Читать книгу "Необъективность"

5. Тонкая дверь

В тот день он задержался на работе, но вот уже час не находил в себе сил что-либо делать. Взамен пришла непривычная ясность, и можно было себя с ней поздравить, но непонятно, зачем и кого: для тела всё – просто мученье, а эти образы в прошлом – их уже вовсе ни что не касалось. В чём-то тогда он действительно умер – «живучесть до безобразия» тоже имеет границу.

Уже лет пять он погружён был в непонимание и в ожиданье. Он сидел, опираясь локтями о стол, глядя на исцарапанное оргстекло, туда, где было его отраженье. Он снял очки, чтоб положить, не царапая стёкол, надел на коробок – как на тупой кончик носа. В комнате было накурено, сильно, голубоватый дым жил рядом с ним своей собственной жизнью. Время шло и уже стало казаться, что он не сможет поднять, ставшие очень тяжёлыми руки. Всё за пределами взгляда ему казалось размытым. Чётко он видел сейчас одну пепельницу, внутренность её в коросте присохшего пепла – плато и тени слагали поверхность долины, с краю блестел чёрный камень, и отражал в себе белый подклад абажура. Сбоку он видел окурок, всего только фильтр, на нём, как мостик, которым ходил наклоненный бычок, была горелая спичка. Странно – давно нет надежды, а ехать всё-таки надо. Он встал и выключил лампу.

На улице было прохладно, и воздух ночи был чистым. Сзади со звоном стекольным захлопнулись двери. Вдоль всего проспекта летел мелкий снег. Ветер сметал и носил его по сторонам, и собирал у поребрика в кучки. А снег всё сеялся, тихо скользил и собирался в упругие стебли. Прохожих не было, а если бы были, то он, склонившись под ветром, их не сумел бы увидеть. Тротуар слабо рассеивал свет фонарей и реклам, и иногда из-за них и от цвета ближайшего дома, приобретал их оттенки – голубоватый, зелёный. Сбоку наклонной стеной нависала витрина, в её аквариумной пустоте уже было безлюдно. Сам он совсем ничего не хотел, не понимал для чего его несёт в себе тело. Никого, только мимо, качаясь, проехал троллейбус – видимо все, кого не было здесь, сидели внутри, глядя в окно из их мимо-езды и из их бледного света. Ночь выпивала остатки тепла и поднимала их кверху.

Гигантски большой дом-корабль всё тянулся, тянулся, и лишь иногда его прорывали пустынные подворотни. Он свернул во двор – мутно-зелёные стены в открытых подъездах, и ряды света из окон. Лестница, как колена трубы, поднимались наверх, из освещённого цветом плохой позолоты подвала шла сырость и запах крысиного яда. Лифт, как объятья, в него можно даже войти, и привалиться плечом, наблюдать как, отрезая подъезд, закрываются двери. И можно даже не думать – ты движешься, вверх, а, значит, делаешь что-то. Как застрелился, лифт выщелкнул кнопкой, и он шагнул в переплетение стен – тишина, только внизу громыхнул мусоропровод. Он на позиции, снова.

Он пошёл в комнату греться. Как в вате, здесь было темно, город, подсветив небо, выделялся под ним чернотою дворов и бледным отсветом улиц. Расползшись к заводам, к озёрам, город мелел, сблизившись со всей глухой мешаниною неба. Возле пятиэтажек, кое-где поднимались облетевшие тополя с озябше-зелёной корой и отпиленными по плечи ветвями. Медленно, чтоб не тревожить ни что дребезжаньем железки, он отвёл в сторону тюль перед окном, занимавшим всю стену. Словно заметив его, налетел ветер. Снежная пыль запорошила окно, но очень скоро раскисла, и по стеклу поползли полужидкие капли. Там было холодно, здесь же плыла духота, а та упрямо-бессильная тюль пропитала его запахом пыли и устремлённостью книзу. Пусто и тихо, нет – загудел где-то лифт, и, будто насморк, капель на кухне из крана. Взгляд неба из-за окна и этот стук усыпляли. Но, будто их прорвало, вдруг залились разговорами трубы. Внизу ярким распахнутым светом вспыхнули фары такси, и их сдвоенный луч качнул, залил белым стену соседнего дома. Кажется, он даже слышал мотор и, оборвавший всё звук резко хлопнувшей дверцы. Он уже хотел отойти от окна, но, мазнув по зрачкам красными задними фонарями, машина ушла под арку. Вот, о таких вот минутах он всегда мечтал, то есть почти о таких, так как их нет и не будет – звука шагов и тишины перед нажатием кнопки. Он засвистел – «Тихо вокруг, ветер туман унёс…». Но этажом выше кто-то включил себе радио – пройдя бетон потолка, впитав его глухоту, звуки были пусты, неглубоки, но били по голове, согласно всей фортепьянной науке. Он отступил и, как в чужое, сел в кресло. Темнота, обманувшись на его неподвижность, тихо шурша, словно она такой свет, медленно ползла снаружи. Тот свет имел что-то мрачное в спектре, и он болел этим годы. Он утонул в этом чуждом пространстве, попал на тёмную сторону мира – это тогда всё вокруг изменилось.

Наутро так же стонал хмурый день, и из-за туч показалось, что начинает смеркаться, ветер давил и ломился на стёкла, снежинки сыпались мимо окна. Но позже ветер вдруг перестарался и растащил облака, он перестал собирать сумку, пошёл к окну посмотреть – по плечу и по голым рукам даже ударило слабым теплом. Разбитый чуть тёмными полосами от прохождения стёкол, свет, как плакат, развернулся лёг на пол и на все предметы так, что они стали блёклы. И он в ответ тоже почти улыбнулся.

…Раскачиваясь, поезд шёл под серым небом по белой зимней степи. Качаясь с ним вместе, откинувшись на голубую с рельефиком стенку, уже не первый час он сидел на боковом месте и провожал взглядом ползущую по кругу назад полосу горизонта. Медленный сумрачный день обосновался в вагоне. Встав, балансируя из-за качаний, стараясь среди толчков не задеть чьи-нибудь ноги, он пошёл в тамбур. Здесь как-то особенно громко гремело железо, и было холодно, но несмотря на чёрную грязь на полу и на царапины по красным стенам, было в чём-то чище, чем в переполненном душном вагоне. В мутном ледке на стекле он заметил оплывший прозрачный участок. Привалившись к стене плечом, он прочистил его и увлёкся, глядя на налетавшие и отступавшие вдаль стволы рощи. Степь, очевидно, кончалась, перелески, как покидаемая кем-то родня, беспомощно отставали, дав место новым. Косые опоры моста, как заржавевшие вечно бегущие ноги, взвихрив ветер, промчались навстречу, поезд перемахнул через сонную белую речку. За ней ползла к ним навстречу гора и, потеснив горизонт, заполняла полнеба. Поезд, вильнув всем грохочущим телом – мимо столбов с линией проводов – то подлетавших, а то проседавших до самых сугробов, вполз в тишину, в чересполосицу рельс переезда. Он, замедляясь, тянулся, пока, махнув вверх, не поднялась большая скала, своим плоским лицом отразившая звуки. Можно было легко проследить, как камни, упавшие сверху, черкнув на снегу, чернели в сугробах. Он перешёл к другой двери, где за речной долиной, уходило вдаль царство покрытых ельником горок. Там вдоль реки был насупленный сонный посёлок – на огородах у крыш, накрытых попонами снега, торчали кривые деревья, рядом стучал лесопильный заводик. Поезд вдруг дёрнул, пошёл, а он вернулся в вагон, влез к себе наверх, как неживое, тело его без конца шевелило по плоскости полки и несло куда-то, но могло быть только «мимо».

…Что-то позвало его, перемена в вагоне – он открыл глаза – всё пространство вокруг было мутным, и даже стены уже не везде различались. Поезд стоял, в вагоне возникли уже позабытые чистые звуки – скрип, кашель за стенкой. Было приятно – лежать и не напрягаться при каждом движеньи вагона. Рядом в тамбуре хлопнула дверь, и в проходе зажглись очень тусклые лампы. Где-то даже задвигались люди, и раздались голоса. Волна воздуха шла по проходу, делая все разговоры пустыми. Он спрыгнул вниз и, набросив на плечи куртку, тоже пошёл выяснять, в чём же дело. В тамбуре было особенно тихо, за открытою дверью дышал слабый ветер, совсем естественный, чистый. Ночь была чёрной, прозрачной. Невдалеке стоял столб с фонарём, едва-едва освещавшим участок платформы. Из темноты долетел лай, и опять стало тихо. Он сошёл на подтаявший снег и оказался среди шума леса. Стояла первая оттепель, воздух со слабым запахом талого снега вдыхался очень легко. Впереди воспалённо светил сонно-красный сигнал, и он пошёл, стремясь уйти от мутного света из окон состава. Пройдя за вагоны, он остановился, глядя на темноту – как она быстро смыкалась и обрезала блестящие рельсы. Вся нестандартность момента как будто что-то ему обещала – как будто он наконец смог сам себя обмануть, вышел к нормальному миру.

По ту сторону рельс, в свете прожекторов, за невысоким забором, гудел трансформатор, стояли столбы и белёная будка. С пологой горы сюда стекали пути проводов – как будто лапы, перекинутые одной мачтой на плечи другой и, как река, мощный ветер. Всё вокруг было завалено снегом, но уже мокрым; на фоне низкого, из-за туч, неба чернели ельником горы. Что-то, державшее мир в напряжении, словно ослабило хватку – ни что не сковывал холод, и было только чуть зябко. Он шёл через слабый туман, воздух и небо едва различимо искрились. Прошлого не было, можно поднять в удивлении лицо, и даже память не давит. Вокруг были капельки влаги, если взглянуть через них на фонарь, было видно, насколько их много. Туман не уменьшил, а сделал почти ощутимой прозрачность – еле реальные капли застыли на грани возникновения. Может быть, что через влагу, висевшую всюду, он ощущал теперь всё, к чему она прикасалась – как воздух, чувствовал вдали округлые склоны. От гор, казалось, шли волны. Как будто кто-то большой и прозрачный был совсем рядом, передавая ему ощущенья. Словно бы здесь, в мире капель вдруг прошёл маятник – он понял, что он почти подключился к чему-то и почти стал собой снова.

Но холод всё-таки щёки морозил. Он пошёл обратно до домика станции, перейдя рельсы, поднялся на неподатливо-твёрдый асфальт и остановился – вокруг в лес ускользал чуть блестящий нетронутый снег. Если вот это чистилище, то, что же дальше? Из открытой двери вагона невдалеке проводница сказала кому-то, что впереди у них «пробка». Над дверью станции горела совсем уж чахлая лампа, и он не сразу нашёл между клочьев вылазившей ваты холодно-блестящую ручку. Дверь заскрипела, с трудом поддалась и, когда он вошёл, всею силой пружины втолкнула его в коридорчик. Справа, оконтурив вторую дверь, сочился желтеющий свет, и он вошёл в маленький зал ожиданья – только два шага под скрип половиц, он уже в центре. В углу из стены выступала беленая печка, и никого, ничего, лишь слабый шум от сгорающих в печке поленьев. Он пошёл обратно и толкнул дверь, та, сказав квадратное «О», при том зевнув темнотою, открылась. Только теперь он заметил, что в коридорчике было окно, за ним стоял его поезд – столбик белёсого дыма над крышей вагона, свет, навсегда заблудившийся в тучах. Будто у каждой секунды своя протяжённость – криво, но время здесь встало. Ни что не было и не казалось прекрасным, только внутри его что-то взмолилось – боже, чтоб не было «завтра»…

На платформе послышались голоса, кто-то прошёл и раздался гудок, а немного спустя, сотрясая всю землю, пронесся встречный. И снова что-то ушло, и он пошёл в вагон, сел на свободное место к окну, привалился плечом – к стеклу, к холодному миру. Вагон спал, только лишь изредка через грохот колёс слышался храп или присвист. Поезд шёл через ночь, и он мог различать за окном только, тоже скакавшую сверху вниз, грань вершин леса. Редкий свет фонарей полустанков, врываясь в укачанный стуком вагон, неожиданно делал его совершенно прозрачным, пробегал по нему и высвечивал мертвенно-белым тела, что лежали на полках. Газовый свет переездов дорог, идущих из небольших городков, где его больше не ждут, был и уютным, и тихим. Высокая тень, ошарашено покосившись, качаясь по сторонам, прошла мимо него и превратилась вдали, в коробке света перед туалетом, в мужика в белой майке. Поезд стучал и стучал. Изредка за окном почти различались признаки ближних заснеженных гор. Поезд выкатил на прорубленную с краю горы неширокую полку. Котловина внизу кое-где заблестела огнями, и от этого ночь стала резче. Чаша неба, покрытая облаками, нависла над спящим пригородом. До самой дали бежали ряды мелких домов и, проредившая их пустота, слабо, но освещённых, белеющих улиц. Поезд всё замедлялся, и, вскоре, он уже мог рассмотреть лоскуты огородов и белые плоскости крыш, словно ладонями скрывшие спящие пары. Вскоре рядом с железной дорогой потянулась широкая улица и отделила посёлок рекой туманного света. Видимо там шумел ветер – круги света от фонарей на снегу беспрестанно качались. «Всё-таки, что же там было не так…» – он, как всегда засыпал с этой мыслью.

Самолёт отгудел моторами, и стало тихо. Турбины ещё свистели, но то был уже шум за стеною – здесь больше ничто не тряслось и не крушило отбойником уши. Когда опять попадаю сюда, хотя бы в мыслях, я снова я, становлюсь сам собой. Полутемно. Я не хотел шевелиться – успеть понять, кто я сам и что меня окружает, это казалось возможным. Однако, намертво спавшие вокруг меня пассажиры начали вдруг оживать, слабый свет, шедший из дырок, усеявших стены, стал неожиданно ярким, и над проходом включились плафоны. Со светом пришла неразбериха – люди, что были тенями, приобрели свою форму и брали с полки одежду, вставали, заполнив все хаосом рук и движений. Я наклонился в проход, чтоб узнать, когда, наконец, их отпустят, но из-за спин ничего не увидел и отвернулся к окну. За мутноватым стеклом была ночь, и было странно, что свет в основном находился внизу – отражённый от поля бетона. Уши пока не оправились, звуки казались совсем небольшими. Но, когда впереди открылся люк, я тут же услышал, почувствовал это всем телом. Как вздох, по толстой трубе самолёта пришло ощущенье открытого места. Что-то вошло в самолёт вместе с идущей за ним тишиной, шло по проходу, меняя фигуры. Вдруг я забыл обо всём, встал, но всё равно слишком рано – к выходу шли пока из носового салона. Всё вокруг ожило – цвета стали яснее и получили свой смысл и конкретность.

– До свиданья. Спасибо. Спасибо. – Очередь двигалась мимо стоящей возле двери стюардессы. Она, лощёная, как манекен, в синем костюме, кивала в ответ с слабою полуулыбкой. Ещё перед дверью люди шли медленно, но, выйдя на трап, спускались вниз по ступеням легко, и в тот же миг позабыв об оставшейся сзади машине. Я, приклонив голову, вышел и растворился в обнявшей меня темноте так, что светлая дверь самолёта, с кивающей в ней стюардессой, стала вдруг душной и странной. Темнота была мягкой и даже больше того – в ней был и ветер, и даже звуки. Я почти опьянел – в темноте были запахи, память – и сама пустота оказалась живой. Я тоже спустился на твёрдый бетон, он стал мне пухом. Я ещё знал, что позади меня тягостный климат – рядом ещё самолёт, но понимал, что всё то – мутный сон, я возвратился, и, что ни сделаю, будет единственно верным, я могу двигаться, как захочу, и нет причин напрягаться.

Можно и не замедляться – воздух смыл мысли, и они плавно скользят на втором плане. Ни одна цель не мешает, они уже не напирают. Меня здесь ждут, и всё должно измениться. Я иду в тёмной цепи пассажиров – поняв это, я отхожу от неё, чтобы ночная прозрачность не замутнялась во мне их дыханьем. И я спешу. Воздух вокруг меня спит, и я почти понимаю, что ему снится. Ноги, как будто во сне, раз-стук за разом, всё наступают на светлый бетон. Крутится мысль про «реальность иллюзий», я поднимаю глаза – она, упав из большой темноты, вдруг надо мной, очень близко – вся из стекла, будто витрина на два этажа, стена аэропорта. Она заполнила пыльным свеченьем подступы к ней, но «дневной» свет её, бывший внутри напряжённым, здесь очень быстро сникал и становился туманом перед прозрачной большой чернотой. За стеклом в бледной воде ожиданья медленно двигались, недоумённо стояли, совсем слепыми от света глазами смотрели наружу те, кому лишь предстояло лететь, жесты их были нелепы – все они были не здесь и чего-то хотели. Швы между плитами всё отступали назад, я обогнал большинство из сошедших. Толпа самолётов, слабо белевшая за темнотою, была уже далеко и не давила мне в спину – скоро, теперь – не сбавив скорость, я вхожу в плоскость ограды и в тень – калитка открыта…

– С какого вы рейса? – Из Ленинграда. – Отвечаю я куче людей, а сам ищу – где она, только вокруг плохо видные лица. – С какого ви рэйса? – На этот раз я замечаю, кто это спросил – это такой очень грустный грузин, впрочем, грустны все грузины. – Из Ленинграда. – Как на бегу, пропуская всё через себя, я гляжу в разные стороны сразу – лица, и много, и все в темноте – и я уже устаю, теперь плечом, я пробиваюсь сквозь массу. Я выпадаю из ряда последних. Вижу и не узнаю. Понял, что это она – чуть поодаль, узнал и рост, и сложение, но я не вижу лица, да и одета она необычно – она в ковбойке и в джинсах. И без причины тревога. Я подхожу и молчу. Но и она просто ждёт, стоит молча. Делаю шаг и смотрю на лицо. Все фонари расположены сзади за ней – я могу видеть овал, тени черт, и всё вокруг замирает. Две силы видят друг друга.

– Здравствуй. – Сказал я, и голос чуть сбился, только я не поправляюсь, знаю, что это не важно. Но, вот она продолжает молчать, и я не знаю о чём, я только жду, отдаю ей ответственность, и мне спокойно.

– Здравствуй. Как долетел? – Это слова, что сказал бы и я, но они сказаны твёрже. Я уже лучше вижу ее в полутьме – взгляд её пристален.

– Хорошо. Ты прости – рейс на час задержали. Я очень рад тебя видеть, нет правда. – Я беру мягкие руки и в тот момент понимаю, что именно эти слова, так же, в начале знакомства сказала она, сказала очень серьёзно. Темно, но кажется, что она покачала в ответ головой. Всё идёт кувырком, но я не беспокоюсь. Она ждала меня много лет, долго о ней думал я, и только этой зимой мы снова встретились. Я ставлю сумку на землю и всё-таки обнимаю её, зто как будто короткая пропасть – сразу уходят все чувства. Вокруг нас была теплая тихая ночь, последняя перед июлем. Чуть мутноватая из-за летнего сна, чернота неба, замерев где-то вдали, тоже, как мы, жила истинной жизнью. Взгляд её, обращённый сюда, был невнимательным – он был, возможно, в полях, где она что-то растила. Тут же, у слабых огней, возник странный порядок, как равновесие жизни с покоем. Были и мелкие звёзды на покрывающей всё темноте, но в этот час они сонны. Я отпустил её и улыбнулся.

– Пойдём, где-нибудь посидим, автобус не намечается, но я, когда прилетаю, люблю здесь бродить, а то стоим на проходе. – Люди шли мимо, и говорили, шуршали ногами. Как эта ночь, состоянье моё было тихим. Взял её руку, мы просто пошли – и это было лишь тем, что умещалось в привычные рамки. Возле стеклянной стены багажного павильона я остановился, вспомнив о рюкзаке, всмотрелся в табло номеров, разгружаемых рейсов. – Наш ещё будет не скоро. – Стоя поодаль, но за пределами света, она кивнула. Я долго ждал этой минуты, чтобы меня так встречали – и всё здесь было моим, всё было мною. – Давай пойдём мимо гостиницы, там был диванчик.

– Пойдём. – Она протянула мне руку. Перед нами стояли такси, несколько неосвещённых машин в углу маленькой площади, за ними на очень высоком бетонном столбе голубоватым сияньем горел одинокий фонарь – сам для себя, и от него не было ничуть светлее. Он только смог изменить цвет такси – их полуплоские спины приобрели здесь холодно-зелёный оттенок. Когда мы шли мимо них, я вдруг увидел, что на одной из машин горит яркий зелёный глазок – свет, расходящийся кольцами, пробитый иглами тонких лучей, резал глаз, красил зелёнкой дыхание ночи. Он меня почти ослепил. – Как у тебя там дела, ты надолго?

– Нет, завтра в ночь самолёт, три дня, как я обещал, не получается, но я потом привезу кучу денег. – Она смолчала, я вспомнил – когда узнал, что меняются сроки, боль во мне вынула что-то – несколько дней было грустно. Я обернулся на площадь – в центре её небольшого квадрата чуть возвышалась округлая клумба, в свете от фонарей, она показалась мне чёрной спиною кого-то влезшего в землю. Асфальт, расползшись повсюду, был равнодушно-спокоен. Мы ушли от пространства больного свеченьем, свет стёк с нас, как и все мелкие звуки – хлопки дверей и урчанье моторов. Справа от нас на свои пять этажей темнела гостиница аэропорта – ближний край её был ещё глуше, туманней, чем небо, дальний – почти растворился. Перед зданием росли тополя, темнота заплелась и запуталась в них, превратив все их пыльные ветви в скопище тихих движений. И только небо – слабыми звёздами, фоном, их ещё чуть проявляло. Слегка свернув, мы попали в аллейку, здесь оказалось, и ещё спокойней. Наклонив голову, она шла рядом. Я прилетал много раз и такою вот ночью, но тогда всё было фоном. Сейчас – мы вместе, и это всё изменило. Пространство знало об этом. За тополями лежала дорога, серый асфальт, уплывающий в город, и, до горизонта, шло поле, а надо всем – стекло ночи. И где-то там я почувствовал центр притяжения – что-то обычное, ставшее важным – может быть, это трава, или червяк где-то вылез из рыхлых комочков и перед этой огромною ночью начал клубиться, как воздух, стал ему в чём-то подобен. Там была пыль, мягким слоем покрывшая землю, всё было в странном свечении. Было и нечто, создавшее землю… Рядом темнели акации, дальше – газон, и до полнеба – деревья дороги. Мы вышли к краю аллеи – вдаль уходило огромное поле. Тут, с краю мира, стоял деревянный диван – я прикоснулся к его еле видимым рейкам.

– Роса, и сесть не удастся. – Она опять промолчала. Я попытался всмотреться в неё, но вместо этого вдруг ощутил всё, что видит она – то же, но чётче. Я даже сел на диван, на его круглый край. Она, как часть этой ночи, стояла вполоборота ко мне, и я не видел лица – за ней был света аэропорта. – Садись, я пока не промок, ты тоже ведь в джинсах. Не представляешь, как здесь хорошо, что это значит – быть дома.

– А там что – плохо?

– Там я живу другой жизнью, и там мне трудно. Подожди, а когда ты освободилась?

– Три дня назад.

– Ты из-за меня не уехала? – В ответ она лишь пожала плечами. Да, она снова ждала, а наше время вдруг сжалась – и мне опять стало больно. Я встал и взял её руки. Она отклонилась, тряхнув головой. Минута шла, я ощущал тёплый воздух, её, но что-то странное было за нею, в мире, который она представляла. С нею и я становился другим – всё находило какое-то место.

– Я тебя долго ждала. Пойдём, а то рюкзак твой пропустим. – Но он уже стал моим, этот мир, чуть иной, возникавший при ней, и уходить не хотелось. Мы теперь центр тишины, и мы идём по аллейке обратно. А такси так и стояли, так же горел ядовито-зелёный искрящийся глаз – в салоне было темно, но я почувствовал, что там не пусто. Не осознавая зачем, я вдруг шагнул прямо к этой машине и, наклонившись, всмотрелся. Массивный, тёмный, что был за рулём, шевельнулся.

– Вы свободны? – В ответ он включил чайный свет и поднял фишку на дверце. – Иди, посиди, я сейчас.

– Мне стало весело – на самом деле, зачем нам экспресс. Она вышла из темноты, я открыл дверцу, чуть-чуть прикоснулся к её руке и побежал – на удивление легко, кроссовки пружинили – в полупрыжке, полубоком, вписался между машин закрывавших дорогу.

…Машина рвалась через ночь и разбивала собой лёгкий воздух. Видеть этого столкновения мы не могли из-за высоких передних сидений, но оно ощущалось во всём: в толчках и ударах дороги, в обрывках воздушных потоков, вбивавшихся поверх немного опущенных стёкол. Тени и силуэты деревьев падали и отступали. Могло догнать нас лишь что-то другое – что-то, что двигалось рядом. Мы были вместе, сидели, откинувшись на упругую спинку. Ночь, принимавшая нас возле аэропорта, была за пыльным стеклом, но мы уже больше были не с нею – всё, кроме нас, было просто неважным. Как в свой оставленный дом, мы ехали с ней в этот город, где были ночи зимой, где воздух живой, не жесткий. Она глядела между сидений вперед, где, еле видная между двух тёмных рядов тополей, уходила всё время под ночь серая лента дороги. Я снова взял её руку.

– Мы теперь вместе. – Машина навылет прошла куб голубоватого света – четыре фонаря у переезда создали здесь замерший замкнутый мир – рельсы ткнулись в колёса, свет, на мгновение, залил машину. Я понимал фантастичность того, в чём мы были, но – как лицо невидимки, взгляд, уходящий в ничто, голубоватая кожа. Не местный воздух, с рывком моих нервов, возник, остался со мною. Её рука была восково-гибка. Машина стеклом всё гнала темноту и, как знакомым, кивала деревьям. Тоннель дороги меж двух рядов тополей будто совсем не менялся, мы словно где-то зависли. – Помнишь, зимой, было очень красиво. – Она не отозвалась, она смотрела в стекло, на дорогу. Средневековый наклон головы – сон и в сознании, и в теле. Впереди было слабое зарево, свет фонарей всего спящего города, полурассеяный дымкой. Дорога вскоре чуть-чуть повернула, и показались огни. Тополя слева вдруг оборвались, открылась слабо блестящая чёрная гладь – озеро. Воздух, влетающий через окно, сделался резче, прохладней. Огромный чёрный объём угрожал. Набежал первый горящий фонарь – справа шла тёмная кипень садов, иногда глаз ловил там глухоту тихо спящих домов за полосою забора. Цепь фонарей уже не прерывалась – их свет накатывал, всё заливал серебристым. Теперь она всё держала мне руку – я верил сразу во всё, что хотелось. В себя я верил всегда, но теперь, более, верил во всё остальное.

Наконец, мы вошли в город, здесь, среди сна, наша скорость машины стала особенно явной. Город затягивал нас, и встали рядом дома – серые, зеленоватые стены и отрицающе-тёмные окна, и тополя, перекрёстки. Сквер слева, рядом с открытым окном, прошелестел вдруг прохладой. Город, я сильно любил его в детстве, и вот теперь сам уже стал его частью – этой машиной летящей по ночи, тем, что здесь всем управляет. Но наконец светофор – он отметил нас красным огнём и омыл жёлтым. Из окна пахло жасмином, сквер, будто ветви на даче, входил в окно и обустраивал свой невесомый порядок. Рядом, где был магазин, странным – малиновым, синим светили витрины. Машина пошла теперь медленней, и хорошо – я прикасался, как будто рукой, к этим знакомым мне зданьям. Где-то здесь жили родные, вплоть до таких, что являлись легендой – и я могу быть таким же. Зданья, как книги на полке – я ощущал шумы листьев у окон. Только урчанье мотора, город живой, и я с нею. Ещё один поворот и проспект – будто река розоватого света и как молочные реки в предутренней дымке. Машина сходу влетела под мост, и даже ночь здесь на миг стала глуше. Мелькали зданья покрытые ночью – здесь я часы в первый раз покупал, а здесь – спортивный, это мой книжный и авиакассы, а вот и центр – его мощно-вельможные здания. Водитель включил приёмник – «Вот и всё, что было, ты, как хочешь, это назови» – звук слишком громкий, но он уменьшает.

– Господи. – Тихо шепнула она. – Даже это. – А я не понял о чём – мне даже нравится нота бравады. Я наклонился к ней.

– Что ты? Теперь уже всё хорошо. – Она застыла, но мы уже снова летим – площадь и памятник, и тишина. Гулко и тихо, огромно-уютно, и мы – рывок в этой ночи. В последний раз здесь мать увидела деда – в колонне, среди политзеков, идущих в каменоломни, и здесь же потом перед сияющим блеском гранитных трибун проходили парады. Пролетая по площади, машина, казалось, теснее прижалась к асфальту – спящий покой, ограниченный бледным сияньем луны на граните и голубым строем елей, был нам заботливо кем-то оставлен. Как сквозь полгорода, через ночной запах роз – мы пролетели сквозь площадь. Свет от шкалы на приёмнике всё изменил – я стал сильнее. – Знаешь, люблю этот центр, здесь есть такое, что только моё, и мы с тобой тут походим. – Машина круто свернула. Кинотеатр – его при мне открывали. Улица сделалась мягче, уютней – клёны укрыли от зданий дорогу, и, часто, свет фонарей шёл сюда через листву, на просвет, и заливал всё здесь бледно-зелёным. Тихо…. А вот и та улица, где мы ходили. Та перспектива, мелькнув узнаваемым тихим объёмом, меня слегка обожгла – в чём-то нас тех уже нет – и те моменты не с нами. Незачем спрашивать – «Помнишь…». Машина сбавила ход – переулок, так быстро можно проехать. Совсем уж медленно, словно бы чтоб не шуметь, она подъехала к зданью. Я открыл дверь, оказался в прохладе – вся тишина наклонилась сюда, вместе с деревьями что-то шептала. Я подал руку, и мы снова вместе, рядом урчала мотором машина. – Сколько? – Водитель ответил и, наконец, открывает багажник – и вот рюкзак на земле, а такси пятится к ночи. В воздухе был ещё шум и мелькание двери, но это тает. Из-за деревьев доносится слабый свист птицы – очень спокойно, как в центре всего, а остальное – охрана. Пыльно белеет асфальт, шелестят листья склонившихся клёнов, и блеск луны в окнах.

– Как хорошо, и мне не нужно сидеть ждать на камне.

– Пойдём, рюкзак не забудь. – Я поднимаю его на плечо, и до меня вдруг доходит.

– Слушай, а как нас вахтёрша пропустит?

– Пойдём. – Я понял – пропустит. Мне чуть-чуть жаль расставаться с луной и с серым сумраком клёнов, но она – смысл в этом мире. Ряд окон нас провожает, как строгий ночной патруль, а нам навстречу бежит ветерок и наполняет всё жизнью. И три ступеньки, и дверь, и слабый свет из фойе, и это чудо – вахтёрша кивает, и мы идём мимо вверх около тёмных дверей коридоров.

– Что, здесь сейчас не живут? – Она в ответ пожимает плечами.

– Я здесь, и кто-то ещё есть, возможно. – Мы входим в тёмный пустой коридор, ночь же, игравшая лицами – там во дворе взгляд её был чуть туманен, здесь стала строго черна и обступает нас мраком. Шаги скользящи, слабы, всё растворяется в мраке. Ночь давит наши глаза, так как важнее другое – что в себе можешь слышать. И я стараюсь потише идти – это как часть ритуала.

– Не уходи, я потеряю тебя. – Лицо её ко мне вполоборота, а через окна фойе снова светится ночь, она опять стала лунной. Шорох шагов, тишина – это дверь, она её открывает, а нам навстречу летят и поднимаются выше стола – занавески. Просто окно не закрыто – ночь так же здесь, и говорит – слабым гулом заводов. Дверь не закрыта, я и коридор, только смотрим вовнутрь – как она мягко идёт, огибает предметы. Но загорелась настольная лампа, и её свет изменил весь объём – а он всё так же летящий с цветами на шторах. Ночь летит через окно, смотрит, висит по углам, и даже спит на подушках кроватей, только теперь она гость, а мы здесь дома.

– Закрывай и ставь рюкзак, проходи, я чай поставлю. – И я закрыл, я поставил рюкзак, и я прошёл, и стою у стола, но вот не чай, а она меня тянет. Я попытался обнять, и она смотрит в глаза, мягкость рук, неуклюжих толчков, и очень много случайных движений.

– Я тебя очень люблю. – В ответ она наклоняет лицо.