски он, как и большинство местных, даже занятых обсуживанием иностранцев – если общение с последними не является их прямой профессиональной обязанностью, – не сек ни бельмеса. Я подумал, пересилил лень и спустился к портье.
Извините, вот, нашел в номере – что это? А разве это не ваше? Нет-нет, не мое. Сорри, мы думали, это вы оставили. Кто-то оставил утром во дворе, мы решили, что это вы, и отнесли к вам в номер. (Во внутреннем дворике, в древесной тени, они по теплому времени года сервировали завтрак.) Нет-нет, не мое, да и на турецком тут все, а я, сами видите… Ах, еще раз извините.
Но для «работодателей» моих я этот «катастрофический привет» тоже занес – на десерт…
Send.
В моем собственном почтовом ящике решительно ничего интересного не было. Да и кому, собственно, мне писать?.. (Легкое эхо все того же ощущения: неприкаянность и одиночество – прах с ног…) Одно только письмо – с неизвестного «яхушного» адреса. К тому же нечитаемое: абракадабра на экране, бессмысленные символы.
Delete.
6
Греческие странности начались для меня еще до того, как наш «Боинг-737» приземлился в Греции. На рейсе авиакомпании Olimpic к завтраку подали два комплекта столовых приборов: пластмассовый и металлический. Это при том, что на борт – в соответствии с нынешними, после 11 сентября, антитеррористическими мерами – запрещено проносить даже маникюрные ножницы и пивные открывашки… Так что большую часть недолгого, пятьдесят минут ровно, перелета я брюзгливо думал на тему несовместимых со здравым смыслом коллективных психозов, свойственных благополучным, зажорным и толерантным обществам ничуть не в меньшей степени, чем всем остальным.
В Афинах, в аэропортовской кафешке, куда я устремился за пивом (вчерашняя ракия давала о себе знать), я чуть было не усомнился, в том ли направлении летел, не в прямо ли противоположном: барменша (первый человек в этой стране, с которым я осуществил хоть какой-то вербальный контакт) ответила мне на чистейшем русском, пусть и с анекдотическим южным прононсом. Тетка оказалась из Симферополя. Говорит, наших тут мимо нее шляется предостаточно, и идентифицировать соотечественника для нее не бином Ньютона.
Рожа моя и впрямь, видимо, отмечена национальным колоритом – всю жизнь получаю подтверждения (типичный диалог с новым знакомым: «Касимов? Ты что – чеченец? А репа – типично русская…» – «Во-первых, фамилия у меня, если уж на то пошло, не чеченская, а татарская. Во-вторых, сам знаешь, кого обнаружишь, ежели любого типично русского поскрести…»). И вот странно (хотя, видимо, характерно) – нет чтоб сейчас родному языку порадоваться: я, оттого что нацпринадлежность мою опознали, почувствовал себя скорее неприятно. Чувство было спонтанное и малообъяснимое – но отчетливое. Что-то сродни неловкости. Недаром ведь говорят, что за границей русские на своих обычно реагируют плохо… За границей, блин, – а дома что, хорошо?..
Перед подписанием контрактика доцент Латышев долго стращал меня на тему недопустимости перерасхода казенных средств. Слушать это было довольно унизительно, но я его понимал: в режиме предельно вольного плавания, с кредиткой, дающей доступ к счету богатого и безликого европейского фонда, кто угодно поддастся на соблазны. В общем, согласно доцентовым указаниям, летать мне следовало исключительно эконом-классом (а где возможно, перемещаться по земле), селиться только в самых недорогих отелях и прилежно сохранять чеки-билеты – ежели я рассчитываю еще и на две премиальные штуки. Самолет в Афины стоил экспериментаторам сто тридцать шесть евро в эквиваленте, а поиск дешевой гостиницы закончился на улице Фламарион в отеле «Эрехтион» – действительно недорогом, зато с честным названием: шагнув на крохотный балкончик своего номера, справа я увидел на подпертой кипарисами столовой горе столь знакомый заочно Акрополь, как раз развалинами Эрехтиона ко мне и повернутый.
Слева поднимался чуть асимметричный конус горы Ликабет с белым навершием храма Святого Георгия, белые спутниковые тарелки расселись на крышах, белел между ними Парфенон, и висел вдали, в блекло-голубом, абсолютно безоблачном небе маленький белый овал не похожего на «Гинденбург» дирижаблика.
Виктор позвонил утром следующего дня – я пил, что твой Плейшнер, кофе (как почти везде здесь, отменный) вперемежку с холодной водой за уличным столиком при пустом по раннему времени кафеюшнике на променаде неподалеку от своего отеля. Когда засигналила казенная «Сонька», я долго не мог сообразить, что это по мою душу. И звонок у моей собственной (оставшейся дома) трубы другой, да и просто который уже день мне в голову не приходило, что кто-то может хотеть здесь по телефону – меня… И кто знает номер этого, Латышевым выданного под расписку мобильника – если я сам его никому не говорил? Определитель бездействовал.
– Алё.
– Юра?
– А ты кому звонишь?
– Ты где? – и тут же поспешно: – Можешь не говорить.
– В Афинах. – Я ничего не понимал. – Откуда у тебя мой телефон?
– Паша дал. Латышев.
– Что-то случилось? – Я знал, что по их правилам координат моих доцент с компанией никому сообщать не должны. Впрочем, с Виктором они же друзья.
– Вчера к нему какие-то товарищи приходили. Про тебя спрашивали – где ты.
Так… Что это за товарищи и откуда, я догадался моментально. И не ошибся.
– … В универ пришли. В костюмах, говорит, здоровые лбы. Представились сотрудниками какого-то ЧОПа. Мол, мы знаем, что он, ты в смысле, сотрудничает с вами, не поможете ли его найти.
– И что доцент?
– Паша им, естественно, объяснил, что, где ты, он не знает – условия эксперимента такие, – а номера твоего давать никому права не имеет. Сам тебе он звонить не стал – какое его дело, – но мне рассказал. Ну, я-то более-менее в курсе, какие у тебя проблемы были, ну, со студией, с кредитом этим… попросил у него твой телефон.
– Спасибо, – говорю, – что позвонил.
Я все-таки ни черта не понимал. Что произошло? Выходит, я рано успокоился?.. Может, хорошо, что сейчас я далеко от дома? Или наоборот – это-то как раз и плохо?..
Глебову не позвонишь. Ага – Славке… Костик?..
Начальствовавший над нашими художниками Костик (креативный директор это именовалось) был лицом материально безответственным, к бухгалтерии вовсе уж непричастным – с него, слава богу, никто ничего не спрашивал. Но из тех, кто так или иначе рулил студией, он сейчас, видимо, один остался в городе.
Правда, звонить Костику мне не очень хотелось. Все равно ведь я выходил отчасти виноватым – перед ним и всеми ребятами. Пусть невольно. Но это я организовывал дело и подписывал их – и если не обещания раздавал, то надежды внушал как мог убедительно… Вряд ли, конечно, кто-нибудь из них думает, что я был со Славкой заодно – коль уж сам господин первый вице-мэр так не считает… Но все-таки Славка был именно моим другом…
Да, но попытаться прояснить ситуацию надо.
Какой у России код? Ноль ноль семь? Тоже мне джеймс-бондовщина… А у города нашего? Черт… А!
Костин мобильник был вне зоны.
Я, конечно, побродил по Акрополю, честно пытаясь ощутить причастность к истории… ничего особенного не ощутил, взобрался на маленькую скалу неподалеку от входа, что-то вроде импровизированной смотровой площадки, куда карабкались всепроникающие туристы, скользя на гладких, будто полированных, мраморных глыбах; уселся прямо на камень. Город сплошь заполнял пространство – во все стороны, до далекого задника послойно тянущихся гор (последний слой терялся в дымке), и прямо из его бело-бежевой массы выпирали несколько гор ближних, крутых, каменистых, двуцветных: темная древесная зелень (внизу) и светло-коричневые скалы (выше). Парфенон нависал сзади, а прямо внизу лежала агора: деревья, обломки, дорожки, камни, слева – устоявший храм Гефеста с характерной колоннадой по периметру, справа – византийская церквушка цвета кофе с молоком.
«Вы действительно никогда не были за пределами бывшего СССР?» – сильно удивился доцент Латышев, прочтя мою анкету. «В более-менее зрелом возрасте – даже за пределами России». – «Не было возможности или желания?» – «Скорее второе». – «Вам совсем не интересно?»
Что я ему сказал? Что-то насчет того, что по-настоящему меня всегда интересовали не здания и ландшафты (музеи и картины), а люди; интересных же людей вокруг всегда было достаточно, чтоб не чувствовать необходимости ехать за тридевять земель… На самом деле я просто никогда об этом не задумывался – ну не турист и не турист.
…Ну а Вовку, например, – насколько бы его тут прикололо: такая наглядность и концентрированность истории?..
Вовка был связан с тем этапом моей противоречивой карьеры, когда мы со Славиком затеяли издавать еженедельник, – Володя писал в «Информатор» исторические очерки. Команду мы тогда вообще подобрали классную – и Вован был одним из ценнейших кадров. Писал он блестяще, причем на тему, которую великолепно знал и до дрожи любил. Специального исторического образования (как и журналистского) не имея – какой у него диплом? экономиста, что ли… – на историю Вовка был, что называется, «плотно подсажен». На исторические парадоксы, загадки, неявные закономерности, альтернативные общепринятым версии. Он мог распространяться об этом в любое время суток, под любым градусом, в любой, устной или письменной, форме – но с неизменным эффектом: оторваться было трудно…
Я вдруг испытал неожиданно острую ностальгию – вспомнил, как начинался «Информатор», вспомнил редакционные лихие пьянки, вспомнил, как, листая свежий номер, цепляюсь взглядом за фотку к чьей-то – чьей?.. – байке: «А это кто – дизайнерша?» – «Да, вот это она, Варя». – «Ничего себе такая Варя»; я представил здесь, на соседнем камне, Вовку – что он, тыча бутылочкой минералки в направлении агоры, жестикулируя в своей манере пятью, голову включая, конечностями, задвигает про древних греков, с которых все началось, вся Европа: европейский рационализм, стремление к ясности, внятной последовательности, которое в итоге завело человечество так далеко…
Была у него одна из любимых «телег» – про Европу. Про то, что европейская цивилизация – выродок мировой истории. Про то, что нет и не было в этой истории никогда ни логики, ни поступательности, и зря мы переносим на нее задним числом наши представления и принципы. И уж тем более зря считаем единственно правильной и неизменной свою картину мира… У Вовки это выходило увлекательно, как триллер.
Кстати, о родине. Костик!
На этот раз он ответил почти сразу. Опять, естественно:
– Ты где?
Я поколебался:
– В Афинах. Что у вас там творится?
– У нас? ТЕПЕРЬ, – он выделил голосом, – ничего.
Я почувствовал некоторую заминку.
– … Тебя тут спрашивали. О!
– Кто?
– Не знаю. Пришли двое, домой. Юру, говорят, ищем, по срочному делу, найти не можем.
– Давно?
– Дня два назад.
– Не представлялись?
– Типа партнеры деловые. Ну, я документов не спрашивал.
– И как они выглядели, эти партнеры?
– Да никак, обыкновенно.
– Здоровые-спортивные?
– Ну, в общем да.
– И что ты им сказал?
– Да что я им мог сказать? Честно сказал, что Юру не видел больше месяца. Слышал, уехал он куда-то. Вроде за границу, но не точно… А что, Юрген, что – действительно проблемы? Я думал, ты отмазался.
– Да вот сам не пойму. Я тоже думал, что отмазался. Ладно, не бери в голову. Но если еще будут спрашивать, не говори, что я звонил. И откуда.
Некоторое время я глубокомысленно включал-выключал блокировку «Соньки». Кругом жужжали «мыльницами», хихикали, болботали по-вавилонски. Когда мы устраивали экстрим-туры по области (для заезжих западников и местной скучающей молоди), байдарочник Яша – коричневый, костлявый, дубленый – помнится, цедил в адрес такой вот клиентуры с непередаваемым выражением: «Пингвины…»
…В конце концов – какого хрена? Что я, собственно, теряю? Если уж я с самого начала решил не прятаться – то стоит, по крайней мере, быть последовательным…
Я набрал номер. Г-н первый вице-мэр помолчал, шелестя электростатикой. «… в данный момент не могу ответить. Оставьте сообщение после звукового сигнала».
Хорошо. Тогда так.
В приемной откликнулись – секретарша.
– Лена? Лен, это Юра Касимов беспокоит. С Валентином Борисычем можно поговорить?
– Его сейчас нету. – Леночка, вялая наглая шалава, теперича суха и деловита.
Что-то у них все-таки происходит…
– Ты передай ему, что я его искал… И пускай он перезвонит мне, если сможет… – Я продиктовал тринадцать цифр.
– Я передам, – неуступчиво. Ну-ну.
Степлившаяся минералка закончилась. Давно пора было дезертировать в тень.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?