Текст книги "Улица отчаяния"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ulica-otchayaniya-231217.jpg)
Автор книги: Иэн Бэнкс
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И я ни на секунду не забывал, что обещал этой девушке забрать ее отсюда, и пусть она была тогда совершенно уверена, что этого никогда не будет, что я строю воздушные замки, я-то ей вроде как поклялся, дал ей нечто вроде обета, так ведь?
Мне дико хотелось здесь же, сейчас же ее обнять, схватить ее за плечи, посмотреть ей в глаза и сказать: «Поехали со мной, поехали в Лондон, и ты сама увидишь, как я становлюсь знаменитым. Будь моей подружкой или просто другом, только не оставайся здесь, поехали!» Тогда я настолько кипел энтузиазмом, жизнь в целом и мое собственное будущее в частности представлялись мне настолько прекрасными, что все, абсолютно все казалось возможным тогда. Я мог сделать все, чего ни пожелаю, я мог направлять события, мог повелевать миром. Если я хочу, чтобы Джин поехала со мной, я могу сделать так, что она поедет. Все трудности и проблемы сдадутся и рухнут перед блистательной силой моего твердо предрешенного будущего. Так почему бы нет? Кой хрен я ее не зову?
Я чуть задумался. А и действительно – почему? Мы нравились друг другу, а может, даже любили друг друга, к тому же мы были почти любовниками или почти-почти любовниками. Нас развела исключительно моя ни в какие ворота не лезущая неуклюжесть, но ведь за последнее время я сделал колоссальные успехи. И заикаюсь гораздо меньше, и ног оттаптываю меньше, и стаканов меньше проливаю – ну да, конечно, пару минут назад я расплескал немного из ее стакана, но это сущая ерунда, если сравнить с тем, что бывало раньше, а главное, ведь что я теперь ни сделаю, я не теряю голову от смущения, теперь я ни за что не уехал бы, не повидав ее, не попрощавшись. Так почему бы мне не загладить окончательно тот случай, когда я уехал, не навестив ее в больнице? Почему не сделать так, чтобы мне никогда с ней больше не прощаться? Почему?
Думая так, я ощущал где-то внизу живота напряженную, чуть пугающую, но необыкновенно приятную, почти сексуальную дрожь. Нечто подобное случалось со мной при игре в шахматы, когда я готовил противнику ловушку или вдруг замечал блестящий выигрышный ход, а очередь ходить была не моя, и я изо всех сил себя сдерживал, старался не потеть и не дрожать и самым настоящим образом молился, чтобы он, противник, не заметил нависшую над ним опасность. А еще так бывало на уроках, когда я знал что-то такое, чего не знали остальные, и я набирался храбрости, чтобы поднять руку…
Слова выстраивались в моем мозгу сами собой, как текст песни, я только не знал, нужно ли их говорить, правильно ли это будет.
Так что же все-таки делать? Пока что мне непристойно везло; удачи, которая привела меня к теперешнему моему положению, хватило бы, пожалуй, на полдюжины нормальных жизней, другой такой возможности не представится, можно и не мечтать. Так имею ли я право пытать свою удачу еще дальше, на одного ее пока хватает, а вот хватит ли на двоих? Разумно ли, да и вообще – посильно ли для меня обременять себя дополнительными заботами, брать на себя ответственность за судьбу другого человека?
Ну вот я сейчас заговорю, расскажу ей о своих чувствах, добьюсь, чтобы она поехала со мной, а потом везение мое кончится и все рухнет. И даже если все рухнет и так и так, вне зависимости от того, будет она рядом со мной или не будет, если моя жизнь в любом случае пойдет наперекосяк, имею ли я право подвергать этому риску и Джин?
И вообще… не будет ли разумнее подождать? Посмотреть, как оно все повернется, ничем себя не обременять, окунуться в омут большого, недружелюбного города со свободными руками, рисковать своей, и только своей, судьбой, а затем, если под ногами появится твердая почва, я всегда могу вернуться и позвать Джин. Избавить ее от суеты, изматывающей работы и нервотрепки, от периода, когда все тревожно и неопределенно, так ведь будет гораздо лучше.
И еще. При всей жестокости подобных рассуждений, чтобы хоть как-то разобраться в своем прошлом, неразрывной частью которого являлась Джин, я должен был уйти от него, взглянуть на него со стороны.
Я отчаянно хотел принять хоть какое-нибудь решение – и не мог.
– Извини, Дэниел, но мне нужно бежать. – Джин допила из стакана последние капли и взглянула на часы. – Мама боится, когда я задерживаюсь, а сейчас уже вон сколько времени. Ты только не обижайся, мне правда пора.
Ну и что я должен был делать, если так и не успел разобраться в своих мыслях?
– Да нет, – стоически сказал я, – какие тут обиды. Надеюсь, я тебя не слишком задержал.
Джин поднялась, я тоже. И снова передо мною встала неразрешимая проблема: чмокнуть ее в щеку? Или обнять? Или пожать ей руку? Или сделать что-нибудь, не входящее в этот перечень? Но Джин только кивнула, окинула меня взглядом, глубоко вздохнула и сказала:
– Ладно, Дэниел, ты только не забывай старых знакомых, когда станешь знаменитостью.
– Да ты что, – рассмеялся я, – да я…
– Пока, Дэниел, – улыбнулась Джин. Улыбнулась одним уголком рта.
– Да… ну, да, пока, э-э-э, Джин.
Я чуть было не назвал ее «Крис». Джин пересекла салон, открыла дверь, вышла наружу, под яркое, холодное осеннее солнце. Я стоял и смотрел ей вслед.
А потом я сел и почувствовал, словно из меня выпустили весь воздух.
В углу салона два старика тихо, неспешно играли в домино, изредка прикладываясь к своим «хаф-энд-хаф»[21]21
Half and half (напополам) – смесь равных долей каких-либо солодовых напитков, чаще всего – эля и портера.
[Закрыть]. Дряхлые, седые, сгорбленные, усохшие; до сих пор, в обществе Джин, я их не замечал. Я уныло пожал плечами и занялся своей кружкой.
И лишь минут через десять, вставая из-за столика, я сообразил, что так и не спросил, как срослись ее рука и ключица.
Глава 5
Я проснулся с колотящимся от ужаса сердцем, совершенно не понимая, где это я и чего я боюсь. Мало-помалу выяснилось, что нахожусь я в своей собственной спальне на верхнем этаже колокольни, а разбудил меня, по всей видимости, этот вот звук – какое-то непонятное, беспорядочное хлопанье и трепыханье. Моя голова гудела и раскалывалась. Ну да, начали с Макканном здесь, еще совсем рано было, а кончили вечером… нет, вечером мы не кончили, кончили мы… а не знаю я, когда мы кончили. Ночью. Мамочки, это ж сколько мы с ним выжрали? Я продрал наконец глаза, осторожно, чтобы не слишком тревожить голову, сел и увидел голубя, бешено носившегося по спальне. Голубь метался от стенки к стенке, оглашая комнату потрясенным, недоумевающим воркованием; в воздухе кружились перья и чего еще там у них бывает. Да, пух. Он со стуком врезался в закрытое окно, потерял еще несколько перьев и оставил на стекле кривое, быстро растекающееся пятно помета. Не удовлетворившись достигнутым, придурочная птица заложила крутой вираж и сделала второй заход – с тем же примерно успехом.
Пока я пытался сфокусировать толком глаза и выпутаться из простыней, голубь повторил этот маневр еще трижды. Он влетел в спальню через приоткрытую фрамугу (ведь не духом же святым) и хотел удалиться тем же путем, но неизменно промахивался на несколько сантиметров. Я упал с кровати, повалил колонку, исполнявшую обязанности прикроватного столика, обильно заляпал овчинный коврик какой-то бурой студенистой зюзей, пребывавшей до того в серебристой фольговой посудине, а заодно и залил его водой из стакана. Некоторое время я лежал, взирая на вязкую, медленно расплывающуюся по коврику мерзость и пытаясь понять, что это такое и откуда, а затем заметил в ее составе клочья мяса и пластиковую вилку и различил знакомый запах. Карри. Купил, наверное, ночью в какой-нибудь забегаловке.
Голубь еще раз врезался в стекло. «Придурок!» – заорал я и швырнул в него подушкой. Подушка угодила в приоткрытую фрамугу и там застряла; голубь крикнул что-то неразборчивое и заколотился в стекло с еще большим усердием. Я с трудом поднялся на ноги, подошел к окну, волоча за собой так и не распутанную простыню, выдернул подушку из фрамуги и начал махать руками, направляя неразумную птицу на путь истинный, то бишь в открытую щель. Нижняя, основная часть окна вообще не открывалась, так что ничего большего я сделать не мог.
Это было все равно что ловить небольшой пернатый взрыв. Голубь отчаянно заверещал, с лету нагадил мне на постель, долбанулся в стенку и начал бешено циркулировать вокруг люстры; затем спикировал в моем направлении, отвернул в сторону и еще раз попытался вышибить стекло. Я взглянул на загаженную им постель и загаженный мною коврик. Мелькнувшую было мысль выкинуть колонку в окно, чтобы следом улетела и эта мерзкая пернатая тварь, я отвел как негуманную: окно выходило на Винсент-стрит, и мне совсем не хотелось вышибить какому-нибудь прохожему мозги, вне зависимости, есть у него мозги или нет. В конечном итоге я решил оставить все как есть: повезет этому кретину – выберется сам, а нет – пусть ломает себе шею. Мое похмелье напоминало о себе все настойчивее и настойчивее.
Как только я открыл дверь на винтовую лестницу, голубь промелькнул над моей головой и рванул вниз. Я чуть постоял, переводя дыхание, а затем последовал тем же путем.
К тому времени, как я привел себя в состояние, мал-мала пригодное для общения с внешним миром, было уже чуть за полдень. «Грифон», вот куда следовало мне направить свои стопы; если Макканн там, он, возможно, сумеет рассказать мне, что я вчера делал. Мы посидели в «Грифоне», потом ушли, потом… потом в моей памяти зиял провал, серое пятно, наполненное какими-то смутными тенями. Мы собирались где-нибудь поесть, так ведь?.. Вообще-то мы вроде бы направлялись в «Ашоку», но карри, но почему я принес карри домой, мы же вроде думали перекусить там, на месте… Из всего дальнейшего в моей памяти уцелел один-единственный момент: я брожу в темноте по поразительно пустынному – ни машин, ни людей – шоссе. И все. И почему это все мое тело болит и ноет, где оно набралось всех этих синяков и ссадин?
Я принял душ, а заодно обследовал себя на предмет видимых повреждений. Насчет ободранных ладоней и разбитых костяшек пальцев я уже знал, однако теперь выяснилось, что колени тоже рассажены в кровь, а на левом бедре вызревает здоровенный синяк. Лицо в полном порядке, никаких повреждений – кроме тех, что нанесены мне еще до рождения через все эти гены-хромосомы. Не похоже, чтобы я успел с кем-то подраться (вообще-то я в драки не ввязываюсь, но разбитые костяшки заставляли сильно задуматься).
Мое пальто обнаружилось на клиросе, оно было накинуто на большой самовар. Вся остальная одежда как в воду канула. Откуда-то сверху доносилось тревожное воркование, но высмотреть этого гада среди алебастровой лепнины и темных деревянных балок мне так и не удалось.
В высоком, шестьдесят футов от пола до потолка, помещении стояла жуткая холодина. Но это было дело поправимое, в моем хозяйстве имелся промышленный сушильный аппарат, работавший на парафине и сильно смахивавший на небольшой реактивный двигатель, намертво приваренный к большой железной тачке. Я запустил его и направил горячую струю с расстояния футов в двадцать на старый сундук со всяким тряпьем, чтобы одновременно греться, сушить голову и выкапывать какую-нибудь одежду взамен загадочно пропавшей. По счастью, в сундуке обнаружились даже парные – для разнообразия – кроссовки.
К этому времени я был уже как огурчик. Кофе, апельсиновый сок и бутылка «Айрн-брю» (старого, антидиетического извода) успешно перебороли обезвоживание моего организма, горсть парацетамола повергла головную боль в паническое бегство, а пара таблеток от морской болезни успокоила опасно колыхавшийся желудок, как ворвань – бушующую поверхность океана. И – нет, я отнюдь не был полон решимости повторить, а то и превзойти свои вчерашние алкогольные подвиги, теперь я не такой дурак.
Макканна там не было, зато был Крошка Томми. Томми семнадцать или восемнадцать лет; он тощий, высокий и бреет свою блондинистую голову наголо. Одевается он сугубо в черное, с головы до ног. Это у них, нынешних, стиль такой. Простота и суровость. Мой второй соучастник.
Если Макканн слишком стар, чтобы слыхать обо мне в моей Уэйрдовой инкарнации, то Томми слишком молод. Слишком молод, чтобы иметь хоть крупицу интереса ко всяким там Уэйрдам, для него даже панк – это нечто из далекого, прекрасного прошлого, а все, что раньше, – туманный, почти не поддающийся временно́й периодизации миф. Для него Frozen Gold и ей подобные группы – это те же мультинациональные корпорации, только в сфере музыки: большие, бездушные, безликие и прибыльные, их интересы и ценности никак не пересекаются с его интересами и ценностями, а то и прямо им противоположны. В общем-то, я и сам примерно того же мнения. Как бы там ни было, Томми тоже считает меня не хозяином моей церквухи, а сторожем. Он интересуется загадочным Уэйрдом даже меньше Макканна, а просто считает, что собор Святого Джута – это четкая база, мэн. (Дословная, к слову сказать, цитата. Только не спрашивайте, что же это делается, языковая мода всегда была вне моего разумения.)
– Выпьешь?
– А-а, это ты, своей собственной… Да, зажрал бы чутка белой.
Я заказал Крошке двойную водки, сам же ограничился шанди в облегченном варианте: пиво пополам с лимонадом.
– Слышь, Джим, – сказал Томми, – а нельзя еще полпинты крепкого для Зама?
– Можно, – сказал я, удивленно оглядываясь; мне как-то казалось, что Томми здесь один. – А кто это?
– Собака. – Томми ткнул пальцем куда-то вниз.
Под столиком лежал большой черный пес; его массивная башка покоилась на вытянутых вперед лапах. Такая себе помесь немецкой овчарки с волкодавом… а то и просто с волком. Пес поднял голову и зарычал, я тоже зарычал, в ответ на что он презрительно фыркнул, опустил башку на мощные, толщиной в мою руку, лапы и, по всей вероятности, вернулся к размышлениям.
– В пепельницу, самое оно и будет.
– Что?
– Крепкое. Попроси Беллу налить в пепельницу.
– Окурки вытряхнуть или как? – поинтересовалась маломерная тетка, заправлявшая стойкой, принимая мой несколько экзотичный заказ.
Секунду я молча взирал на ее ослепительно беззубую улыбку, однако не придумал ничего остроумного и ограничился тривиальным:
– Да ты там, Белла, как знаешь.
– Это твоя? – спросил я у Томми, садясь с таким расчетом, чтобы он находился точно между мной и далеко не беззубой пастью.
Псина накинулась на пиво с молодым, задорным энтузиазмом и при этом – хотите верьте, хотите нет – расплескала из пепельницы меньше, чем я обычно расплескиваю из кружки.
– Не-а, дядькина. Повесил на меня, пока сам в больнице.
– И какую же это часть она ему отхватила?
– Да не, – ухмыльнулся Томми, – ему геморрой режут. Пара дней, и будет как огурец. Ты же не будешь никого кусать, правда, Замчик? – Он энергично поскреб собаку по загривку; собака не выказала ни удовольствия, ни неудовольствия. – А ты, длинный, теперь это что, все больше по шанди?
– Ага. Вот жду Макканна, чтобы рассказал мне, как я выступал прошлой ночью.
– Ты там чего, наворотил что-нибудь?
– Возможно. – Я машинально взглянул на ободранные костяшки.
Пить вредно. Алкоголь – наркотик. Виски – яд, береги ребят. Да знаю я все это, кто же не знает. Просто так уж вышло, что спиртные напитки не запрещены законом, легкодоступны, считаются чем-то вполне нормальным, что существует почтенная традиция употреблять их гордо и с удовольствием, а затем страдать от неизбежных последствий, даже бахвалиться этими последствиями и что эта традиция особенно сильна здесь, в Шотландии, и особенно на западе Шотландии, и особенно в Глазго и примыкающих к нему районах…
Я пью больше, чем следовало бы, но всегда с удовольствием, и я ни разу еще не просыпался с желанием выпить; воды, апельсинового соку, чего-нибудь шипучего вроде лимонада – это да, регулярно, сотни и сотни раз, но никогда, чтобы чего-нибудь покрепче. И буде такое со мной случится, я надеюсь вовремя опомниться, схватить себя за руку, задавить опасную тенденцию в зародыше. Я знаю, что все алкоголики начинают с опохмелки.
Но я-то не такой, я все понимаю.
Господи, это только подумать, сколько людей погубила пьянка, и каких прекрасных людей…
Лично я видел только одного человека, погубленного пьянкой, – своего отца, но уж он-то никак не был прекрасным человеком.
– Так что, с «Уай-эс-ти»[22]22
YST – Youth Service Team, программа трудоустройства молодежи.
[Закрыть] у тебя покончено или что? – спросил я у Томми. Последние несколько месяцев он обеспечивал какую-то мебельную фабрику дешевой рабочей силой.
– Да, раньше времени. Они меня поперли.
– И за что бы это?
– Да понимаешь, я нюхал клей. Бригадир захоботал меня в сортире с мешком на голове.
– Ну ты и дерево, – изрек я, сокрушенно качая головой; мне не хотелось, чтобы мои слова звучали дидактически, по-взрослому.
– Дерево, – согласился Томми. – Даже клей и тот был не тот.
– Это как?
– На водной основе, ну, или еще что, не знаю. Я ж целый час его нюхал, сидел на толчке и нюхал. Сперва вроде и потащился, ну вроде, знаешь, как звон в ушах. Ну, думаю, сейчас люки запарит, а вот те хрен. Сижу и шизею, с чего бы так: банка вроде здоровая, да и воняла эта дрянь дико, шары на лоб.
– На водной основе…
Я снова покачал головой, чувствуя себя безнадежно взрослым. Разве таким я был в его возрасте?
– А не попробуешь, так и не узнаешь, – объяснил мне Томми. – Кто ж его может знать заранее?
«Не попробуешь, так и не узнаешь…» Такой подход к делу меня искренне восхищал. Семнадцать мальчишеских лет… Лично я в этом возрасте был параноидально осторожен. Зачем проверять что-то на себе, когда есть такие удобные подопытные кролики, как студенты-соквартирники? Более того, я отыскивал людей, годами сидящих на наркотиках, и вел за ними тайное психологическое наблюдение, я даже читал специальные медицинские журналы, чтобы узнать, к каким побочным последствиям ведет употребление наиболее распространенных наркотиков. Томми действовал прямо противоположным образом: не знаешь, так попробуй.
Я более-менее выжил, а вот что будет с Томми? Я буквально слышал его голос: «Стрихнин? Ага, дай-ка мне граммулечку…» Усраться можно. Младенцы и души невинные.
Этот сопливый говножуй даже героин пробовал, сам рассказывал. Помню, я тогда крайне его удивил – взял за грудки, притиснул к стенке и сказал, что, если он еще раз хоть притронется к этой дряни, я сдам его фараонам. Я бы в жизни такого не сделал, однако Томми проникся. «Лады, длинный, лады, только не поднимай хипеж. Да мне и так клей больше в кайф, только отходняк с него обломный, балда трещит». (На что я ответил: «Ох, господи…»)
Азохен вей! Эти нынешние дети!
А может, я просто завидую? Героин остался единственным, пожалуй, наркотиком, которого я не пробовал, я его попросту боюсь, ведь с моей-то легко привыкающей натурой раз попробуешь – и не слезешь. Психанутый Дейви начал было, а потом бросил, хотя и с большим трудом, и Кристину он тогда на время потерял, но у меня бы так не вышло, не смог бы я остановиться. Так что же, может, я действительно завидовал Томми, который сумел проникнуть в запретную для меня область? Не знаю.
И что я, спрашивается, должен был ему сказать? Не пробуй все эти штуки, которые испробовал я? Брось коноплю, кури травку? Отпадная, доложу вам, логика.
За торговлю одним из самых безобидных наркотиков, какие известны человечеству, ты поимеешь двадцатку строгого, за торговлю тем, что ежегодно сводит в могилу сотни тысяч людей, можно поиметь рыцарское звание.
Так что нет, я не знаю, что можно сказать ребятам вроде Томми. До знакомства с ним я даже не знал, для какой такой радости нюхают клей, а теперь знаю. Ради глюков, галлюцинаций. Дешевый, очень вредный, с коротким временем действия заменитель кислоты, после которого кошмарно болит голова.
Это как, тоже прогресс?
Пес поднял голову от насухо опустошенной пепельницы и негромко зарычал.
– Еще хочет, – перевел Томми, засовывая руку в карман черных брюк.
– Мне ничего, – сказал я, когда он взял пепельницу и двинулся к стойке.
Пес посмотрел ему вслед и снова опустил голову на лапы.
– А он-то когда будет ставить? – крикнул я удаляющемуся Томми.
– Следующий круг за ним, – ответил тот, вроде бы – вполне серьезно; я выпучил глаза. – Не, без балды, дядька отслюнил десятку специально псу на пиво, пока я за ним присматриваю.
– Зуб даю, он смоется раньше своей очереди.
Томми принес доверху налитую пепельницу и осторожно поставил ее на пол. Пес понюхал пиво и молча уставился на мальчишку.
– Хмм. – Томми задумчиво поскреб у себя в затылке. – Не хочет чего-то.
– Возможно, он хотел, чтобы пепельницу помыли?
– А что… эта зверюга иногда привередничает. – Он встал на колени и с непонятным мне бесстрашием поскреб собаке горло и подбородок. Мощные челюсти сильно смахивали на медвежий капкан, обтянутый зачем-то мехом. – Ты у нас зверюга привередливая, верно, Зяма?
Дверь распахнулась, и в бар вошел несколько зеленоватый Макканн.
– Господи, Томми, – сказал он, не прерывая целеустремленного продвижения к стойке, – я видел тебя в обществе разных скотин, но эта бьет все рекорды. – А затем подмигнул мне: – Ну, длинный, как головка?.. Доброе утро, Белла, мне как обычно.
– Привет, мистер Макканн, – вскочил на ноги Томми. К людям старше меня он относился с не совсем понятным почтением.
– Моя-то прекрасно, – обрадовал я Макканна, – а вот как твоя?
– Вот заглону я все это, и ей сразу похорошеет, – сказал Макканн, ставя на столик пинту крепкого и рюмку виски, и сел напротив меня. Попутно он отпихнул собачью лапу и высокомерно проигнорировал воспоследовавший рык.
– Клин клином вышибаешь? – съехидничал я.
– Просто поддерживаю себя в пропорции, Джеймс, в ровной пропорции. Как говаривал по утрам один мой знакомый, больше пить не буду. И меньше не буду.
Он начал медленно, словно с опаской, отхлебывать из кружки. Крошка Томми счел наконец возможным сесть. Судя по доносившимся из-под столика звукам, собака тоже взялась за свое пиво.
Макканн ополовинил обе тары и заглянул под столик.
– Это что, Томми, твоя собака?
– Дядькина, – отрапортовал Томми. – Зам, так его звать.
– Это какой же у него тогда босс? – съюморил Макканн.
– А вот вы-то с ним, чего вы там творили той ночью? – нагло полюбопытствовал Томми.
– А тебе что, длинный, – подмигнул мне Макканн, – память отшибло?
– Плясали на шоссе, – сказал я. – А еще я знаю, что мы зашли куда-то за жратвой навынос.
– И всего-то? – расхохотался Макканн; по той или иной причине мои слова его очень позабавили. – Плясали на шоссе. Хе-хе-хе! – Он прикончил виски, потряс головой и повторил: – Хе-хе-хе!
– Под Санта-Клауса косит, – объяснил я Томми.
– Ты хоть помнишь, как мы отсюда уходили? – спросил Макканн.
– Да так, смутно.
– Ты назначил Белле свидание. – Он широко ухмыльнулся, продемонстрировав нам чересполосицу желтых настоящих и ослепительно белых вставных зубов.
– О, – смутился я. – Ничего, она поймет. – И оглянулся на стойку, но Беллы там не было.
– Потом мы пошли в «Ашоку», помнишь? Но ни за какими не навынос. Ты помнишь, как дрался на шпагах с управляющим?
– Чего?
– Не помнишь, да? Все перезабыл? – Макканнова улыбка стала еще шире, теперь она охватывала самые задние коренные.
Мрак и тоска. В «Ашоке», в моем любимом индийском ресторане… Шпаги?
– Ну, Макканн, если ты брешешь…
– Не боись, это понарошке на шпагах, а так на шампурах. Ты это для смеху, ржал все время.
– Уж мне-то, конечно, было смешно, а вот как ему?
– Да ему тоже.
– Слава тебе господи.
– Так ты помнишь эти пляски на… – Макканн подмигнул Крошке Томми, – на «шоссе»?
– Смутно.
– А ты помнишь, какой это был участок шоссе?
– Не очень. Только не говори, что прямо напротив полицейского участка.
– Нет. – Макканн снова подмигнул заранее ухмылявшемуся Томми и неторопливо отхлебнул из кружки.
Я ждал.
– А стриптиз-то ты помнишь? – вопросил он театральным шепотом.
– Господи Исусе…
– Так ты что, совсем не помнишь?
– Нет, – сказал я и безнадежно вздохнул. Так вот куда подевалась моя одежда.
– А тебе знаком… – Макканн упер руки в столик, подался вперед и наконец завершил фразу: – Обрубленный виадук?
Томми секунду поосмысливал услышанное, а затем громко фыркнул в стакан. Меня охватил неподдельный ужас, я смотрел на Макканна и буквально чувствовал, как глаза мои вываливаются из орбит.
– Боженька, – прошептал я, – милосердный…
– Да, – кивнул Макканн и весело побарабанил по столику пальцами.
– Боженька милосердный и сорок святых великозасранцев. – Я уронил лицо в ладони, посидел так немного и снова взглянул на Макканна. – Да как же нам это сошло?.. Да нет… нет… нет!
Я снова уронил лицо в ладони. Макканн заржал. Томми заржал. Я не знаю точно, но думаю, что и Белла заржала. Я не совсем уверен, что из-под стола не донеслось собачье ржание.
Шоссе М-8 проложили прямо через Глазго; оно идет с северо-востока, поворачивает почти прямо на запад, огибает городской центр с севера, проходит между центром и Вест-Эндом, пересекает Клайд по Кингстонскому мосту и завершает нижнюю часть S-образного путешествия через город поворотом на запад, к Пейсли и Гриноку. Для строительства этой штуки очень много порушили, однако город каким-то образом выжил и получил в награду за страдания едва ли не самый быстрый в Европе маршрут от центральных районов к аэропорту.
Но были, конечно, и ошибки, кое-где появились не связанные с основной трассой объезды, ответвления, утыкающиеся в земляные насыпи, эстакадные развилки, повисающие одним концом в воздухе. Одна из этих дорожно-транспортных причуд возникла чуть к северу от виадука Соксихолл-стрит – бетонная эстакада, пересекающая шоссе и ровно никуда не ведущая, ее дальний, обрубленный конец сиротливо висит прямо над бегущим внизу потоком машин. Судя по широким бетонным ступеням на другом, нортстритском конце, в какой-то момент проектировщики решили приспособить это чудо света под пешеходный переход, но было то давно и неправда, теперь эти ступеньки наглухо перекрыты, а со стороны Ньютон-стрит никакого строительства не наблюдается.
Гладкая, без единой зацепки, поверхность опор и высокие стальные ворота на входе должны бы вроде защитить бестолковый обрубок от излишнего внимания детей и придурков, однако встречаются придурки, способные преодолеть любые препятствия. Я перелез через ворота, пробежался по заросшему травой бетону и начал выплясывать у самого края этой дороги в никуда, в нескольких десятках футов от мчащихся внизу машин. А затем перешел к стриптизу. По свидетельству Макканна, я воспылал желанием распределить свои шмотки по всей стране, даже миру, а для того прицельно метал их в проезжающие по шоссе контейнеровозы. Оставалось только надеяться, что я поступил таким же образом и со своими кроссовками, а не оставил их наверху: в городе не так-то много людей, у кого одна нога одиннадцатого размера, а другая двенадцатого. Во всяком случае, теперь я понял, почему утром у меня были такие грязные ноги.
Затем подъехала патрульная машина, и Макканн крикнул мне, чтобы я смывался. Я перекинулся через край, повис на пальцах, свалился в кусты, ничего себе не поломал и с диким гоготом умчался в неизвестном направлении.
Ну, псих я, псих, кто же спорит. Я очень стараюсь действовать разумно и все-таки раз за разом удивляю себя какими-то дикими, крайне рискованными выходками.
И ведь все эта пьянка проклятая.
– А кто такой этот самый Тамблер, который к тебе приезжает? – спросил Макканн, когда мы трое, не считая собаки, сидели уже под сводами собора Святого Джута, снимая пробу с венгерского бренди и запивая его «Будвайзером». Точнее говоря, пьянствовали они, я же по-прежнему вел себя паинькой, пил исключительно апельсиновый сок и газированную артезианскую воду. Все тихо-мирно, и тут вдруг Макканн ошарашивает меня фамилией Тамбер (простим ему небольшую неточность).
Получается, что вчера по пьяни я что-то такое ему сболтнул. А ведь боялся я, всегда боялся, что однажды напьюсь и выдам кому-нибудь вроде Макканна всю свою игру и тогда все вокруг узнают, что я не забулдыга-сторож, а кошмарно, отвратительно богатый… композитор? басист?.. одним словом – рок-звезда. Макканн перестанет со мной дружить – какая же дружба с человеком в миллион раз богаче тебя? Крошка Томми запрезирает меня за другое – за то, что когда-то, в семидесятых, я был главной движущей силой одной из тогдашних показушных, нарциссических и продажных рок-групп… и ни один из них не простит мне моего вранья. Мне и самому не хотелось бы врать, но ведь иначе же было никак… ладно, поздно об этом думать.
Так что же я ему сказал? И что теперь-то врать, чтобы не запутаться окончательно?
В подобных случаях лучше всего не слишком отклоняться от истины.
– Он из записывающей компании, которая выпускала пластинки этого парня. – Далее следовало уточнить обстановку. – А что, чего я там про него говорил?
По проходу неторопливо проследовал Зам; в его пасти было нечто, сильно напоминавшее мою кроссовку.
– Ты собирался припарковать этот бульдозер прямо поверх евоного «порше».
Ох, господи. Да еще, наверное, не «этот», а «мой» бульдозер.
– Что, прямо так и сказал? – Я неуверенно хохотнул и с наслаждением высосал полбутылки «Будвайзера». Томми громко рыгнул. Из северного трансепта доносилось трудолюбивое чавканье. – Ну-у, – протянул я, – он, в общем-то, хочет посмотреть, как тут что, ну и… ну, я надеюсь, что он не увидит ничего такого, что, ну, ему не понравится.
– Типа, – заметил Томми, – полтыщи пивных бутылок в ковше бульдозера?
– Ну… да нет, мне же было сказано, чтобы пил сколько влезет, но с другой… не знаю. Пожалуй, мне просто не нравится, что кто-то там будет меня проверять… – Я пожал плечами и задумчиво приложился к бутылке. Пока что мое вранье выглядело вполне убедительно. На мой собственный взгляд. – Да чего там заранее трепыхаться, он же когда еще приезжает… двадцать первого, так он вроде сказал.
– Он что, сюда, типа, на Рождество? – лениво полюбопытствовал Томми.
– Не, вроде на один день.
– Так он что тогда, без машины будет? – спросил Макканн.
– Ну да, – кивнул я. – Прилетит, наверное.
– Так ты начинай уже перегонять бульдозер в аэропорт, – посоветовал Макканн. – Долгая история.
– Да хрен с ним, с бульдозером. У него и номера нет, и вообще руль слева. Так что я просто приберусь здесь малость и угощу его чаем.
– Без телеги всю эту посуду не выволочь, придется тебе брать напрокат.
– Да, пожалуй.
Я допил бутылку и тревожно посмотрел налево. Жующие звуки, доносившиеся все это время из северного трансепта, стихли, а затем сменились вроде как блюющими, в собачьем исполнении. Томми тоже взглянул в ту сторону, но без особого интереса. Вопреки моим предсказаниям в «Грифоне» собака честно заказывала на всех, как только подходила ее очередь, и продолжалось это не менее часа. Белла даже позволила Крошке Томми отвести Зама в туалет – пресловутый дядюшка научил пса аккуратно мочиться в водосток. Перед уходом мы там немного перекусили – мы, кроме Зама, который презрительно отвернулся от бобов с паштетом.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?