Читать книгу "Авантюристы"

Вместо послесловия

События, изложенные в рассказе, включая историческую встречу в Атлантике, действительно имели место быть. Голубой марлин весом 260 кг занесён в журнал трофеев яхты Dotsy Too с фотографией сибирского экипажа торпедного катера, о чём можно посмотреть на её сайте.

Ребятам из Новосибирска огромное спасибо за то, что подошли к нашему столику и пригласили незнакомого собирателя историй на рыбалку, которая, по словам обоих испанских капитанов, стала лучшей в их жизни.

История, кстати, имела продолжение в тот вечер в ресторане. Но об этом в другой раз.

О. Тенерифе, Испания,

9 мая 2002 г.

Пластилиновый ветер

«Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!!» – тягуче дышал невидимый, но плотный, осязаемый ветер.

«Шайтан жел»115115
  Ветер дьявола.


[Закрыть], словно безумный горнолыжник, в свистящем порыве срывался с заснеженных вершин Алатау и нёсся по скользким ледникам, срезая колючую ледяную крошку. Ветер подбрасывал к небу бешено крутящуюся снежную спираль, подвешивая её, словно хрустальную люстру, и любуясь в лучах солнца радужными переливами холодных осколков. Или, закружившись на месте, он внезапно срывал снежную люстру с небесного потолка и бросал её, прислушиваясь, как звонким бисером льдинки рассыпаются по заснеженному полотну. Это ветер вспоминал, что ему нужно спешить вниз, в чудесную долину.

Там он долго петлял по извилистому руслу запутавшейся в каменных лабиринтах реки.

«Чу тебя, озорник, чу! – шутливо ворчала-журчала на ветер быстрая река. – Отстань! Сама заплутала!»

Надышавшись свежестью хрустальных вод, ветер летел дальше по-над маковыми полями. Он залетал, словно опьяневший от ароматов шмель, в каждое соцветие и принюхивался, принюхивался в наслаждении.

«Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!!» – слышалось в шелесте алых лепестков, трепетавших на ветру, словно девичьи реснички.

Утреннее солнце зажигало в долине миллион алых лампочек, подсвечивая косыми лучами дрожащие на ветру маки. В игривом настроении ветер озорно срывал их нежные лепестки, устилая долину алыми лоскутками. Какая красота! Праздник же, праздник! Ветер метался от цветка к цветку в поиске созревшей коробочки и, найдя, долго шуршал её погремушкой, наслаждаясь весёлым и лёгким ритмом.

«Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!!» – чудилось в пересыпе маковых зёрен.

Пошуршав маковыми маракасами и поймав праздничное настроение, ветер срывался и летел дальше, в бескрайние поля, покрытые высоким, выше человеческого роста, зелёным кустарником. Там ветер внезапно успокаивался и окончательно затихал. Но казалось, что это ему и было нужно, и именно за этим он так спешил сюда, навсегда покинув место своего рождения – горные вершины, проткнувшие небо своими пиками и от радости искрившиеся на солнце ледниками холодной вечности.

«Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!!» – ветер не спешил выбираться из диких зарослей.

А они и сами не хотели отпускать залетевшего к ним далёкого гостя в таком отличном настроении. Гость явно желал продолжения праздника, и бурые маслянистые соцветия подставляли ветру свои стройные стрелки, чтобы он наполнил воздух дурманящим ароматом счастья.

– Понюхай – это вкуснее, чем маки! – заговаривал с гостем коварный кустарник.

– Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!! – радостно, найдя наконец собеседника, отвечал ветер, вдыхая запахи долины.

– Не спе… ш-ш-ш-и-и-и! На… с-с-с… слаждайся ми-и-и-гом! Ды… ш-ш-ш-и-и-и глубже, полной грудью! – качались в такт легкомысленному ветерку зелёные вершинки.

А ветер никуда и не спешил – он нашёл то, что искал. Он был рад своему новому зелёному другу, который от всей души делился с ним радостью. Мягкие, изрезанные зигзагами листья тянулись к жаркому солнцу, растопырив свои пятерни.

«Чуешь? – Чую! Чуешь? – Чу-у-у-ю!!! Чуешь? – Чу-у-у-у-у-ю!!!» – то ли говорил, то ли заговаривался ветер.

Блуждая среди кустов, ветер постепенно тяжелел от висевшей в воздухе коричневатой пыльцы, которая буквально прилипала к нему, превращая его в тягучий пластилин. Время замедлялось, тянулось и, казалось, вот-вот совсем остановится. Ветер успокаивался, превращаясь в медленные разорванные завихрения, кружащие вокруг стройных стволов в каком-то странном, колдовском шайтан-танце. Он не мог оторваться от ласкавших его пальцев-листьев и сладкой карамели сока их соцветий, возвращаясь к ним вновь и вновь.

«Чуешь? – Чую! Чуешь? – Чу-у-у-ю!!! Чуешь? – Чу-у-у-у-у-ю!!!» – не мог надышаться счастьем ветерок.

Но, заблудившийся, это был уже не он. Эйфория накрыла его всей своей тяжестью налипшей карамельной пыльцы. Пластилиновый ветер замер, превратившись в дурман-туман, неподвижно повисший над ядовито-зелёной долиной, и слившись с ней в единую ускользающую суть. Колдунья-долина остановила и ветер, и время, и… жизнь.

«Чуешь? Чу-у-у-ешь? Чу-у-у-у-у-ешь?!!» – коварно нашёптывала долина.

Ей никто не отвечал. Уставшее сознание вторило самому себе загулявшим в бессознательном протяжным пластилиновым эхом. Настучавшись в беззаботные маковые маракасы, надышавшись ароматами казахстанских степей, набегавшись и накрутившись в них, ветер пал без сил. Какая-то пластилиновая патока медленно и неохотно вытекала из зарослей высокой травы, превращаясь в безмятежные воды озера, лежавшего в конце долины холодным зеркалом омертвевшего малахита.

«Чуешь? Чу-у-у-ешь? Чу-у-у-у-у-ешь?!!» – кто-то невидимый пытался разбудить заснувший ветер.

Тишина. Лишь на ртутной поверхности озера отражалась нечёткая, убегающая в даль и замирающая в конечной точке осциллограмма белых горных вершин. Пронзительно голубое небо вдыхало в себя кучерявые облака, которые, казалось, поднимались именно из этой долины – долины, в которой пьянело и останавливалось время – пластилиновое время, и исчезали в небесах.

«Чуешь? Чу-у-у-ешь? Чу-у-у-у-у-ешь?!!» – чья-то тень, словно прозрачное привидение, бросала невидимый камень в воду, пытаясь разогнать пластилиновые волны.

Озеро на мгновение размыкало поверхность и проглатывало непрошенного гостя, лишь незаметно качнув мутноватым зеркалом. Пластилиновый ветер, влетев в пластилиновое время, пытался его растянуть и тянуть, тянуть, тянуть, чтобы, в конце концов, неосторожно и бездумно разорвать… то ли время, то ли сознание.

«Чуешь? Чу-у-у-ешь? Чу-у-у-у-у-ешь?!!»

Чей-то умиротворённый силуэт дрожащим в воздухе миражом без конца встречал и провожал, медленно раскачиваясь, пластилиновое солнце. Его оранжевый диск не желал отрываться от вершин на востоке и тянулся липкой, непрерывающейся и яркой, словно хвост кометы, полосой к западным вершинам. Вдруг… вспышка в уснувшем сознании, и пластилиновый хвост разрывался, и через вечно тянущееся пластилиновое мгновение восточное солнце беззвучно схлопывалось с западным солнцем в один пластилиновый шарик, чтобы через ещё одно непреходящее мгновение оторваться вновь и начать новый пластилиновый день.

Неизвестный силуэт, весь облепленный пластилином, качался и качался в такт тянущемуся с востока на запад пластилиновому времени, не замечая его и, вообще, ничего вокруг и не желая перемен.

«Чую! Чу-у-у-ю!!! Чу-у-у-у-у-ю!!!» – протяжно, практически без сил, на издыхании постанывал пластилиновый ветер.

Он не верил, что проносившиеся в его пластилиновом сознании видения были реальными воспоминаниями о нём самом. И о бесстрашном горнолыжнике, не раз стоявшем на вершине и способном сорваться вниз, чтобы вновь на неё взобраться, и о весёлом беззаботном музыканте, ловившем в шуршащем стуке маракасов неясный, ускользающий ритм жизни и готовом поделиться её радостью со всеми окружающими, и…

Чтобы поверить, что это был когда-то он, ему оставалось всего-то разорвать пластилиновое время и вырваться из пластилинового кокона, окутавшего сознание вечной эйфорией призрачного счастья.

– Чуешь? Чу-у-у-ешь? Чу-у-у-у-у-ешь?!!

В лучах заходящего солнца тлели угольки алых маков. Наступающий вечер накрывал их пеплом серых сумерек.

– Не-е-е-т… С-с-с-сил нет…

– Хорошо-о-о-о!!! – долина нежно разминала и размягчала, безжалостно превращая чью-то волю в пластилин.

Спящее сознание едва заметно мерцало затухающим пульсом. В небе зажигались никому не нужные звёзды.

Москва, апрель-май 2018 г.

По мотивам Чуйской долины

White Straight Men

«По теме моего доклада вы понимаете, о чём я буду говорить. Я постараюсь раскрыть всю глубину, неоднозначность и сложность нашей борьбы за diversity and inclusion116116
  Разнообразие и интеграция (англ.) – обычно под этим названием объединяют движения за права различных, в том числе сексуальных, меньшинств и социальных групп.


[Закрыть]. Ведь в современном мире столько разнообразия культур, религий и культов. Но миру устранить дискриминацию не удаётся, не говоря уже о кричащих проблемах лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров…» – здесь мощного телосложения активистка в каком-то непонятном фольклорном наряде и с панковским разноцветным гребнем на голове сделала паузу, чтобы попить воды.

Этим моментально воспользовался непонятный типаж в первом ряду.

– А почему вы бросили травести одних на произвол судьбы! – заорал он.

– А потому что вы, – выступающая безошибочно определила типаж на первом ряду, – ненастоящие!

– Почему это мы ненастоящие? Вот он я – перед вами! Какие мы тогда?

– Вы переодевашки… фальшивые! Вчера в стрингах, сегодня – в мини. А завтра что на себя напялите? Сначала определитесь со своей ориентацией и самоидентификацией, а потом уже претендуйте на защиту клуба…

– А если мы не хотим определяться? Нам, может быть, нравится неопределённость и многообразие…

Но закончить дискуссию между членом ЛГБТ-клуба и отверженного от него не удалось. Тётку – вроде тётку – с панковским гребнем перебил подскочивший к микрофону темнокожий парень в костюме и в галстуке. Белые секьюрити боялись подойти к нему и стояли в проходе между рядами, переминаясь и переглядываясь в ожидании, пока он выговорится.

– Это нас, чернокожих, угнетали столько веков!

– Это нами торговали, как живым товаром!

– Это нас называют неграми!

– Это нас на стадионах забрасывают бананами!

– Это нам не продают чёрный шоколад, боясь, что мы откусим себе пальцы! А белый… а белый нам самим не нравится!

– Это мы… мы здесь отверженные, несмотря на вашу демократию с… двойным дном!

– Это мы изгои!

– Мы страдали и страдаем до сих пор, а борются здесь за права всяких сексуальных меньшинств!

– Видите ли, их ущемляют. Да вас только лечили! Но никогда не эксплуатировали, как нас, чёрных!

– Кто-нибудь из присутствующих понимает, что значит быть рабом… на тростниковых плантациях? Вы знаете, как трудно собирать кофе?! Фагот им, видите ли, не нравится!117117
  Оскорбительное для геев выражение.


[Закрыть]

На сцене начался переполох. У председательствующего от неожиданности выпал из рук колокольчик, и он, звеня, упал на пол, спрятавшись где-то под столом. Кроме колокольчика, голос, ни за, ни против, подать никто не посмел. Сидевшие в президиуме лишь растерянно переглядывались между собой. Зал же притих.

Так началась одна крупная международная конференция по кросс-культурным и прочим разнообразиям в Лондоне.

– А вы, Эшли, что думаете по этому поводу? – спросил благообразный белый англичанин, предусмотрительно наклонившись к уху своего соседа справа.

– Кого ни нанимай, Пол, а идёшь по офису и видишь, что лет через пять на работе после восьми вечера остаются только белые гетеросексуалы мужского пола…

– И никто из них, как я понимаю, не интересуется своими правами?

– Да у них никто и не спрашивал…

Микрофон находился от двух белых англичан далеко, и их разговор шёпотом слышал только автор. Случайно…

Лондон, 2016 г.

«Антошки-капитошки»

⠀

На стойке регистрации и в холле одесского бутик-отеля «Кардинал Ришелье» с самого раннего утра царило необычное возбуждение, которое уже к восьми часам утра превратилось в настоящее столпотворение. Виной всему стал старый дворник Гогидзе по прозвищу Дзен-батоно. Это он, с перекошенным лицом и вытаращенными глазами, первым влетел в гостиницу с парадного входа с драной метлой и ржавым совком…

– Пакажыте мнэ джыгыта, каторый это сдэлал!

– Дзен-батоно, шо ты спозаранку раскукарекался, словно тебя на Привоз одного повезли, а твоих курей оставили скучать на яйцах? – выглянул из своего закутка ночной портье дядя Изя. – Опять постояльцы харчей наметали, шо ли? Так подожди махать метлой: на сегодня дождь обещали.

– Трыдцать… Я нэ паверил, Ызя… Пересчитал… Всё равно, трыдцать! А-а-а! Такой удар по самому канцу жызни! А-а-а! – рыдал Гогидзе на груди старого еврея.

Дядя Изя, коренной, то есть которому некуда бежать, одессит, обнял грузина и гладил его по голове, пытаясь не то успокоить, не то выведать подробности события, так возбудившего дворника.

– Дзен-батоно, я уже долго вам изображаю за «Интернационал» и обнимаю вас так крепко, как Энгельс не обнимал Маркса, хотя ему, в отличие от меня, было за што любить папу Карлу…

– А-а-а!

– А за то, что я вам не делаю секрета за коммунизм, имею право знать первым, шо-таки сталося.

– А-а-а!

– А иначе мне придётся горько вам сказать, шоб ваши слёзы шли обратно в свой «Боржоми»!

– Он минэ… нам… чито хатэл сказат? Чито ми нэ умеем жить, да-а-а? – непонятно о чём переживал Дзен-батоно, уткнувшись в тёплое еврейское плечо.

– Таки я не следователь, шоб сильно хотеть подозревать, но и не тётя Сара, шоб долго встречать пароход из Тель-Авива… Признайтесь, кто-то всю ночь из Библии вырывал страницы и пускал самолётики, а вам пришлось их подметать?

– А-а-а!

– Если так, то у меня есть то, что вас приятно удивит! Мой ребе специально для вам послал телеграмму. И вот она пришла: Талмуд нужно не читать, а толковать!

– А-а-а!

– А Ветхий Завет нужно иногда листать, шоб на исповеди не ляпнуть лишнего. Ну, что же всё-таки стряслось?

– Ызя, я думал, что видэл жизн и мог в ней всё, а он мне раз, и вот так – вах!

– Нет, ты всё-таки хочешь, шоб старый Изя стал прокурором? Боже, я просил себе долгую жизнь, но за шо мне бесконечный допрос сумасшедшего грузина?

– А-а-а!

– С меня уже хватит вечного счастья: моя Роза и её очные ставки с моей совестью – это, я вам скажу, брит-мила мозга!

– Такой зараза… нада… зарэзат… совсэм нада… чтоб он совсэм неживой!

– Ты шо – сам себе предатель? Тише! Здесь же нет людей – вокруг одни свидетели! – и Изя потащил грузина из фойе к себе в подсобку. – Там ты будешь плакать мне вот сюда, а я буду слухать тебя вот сюда!

Старый одессит захлопнул дверь, а оставшиеся служащие отеля уставились на брошенный дворником совок. Вот так и началось то самое июльское утро.

Ночная смена предупредила, что он ещё не выписывался и, вообще, такси в аэропорт заказано для него на половину одиннадцатого. Тем не менее все, кому предстояло заступить на дежурство, припёрлись на работу как никогда рано. Дежурившие в ночь тоже не спешили расходиться по домам.

Всем хотелось его увидеть. Горничные по делу и без дела шныряли по четвёртому этажу, норовя заглянуть в номер «402».

Мужская часть обслуживающего персонала презрительно ухмылялась и явно не разделяла восторженных «ахов» женской половины. Подумаешь, герой какой выискался! Тем не менее и мужики далеко от стойки не отходили. Никто не хотел пропустить постояльца из четыреста второго. Носильщики перешёптывались с консьержами и с опаской посматривали на подсобку, в которой Изя от греха подальше закрыл Дзена-батоно, и чья истерика только усиливала всеобщее любопытство.

– Ты его запомнил?

– Не-а!

– Погано!

– Высокий, кажется.

– Т-ю-ю-ю, и что здесь особенного? Горничные с ума посходили – носятся по коридорам как электровеники!

– Может, жгучий брюнет?

– Что наши девки брюнетов не бачили?

– Твоя правда! С чего ж тогда отель як улей после медведя?

Женщины в ожидании появления таинственного постояльца тоже судачили о нём в комнате отдыха, время от времени посылая к регистрационной стойке кого-нибудь узнать новости.

– Ой, девки, я б за такого парня пошла… поползла бы – шут с ней, Одессой, морем и бутиком вашим – до самого Бердичева!

– Да хоть в Жмеринку! Я б его так любила, так кохала – Мухосранск Парижем показался б!

– Эх, хоть бы одним глазком взглянуть, какой он…

– Кажуть, що вин высокий…

– Дылда худая! – подал голос явно кто-то из гостиничных «бабулек».

– А вдруг он… маньяк?

– Держи, маменька, меня, переплюну я тебя – щас я выпью коньяку и отдамся маньяку!

Странный разговор на смеси русского с украинским был неожиданно прерван. В комнату влетела Галка, старшая по ресторанному залу.

– Вы чё расселись-то? Позавтракал! Пошёл наверх за вещами! В фойе не протолкнуться уже! Бегом, девки, а то так его и не увидите!

 
                                          * * *
 

– Это он!

«Он… он… он!» – вслед ему шуршал шепоток, перелетая от портье к носильщикам, а от них к горничным и девчонкам на ресепшене. – «Он… из четыреста… второго!»

Очаков, высокий брюнет, вышел из лифта с гордо поднятой головой и направился деловитой походкой к регистрационной стойке. Но не пройдя и трёх метров, он вынужден был сбиться на мелкий семенящий шаг, лавируя между толпой людей, в основном служащих отеля.

«Что тут происходит? – недоумевал Очаков. – Утренняя планёрка или пожарная тревога? Понабились, как сельди в бочке – ни пройти, ни проехать!»

«Почему все на меня уставились… Чего им нужно? – пробивался он сквозь людское море в фирменном отельном обмундировании. – А где же наши?»

Наконец, Очаков оказался перед стойкой из полированного мрамора и вынул портмоне.

– Извините, а у вас, случайно, не забастовка или пожарная тревога? – он посмотрел на именной бейдж молодой хохлушки. – Оксана, вы не знаете, где мои коллеги?

– Они выписались и вышли на улицу. Такси за вами уже приехало, – девушка покраснела и быстро опустила взгляд на экран компьютера. – Проживание две ночи… С вас одна тысяча двести гривен. Мини-баром пользовались?

– Нет, как-то не до того было…

– Правда? А как же… Тут у меня написано, что с вас ещё… э-э-э… Горничная, извините, сообщила, что вы вчера исполь… – Оксана ещё больше покраснела, надув щёки, чуть не прыская от душившего её смеха. – Простите… взяли… тридцать презервативов…

– Откуда столько? Должно быть, пять. Или сколько там, в пачке? Я не помню.

Очаков с аристократическим недоумением посмотрел на девушку, словно на незаконнорождённую и претендующую на папино наследство.

– Наверное, ваши друзья записали на ваш номер.

– А-а-а, эти могут!

– Карточкой будете платить или наличными? Могу сделать отдельный счёт за… ну, за них, то есть… – как можно тише произнесла Оксана.

Девушка с нескрываемым любопытством и восторгом смотрела на гостя, который так легко, как ни в чём не бывало, заплатил по счёту. Вот только странно, что в его взгляде не было ни тени смущения, только непонятный укор.

«Вот какой он, из четыреста второго! А так и не скажешь! – провожали Очакова, грустно вздыхая, девчонки. – Поехал… к кому-то!»

«Наконец-то!» – с облегчением выдохнула мужская часть отеля, до сих пор тайно примерявшая на себя мантию античного секс-символа и вдруг впервые в жизни встретившая настоящую легенду.

Очаков вышел на улицу и увидел стоявший недалеко на отельной парковке серебристый микроавтобус «Мерседес-Виано».

– Здорово, гуляки! Додумались, конечно, всё записать на мой номер!

– Зато весь отель вышел тебя проводить!

– Н-да, поиграли вчера в «капитошку»!

– Поехали, пока дворник не принёс наши «антошки-капитошки»! А то он покажет всем Ивана Купалу!

Автомобиль заворчал дизельком, плюнул на прощание чёрным дымом и тронулся…

– Ну, слава богу, уехали! – и дядя Изя пошёл выпускать Дзен-батоно.

Одесса, 2004 г.

Колдыри

«Вот тебе и Рождество! Уже минус тридцать два, а что завтра будет?» – в досаде Димка захлопнул дверь так некстати «заснувшего» автомобиля и побежал к дому.

На крыльце он обернулся на «мерс», полез в карман за брелоком сигнализации, но передумал – кому он мёртвый сдался! – и зашёл в дом. В прихожей его ждали уже одетые дети. На полу лежали собранные в дорогу вещи. Не было только жены.

– Одну минуту! – из кухни донёсся голос Оксаны и характерный перестук стеклянных банок. – Я забыла положить варенье. В Москве чай попьём с домашним вишнёвым, ну и малиновое нужно взять обязательно. Ты пока сумки начинай грузить.

– Дорогая, мы, похоже, сегодня никуда не едем! – сказал Димка, снимая дублёнку. – Пацаны, и вы раздевайтесь, что стоите?

– Как это не едем? – удивилась жена. – Мы же решили, что встречаем новогодние праздники здесь, на даче, а на Рождество вернёмся домой!

– Машина не заводится – аккумулятор сел! Так что мы остаёмся до завтра. Я с утра позвоню Мишке в автосервис, он подвезёт зарядку, и вечером будем в городе – как раз к Рождеству успеем.

– Нет уж, звони сейчас! Чего ждать-то? Пусть сразу и приезжает!

– Послушай, Оксана, уже два часа дня. Пока он соберётся, пока доедет – от нас до Плёск-Залесска сорок километров как-никак! Я на ночь глядя в такой мороз с детьми на убитом аккумуляторе не поеду! Мало ли что случится в дороге. Ни встречных, ни попутных – все по домам сидят! – не соглашался Димка.

– Всё равно позвони, предупреди, может, и сумеет выбраться сегодня! – настаивала Оксана.

Димка достал из кармана мобильник и начал искать в контактах «Мишу-автосервис-деревня».

– Миш, привет! С прошедшими тебя… Спасибо! Тут такое дело: у меня аккумулятор сдох, а я в Москву собрался. Помоги, пожалуйста! Сегодня бы, а? Нет? У тебя уже двенадцать заказов?! И все тоже в Москву хотели? И у всех аккумуляторы сели? Сколько-сколько на завтра обещали?! Минус тридцать восемь?! Ничего себе! Ну, хорошо, завтра к обеду жду. Ты уж постарайся, – упавшим голосом произнёс Димка.

– Всё слышала? Хорошо, что дом не успел остыть. Пойду включу отопление, принесу дров для камина, а потом схожу к Степанычу – может, мужики чем-нибудь помогут.

 
                                          * * *
 

– Не-е-е, Димон, рад бы, но ничем помочь не могу! Вот, с мужиками Ваську, колдырика нашего, поминаем. Упокой, Господи, его душу грешную! – Степаныч размашисто перекрестился и медленно, мелкими глотками выпил стопку с какой-то настойкой.

– Эх-х-х! – крякнули хором двое его соседей по деревне, Митроха и Касьяныч. – Хороша ж твоя на бруньках! Мягко идёт – будто ликёр какой! Не самогонка, а нектар!

Димка присел на край лавки. Ему тоже налили «бруньку» в гранёную рюмку по самый край. Тётя Вера поставила перед ним чистую тарелку и положила вилку.

– Ну, дотянешься до закуски как-нибудь! – сказала она и залпом, по-мужски, опрокинула свою рюмку. – Да, жалко Ваську, хоть и забулдыга. Безобидный пьянчужка был, тихий, слова скверного от него не слышала! Ну, попросит сто рублей на опохмел когда… Ну, не дашь, пошлёшь его куда подальше, а он даже не матюкнётся, смотрит тебе вслед, улыбается.

Тётка Вера поправила цветастый платок на голове, который не снимала даже в доме, и подняла спокойные серые глаза на старую икону в углу над холодильником. Её губы зашевелились в какой-то беззвучной молитве, а простое деревенское лицо как будто посветлело. Димка взглянул на иссечённые морщинами лица мужчин, похожих друг на друга как родные братья. После сорока лет они «консервировались» и в сорок пять, и в пятьдесят, и в пятьдесят пять выглядели всегда одинаково: примерно на «за шестьдесят».

– Н-да, – вздохнул Митроха, – вот и ушёл последний пьяница в нашей деревне.

– У нас в Порошкино посчитать, и десятка домов не наберётся. Одна надежда осталась… – Касьяныч многозначительно глянул на Димку, – на московских дачников. Да редко вы теперь в родные места заглядываете! И самогон-то, небось, гнать не умеете?

– Да ладно тебе – зато ты у нас мастак… с печки бряк! Чего пристал к человеку? Приезжает же он. Родительский дом, вона, отремонтировал! – вступилась за Димку тётка Вера. – Налей ему полную! Помянём Ваську! Скучно будет без него, непривычно. Кому теперь на праздник подавать? Вроде никудышный человек был, а вот поди ж ты – паперть-то без него осиротела!

Димка хорошо знал этого деревенского пропойцу, которому тоже иногда давал на пиво. Тот действительно был безобидным хроническим пьянчугой – колдырём на местном наречии, за которым стаей бегали деревенские собаки. Чем он их ухитрялся подкармливать и почему собаки так его любили, для всех оставалось загадкой.

– Сколько ему было?

– Да кто ж его знает? Кто им, алкашам, считал дни рождения? Жил себе и жил, пока вот…

– А умер он как?

– Как-как, замёрз! Пошёл за водкой в сельмаг в Каменке и не вернулся…

– Каменка же в семи километрах от нас! – удивился Димка. – Зачем он попёрся в такую даль? Автолавку не мог подождать?

– И не умер он вовсе, а можно даже сказать, погиб! – вдруг заявил хмельной Степаныч. – П-п-практически во время боевых действий…

Димка недоумённо обвёл взглядом всех сидевших за столом.

– Хватит тебе страху нагонять! – попыталась урезонить мужа тётка Вера.

– А чё? – вступились за приятеля Касьяныч и Митроха. – Пущай знает дачник, чем живёт его родная деревня! Война у нас, чистая война идёт…

– С кем воюете? – поинтересовался Димка.

– С прокурорскими… Проходу, суки, на дают! Понастроили заборов и хорòм – ни пройти, ни проехать! Никакого уважения к простому народу! – кивнул в окошко Митроха.

За окном в наступавших сумерках ещё можно было рассмотреть трёхэтажный деревянный особняк, стоявший на вершине холма и практически полностью закрывший собой барочную колокольню Воскресенской церкви.

– Тьфу, – сплюнул Степаныч. – Теперь перед первой воскресной стопкой даже толком не перекрестишься – куполов с крестами не видать, один звон нам и остался!

Дом окружал высокий забор, который чёрной полосой расчертил белый снег на огромный квадрат, полого спускавшийся к берегу Волги. Там, у самой воды, тёмным пятном торчал банный сруб с плавучей пристанью. Это была летняя дача нового районного прокурора, которого то ли прислали, то ли сослали (главное, не посадили!) из какого-то большого города. В общем, чтобы люди ни говорили, а пригодился человек для вертикали. Сосланный на поселение в четырёхстах километрах от Москвы в Плёск-Залесск прокурор начал наведение правопорядка… конечно, со строительства дачи в Порошкино.

Подумаешь, приехал мужик и построил дом! Не он первый, не он последний! Тем более прокурор… Живописных холмов вдоль Волги и вокруг Плёск-Залесска на всех хватит! В России столько прокуроров нет, сколько холмов бесхозных здесь ещё осталось с левитановскими видами на Волгу-матушку! И то правда. Много сюда художников, писателей и заслуженных совработников с царских и советских времён приезжало, и всем хватало места и для дач, и для пленэра, и для домов отдыха от пленумов! На то оно и Золотое кольцо, чтобы любовью окружать столицу нашу! На то и стоят бесчисленные монастыри и церкви по окрестным холмам, чтобы хоть как-то – по куполу с крестом на вельможную дачу – уравновесить этот сумасшедший мир. И вечно трезвонили бы колокола, взывая то ли к Богу, то ли к совести. И стоял бы прокурорский дом ещё долго, пока хозяина не посадили бы или куда дальше не послали, если бы…

Если бы прокурор не решил поставить забор и не перегородил тропинку, по которой местные с незапамятных времён ходили на пристань к лодкам. Вот Куприянов – другое дело! Хоть и богатей, но человек с понятием, потому что из местных. Купил старую барскую усадьбу, отреставрировал её, парк привёл в порядок, подчистил от зарослей. Статуи, как при царе, по аллеям поставил – ходите, люди добрые, отдыхайте, наслаждайтесь красотой русской! Никаких заборов. Пристань новую сделал и разрешил всем местным рыбакам бесплатно держать свои лодки – видите ли, ему нравится, как они, старые, деревянные, качаются, поскрипывая, на воде. Чувствует жизнь, не то что прокурор.

Ну, подумаешь, отвинтили люди пару саморезов и отогнули лист! Немного ведь погнули. У самого края, так, чтобы можно было пролезть в щель, и всё! А могли бы оторвать и выкинуть целый пролёт… Не понимает прокурор человеческого языка: снова заделал забор. А местные опять отшурупили металлический профиль и ходят по привычной дорожке, по которой их прадеды и прабабки ходили и им типа завещали. А до прокурора всё равно не доходит, что к нему, хоть он и прокурор, по-человечески люди относятся: не ломают забор, а аккуратненько так, с уголочка! И Куприянов-то ему не пример!

– Короче, Димон, – продолжал свой рассказ Степаныч, разливая самогонку, – доколупался он до нашей автолавки. Пригрозил посадить её хозяина и заодно водилу…

– За что?

– За то, что якобы нет у него лицензии на торговлю водкой! Всей деревней ходили к нему и говорили, что лицензия есть у магазина, от которого приезжает автолавка! На фига ей отдельная лицензия?! А прокурор: «Посажу, суки, если увижу ваш тарантас! Узнаете, как шляться через мой участок!» Теперь дождь-снег, даже за пивом нужно семь килòметров туда и семь обратно! Вот такая война у нас! И Васька – царствие ему небесное! – на ней погиб.

– Помянём, мужики!

– А прокурор, сволочь, чтоб ему… сидеть не пересидеть!

 
                                          * * *
 

На следующее утро Димка встал ещё затемно. Щурясь, он тщетно пытался рассмотреть термометр за окном. В медленном ожидании зимнего рассвета он пил горячий чай с вареньем. Рассвело. Со вчерашнего вечера температура упала ещё на два градуса, застыв на минус тридцати семи. В дверь громко постучали.

– Хозяин, открывай! – раздался хриплый голос.

Чья-то тень в меховой шапке и тулупе с поднятым воротником заглянула с крыльца в кухонное окно и постучала по стеклу.

– Мишка, ты? Что так рано?

– Димон, это мы! Забыл, что ли? – на крыльце стоял, переминаясь с ноги на ногу в высоких валенках, Степаныч. – Договаривались с утра…

– О чём?

– Мы ж обещали тебе помочь! – Степаныч повернулся, показывая на Митроху с Касьянычем, которые уже зажгли паяльную лампу и ползали вокруг иномарки, прикидывая, куда её лучше приткнуть.

– Мужики, вы чё?! – заорал Димка. – Это же «мерседес»! У него электроника! Сожжёте мне всё на хрен!

– Не ссы! «Камаз» не горит, и твой «мерс» не сгорит. У нас на ентот случàй настоящий пожарник есть! Подумаешь, электроника! Мы уже трактор «разбудили». В Каменку на нём сгоняли за генератором. Видишь, мы про тебя не забыли! Щас всё будет тип-топ, и поедешь к себе в Москву!

– Может быть, подождём Мишку? Он обещал привезти зарядку к обеду, – умолял Димка.

– Какая нах зарядка?! Мороз под сорок градусов! Моя сгорела на раз-два, и все пробки в доме повыбивало! Не дай бог, деревню оставим без света! Тогда всем точно крындец!

Касьяныч с Митрохой, похоже, определились, что и где нужно греть у «мерседеса» и поставили под двигатель горящую паяльную лампу. Через несколько минут из-под капота повалил густой белый дым.

– Степаны-ы-ыч! Гори-и-ит!!! – забегал вокруг машины Димка.

В окно тревожно смотрели разбуженные Оксана и дети.

– Х-х-хня это, а не дым! Простой пар! – авторитетно заявил Касьяныч, работавший, кстати, пожарником в местной части МЧС. – Что я, не видел в своей жизни дыма! И вообще, дыма без огня не бывает. Вот если увидишь пламя, то тогда точно – это дым! Понял, дачник?