Читать книгу "Необъективность"

– Вот так-то захватывать чужие сарайки. – А дело в том, что когда мы сюда переезжали, дядя Коля подменил свою стайку на нашу – она была больше. Спустя день и брат, он захотел что-то взять там, в подвале – вернувшись домой, произнёс.

– надо ж так стайки загадить. – А после и я, обратив вниманье на надпись и красную стрелку у двери подвала, войдя в квартиру, сказал.

– Да, не стоило писать у подвала «Убежище». – Но это было потом, а в этот вечер мы долго сидим, и я так же смотрю на отражение нас в полировке. Время идёт, и были мы – полуразмытые наши фигуры. Последним моим ощущением тогда было такое – здесь мы, я знаю, а там – отраженье, но что повсюду – точно, не то, что известно – наш мир и «мы» это ещё не вселенная, остров, как и сосед дядя Коля. Это была только первая и наименее странная смерть за короткое время – скоро родителей больше не будет. А может быть и в самом деле во всем виноват металлический шкафчик катодной защиты, перед этим поставленный возле подъезда, но, впрочем, что это меняет. Я снова стал ощущать, что пора уезжать, я не хочу, чтоб всё это кончалось, но ведь нельзя жить в картине.

Может быть только тогда я начинал понимать, что зло действительно есть, есть повсюду. Может быть просто подавлена совесть, может быть зверь – прагматизм единицы, бытовой корысти, скуки…, да вряд ли важны детали. Видимо мать и отец это тоже вполне понимали, но, как и я, не могли говорить – ведь человека уже не воротишь. Но то лицо, что я видел в двери, было действительно страшным.

…Мы сидим на диване, молчим, лишь эта комната освещена, вся остальная квартира темна и пустует. Темнота смотрит сюда через открытые двери, она прилипла снаружи к стеклу, расплющила нос об него, пытаясь взглянуть через наледь. Мы не движемся, и только кот на полу на желтоватом паласе, выспавшись за день, катается с боку на бок. За чёрным обсидианом блестящего ночного стекла наверху, смутно отражающим комнату, где-то есть голубоватые вспышки – искры от рудничных электровозов; будто рука, упирается в небо прожектор; тает пятно рыжеватого света – лампочка возле подъезда. Я смотрю в тёмную полировку и в её глубине, в отражении, вижу всю сцену – четверо в ряд, и над нами – окно, темнота, с блеском света от люстры, а по краям – словно звук, улетающий вверх, как две колонны, две шторы.

2. На странной планете

Вырубка была широкой – от тела горы и до перелесков равнины. Лес наверху был похож на забор тёмных елей. Тропа, пробежав перелесок, опять обходя поваленные деревья и их, будто руки, торчащие корни, медленно забирала всё выше, но и там было много лежащих в траве старых стволов, кругом – ямы и сучья – идти стало трудно. От жары не было сил смотреть вверх, а он всё равно чувствовал над собой бесконечное небо с ярким зрачком бледно-жёлтого солнца – голова ощущала почти твёрдое прикосновение света. Следующий перелесок уже давно был недалеко, но всё не приближался. Тропа вышла на ровный участок, и он смог перейти на автоматический шаг. Бежавшая рядом сухая трава, осыпавшая семенами штаны и ботинки, постепенно сменилась – возник нижний зелёный слой, и почти до плеча поднялись, споря своей высотою с простором, белёсые трубочки-стебли. Он всё же поднял лицо – если отсечь паутиной ресниц слишком яркое солнце, высота втягивала его бледно-прозрачным водоворотом. Когда они вновь вошли в лес, было самое душное время, и, хотя тело как бы смазалось потом, начала появляться усталость. Здесь, среди сосен, тоже всё было пропитано солнцем, но кое-где лежали и жидкие тени, глаз мог отдохнуть на мрачноватом спокойствии хвои. Сначала он лишь наслаждался, что солнце не жжёт больше шею, но вскоре почувствовал – воздух здесь просто расплавлен от зноя. И, наконец, их нашли оводы – то ниже, то вбок, серые и небольшие, они старались «присесть», и их прикосновенье к груди было на удивление мягким. Он отмахивался, но их ровный гул убеждал, что бесполезно. Однако больше всего он не хотел застёгивать рубаху.

По мере того, как они уходили от перевала, лес загнивал – всё меньше становились сосны и всё выше берёзы, осины с фисташково-пыльной корою. Теперь очень большие деревья качались повсюду, чуть просветлённые небом ветви сомкнулись вверху, в пустоте, создав ощущенье забытого дома. И только лишь изредка здесь внизу, по траве, пробегали светлые блики, кружились и исчезали, порой до белизны высветив землю. Тропа, обогнув очередное марево низких гниловатых осин, пошла вниз и налево и там упёрлась в кусты, он понял – здесь где-то ручей и ясно представил скруглённые камни на дне, среди прозрачной прохлады. Однако, земля там должна быть сырая – и, выбрав место на склоне, он сел напротив замершей рощи. Большая часть пути пройдена, можно не торопиться. Поджидая, пока подойдут остальные, он вытянул на тропу ноги. Притёршаяся к рюкзаку спина совсем разопрела, надо было ждать, пока ослабнет компресс тепла, не сносимого больше движеньем. Один за другим, из-за поворота, в нелепом движении ног, показался и весь их отряд. Вот они хотят сесть, вот уже все на земле – и не под листьями и не под солнцем, посреди очень просторного леса. Проступил слабый шорох ветвей. Ещё не нарушив их вписанности в тишину, первые движенья людей казались случайными и небольшими. Кто-то шумно зашевелился, он равнодушно взглянул на него, но тот уже замер, как все, глядя перед собой вниз по склону. Хотелось курить, но он медлил, ожидая, пока, хоть немного, отступит усталость.

Издалека вдруг послышался гул, словно бы сюда шёл поезд, и из-за рощицы вырвались кони – видимо очень далёкий отсюда совхоз имел здесь выгон. Размётанные гривы, скошенные большие глаза, низкие бочкообразные гнедые тела в мелькании ног со всё возрастающим шумом неслись мимо них и исчезали у речки. Деловито промчались лохматые псы, даже не глянув на них, мимо проехал подросток, и, когда всё уже стихло, с вытертой плетью в руке на неказистой лошадке из-за поворота появился пастух – в сапогах, в заношенном пиджаке и в серой старенькой кепке. В ответ на «здравствуйте», он им серьёзно кивнул, выполнив этим обряд, добавил ходу, и вскоре, уже издалека, раздались его неожиданно сильные крики. Опять стало тихо, и вновь слышны шорох ветра и свист птицы…

На другом хребте они решили значительно срезать и, не ходя к седловине, перевалить его в лоб и взойти на вершину. И после долгих часов без тропы, буреломом, лес вокруг начал редеть, а мрачноватых гигантов, теснивших – и их, и друг друга, сменили уже невысокие сосны, трава стала низкой и чахлой. Невдалеке показались первые бело-жёлтые глыбы кварцита, а вскоре рекой ослепительно-белых огромных камней, перед ними открылся курумник. Когда они поднялись на него, вершины высокогорных корявых сосенок вдруг оказались уже ниже них – как такая трава, со своим странным нижним пространством. Следя за тем, чтобы не упасть на скользком или качавшемся камне, они шли по ним, прыгали на другой, снова шли, забыв контролировать время и силы, и только шум в висках заставил его остановиться. Оказывается, они поднялись уже высоко – нижний конец этой белой широкой дороги уже слегка таял в белёсой дымке. Гора, даже отдельные камни величиной с добрый дом, на которых и люди казались соринкой, были, конечно, огромны, но ещё больше был весь открывавшийся вид – сизоватые горы, долина под ними, пятнышко озера слева внизу, туманы, как смутные джины почти что до неба, вразброд переплывавшие над шкурой леса; однако ещё много больше была синева, застывавшая в вечном падении. Воздух здесь словно бы чуть гудел, был как прямой провод к богу. Сзади устало поднажимали, порой кто-нибудь приближался к нему, и ему тоже пришлось идти на пределе – по временам ноги стали дрожать. Привалы он стал делать чаще. Однако само восхожденье было ещё впереди, и он, зная это, постепенно становился спокойнее и отстранённей. Пересыпанный глыбами лес по краям вдруг расступился, и – во всю ширь, невероятно крутой, уходящей на невозможную высоту белой стеной, встал сам хребет, накрытый дурманящим небом. Очень глубокая голубизна, словно бы в тихих невидимых вихрях, плыла в вышине, и ему было трудно – глаза в глаза, стоять перед нею. Даже спиной, он уже ощущал, воздуха всюду становится больше, и он теперь чище, туманней. Он уже вполне представлял – как выйдет наверх в сплошной ветер, как будет щуриться солнцу.

Теперь каждый шаг напоминал отжимание и занимал иногда по минуте. Он уже не мог позволить себе о чём-то заботиться, думать – остановиться и переждать стук в висках, и вдохнуть падавший на него сверху воздух, и всё снова. От объёма, лежащего сзади пространства, стоило лишь оглянуться, начинала плыть голова, возникал страх завалиться на спину. Потом и это прошло – остались лишь он, идущий вверх по огромным камням, отражающий, будто звенящий от радиации света, белый склон, и уже близкое небо. Иногда он подолгу, так, что начинал замерзать, отдыхая, сидел, как будто пытаясь что-то понять, и опять – он, склон и небо. Когда сил точно не осталось, как-то почти незаметно, случилось то, чего он позабыл уже ждать – он вдруг вышел наверх в сильный и ровный, по-настоящему верховой ветер. Облака, будто оккультные серые звери, быстро летели навстречу, словно бы им, наконец, дали выход из этой свободы и они вновь найдут нерв, чтоб жить дальше и, тая, делать, что должно по их законам. Перед ним ровно и плавно скругляясь, шёл пружинящий под ногой луг – кустарничек в палец длинной и желтоватая травка – вершина хребта, и, чтобы заглянуть на ту сторону гор, оставалось пройти метров триста. Можно не торопясь оглянуться на лежащую сзади него пустоту, найти точки ползущих по камню людей – он сделал это. Справа, в полукилометре по гребню, остроконечная, как пирамида, поднималась наивысшая точка. Если бы не уставшее тело, идти здесь было б легко – среди камня часто встречались лужки, как видно ветер занёс сюда почву. Без желания, понимая, что это последний рывок, автоматично, он снова стал подниматься, и опять – вверх, стена в небо.

Пройдя на большой камень, лежавший выше других, он присел на эту холодную плоскую глыбу. Подъёма чувств больше не стало. Когда он уже ушёл с этого камня и сел за ветер, подошли остальные, кто – где присел, будто странные птицы, и все молчали – им видимо тоже уже не хотелось смотреть на затопивший всё снизу простор и на холмики гор, уходящие в дымку, небо и всё остальное. Всё, кем они были здесь – теми, кто ходит. Из ветхих обломков бревна, оставшихся от тригапункта, между камней они развели костерок, здесь, на свету его огня почти не было видно, но от его слабого дыма стало немного спокойней. Вода из фляг была выпита ещё на подъёме, и пришлось искать и пить дождевую, скопившуюся кое-где в ложбинках на камне. От ветра их закрывал огромный куб камня – сидя под ним, они вповалку привалились друг к другу. Размытые облака тихо плыли над ними. Он полулежал на камнях, положив голову на колени – на ярко-голубое трико девицы, сидевшей рядом – она навалилась плечом на выступ камня и только на миг опустила глаза на него от неба, бегущего сверху. Погода тускнела, незаметно разросшись, низкие облака клубящейся пеленой медленно наплывали навстречу. Всё это сон, тот, в котором они утонули.

Он встал, и кутаясь в, такую тонкую здесь, штормовку, прыгая с камня на камень, пошёл к дальнему склону. Здесь, словно весь мир, чуть наклонившись, как в никуда, падал в другую долину на запад. Страна в стране. И эта вся география жизни. Здесь совсем нет ложных целей, но здесь ни в чём нет и смысла. Облака то ли где-то там зарождались, то ли шли издалека, и он подумал, что, может быть, они так же вот пролетали и над его тополями у окон, и над сероватым асфальтом. …Было мягко, приятно лежать на войлоке из кустиков и сухой чёрствой травы. Невзирая на всеобъемлющий ветер, подобралась лёгкая дрёма и из шелушащейся пустоты, почти проявились большие неясные лица.

Он сел, закурил, как и всегда, когда облака ещё не уплотнились, и когда в них летит ветер, возник островок неба и света, слепящим глазом ударило солнце. Живое пятно, задев на мгновенье его, так, что он вдруг заблудился, словно бы уронив, позабыло о нём, ушло дальше за камни. От нечего делать он стал спускаться вперёд и, выйдя на небольшую площадку, в метёлочках трав, низко лежащих по ветру, остановился. Ещё один, но уже узкий луч, быстро промчавшись по морю леса внизу, пробежал перед ним – знак непонятного мира. Но что-то было здесь за тишиной. Места, конечно, не люди, но и у них есть свои настроения, как те, что созданы этой горой и теперь в нём поселились.

3. Стекло машины

Мир это солнечность, тени, закономерность здесь строит картину, он жив лишь только формально. Он полудремал, зависнув между толчков и качаний, пробиравшегося по рытвинам грунтовой дороги «газона». Мотор замолчал, и его наклонило вперед – ноги плоской подошвой сапог привычно уперлись в дно отведенного им металлического кармана, голова качнулась так, что колючий подбородок уперся в шею. Рука автоматически поднялась и ухватилась за ручку-трубу. Он открыл глаза. Полусны, полумысли – лохмотья чуть серого газа медленно двигались в поле сознания, их шепот что-то навязывал, давил на мозг и на душу. Одновременно, глазами он видел стекло, следы высохших капель снаружи и мутный слой пыли, оводов – то ползущих, а то бьющихся здесь изнутри, и – нависшие ветви деревьев, и – бело-серое небо. Анвар открыл дверцу с другой стороны и, повернув к нему веснусчатую луну-лицо, произнес – «Приехали, так я и думал». Он только кивнул – поломка и вправду давно ожидалась. Чуть склонив голову набок, он видел – Анвар убирает чехол и щитки, сует руку в горячий движок. Это все много раз уже было: зимой, когда пробитая бульдозером колея была на метр глубже поверхности снежного поля, осенью – между желтых берез, и весной – среди чавкавшей грязи. Тело не нашло нужным вполне проснуться – все это было. Кружение между лесов, скважины, люди, поломки, оводы на посеревшем стекле – все то же самое, как полусны, только навязчивость здесь проявлялась иначе, но одинаково все было чуждым. Жизнь по их правилам была нелепой, работы – много, тяжелой; и дальше – то же. Стоило остановиться, как это, скажем, сейчас – ни там, ни здесь, делалось ясно, что всё – кисея, уровни в тихом болоте. Он смотрел перед собой на темно-защитную краску панели, и на дорогу, идущую между деревьев, и на траву, и на сны-лоскуты, слышал – как стукал железом Анвар, и как жужжит рядом овод, ощущал – как тихо движутся чувства-пиявки, как затекла на сидении спина, как жар идет от мотора. И все, как дым – исчезающее пусто. Анвар закрыл крышку мотора и бросил сверху чехол.

– До деревни здесь пять километров, надо идти за буксиром, конец дня, никого не найти. На, повысишь культуру. – достав из пакета, Анвар положил рядом с ним на моторе журнал, взял сигареты и куртку и, хлопнув дверью, пошел по дороге, исчез за кустами. Оставшись один, он открыл форточку и ладонью согнал в неё оводов, эти плоские серые пули чуть-чуть покружились, но все же ушли. Изнутри журнала тянуло тоской, он повернул его книзу обложкой. Машина встала не на солнцепеке и вот теперь остывала, уже легче стало дышать, мягкий воздух из леса смог, наконец, проникать внутрь кабины. Тихо; порой, как стада – одним вздохом, шуршали деревья, и иногда посвистит рядом птица, но в целом было спокойно. Он всё смотрел за стекло, где так недавно исчезла фигура Анвара, думал, как тот там бредет – тоже на дне океана.

Он приспустил и стекло, и в объем кабины влетел ветерок, как пряди листьев, свисающих веток березы. Он не взглянул на него, но с содроганием вспомнил приемник по центру панели. За окном шевелил листья ветер, они шуршали. По коже лица, по закрытым глазам пробегали какие-то тени… «Началось…» – мысль была ясной. По металлической крыше будки за кабиной стучали копыта – туда и обратно. Черт явно был небольшой и ходил осторожно, но скрыть этот звук он не мог – и каждый шаг был отчетлив. Он даже смог различать направление – шаги приближались, затем повернули, пошли в дальний угол – так можно только ходить размышляя. Порой шаги затихали, но вновь появлялись, и уже через пару минут он не вынес, шаги угнетали его – нажав ручку вниз, толкнул дверь. Распрямляясь, в полунаклоне и вполоборота, он вставал, держась за поручень возле стекла, и в это время смотрел через край – вверх на крышу. Она резко поджала колени, присела, прыжок, и расправила крылья, быстро дернула головой, чтобы смотреть на него всем правым глазом, взлетела – и в полуметре над ним – взвихренный воздух, шум крыльев. И лишь потом раздалось очень громкое – «Ккаарр», в медленных взмахах она поплыла, словно бы что-то тянуло ее за деревья. Тишина, он не садился, помедлил.

За полчаса облака стали гуще, и все чуть-чуть помутнело. Он завис, как в фотографии, был во всё вставлен, дышал сереющей мутью. Тело совсем уже стихло. Он сидел в тесной кабине, смотрел – и на дорогу, хотевшую в даль, и на окно без углов в тонкой черной резиновой раме, и на стекло в дымке серых пылинок, на темный поручень справа и, наконец, это понял, что и он тоже стекло – поверхность глаз, оболочка. Внутри него, как и в этой кабине, всё было совсем не важным, но и снаружи таким же. Он всего только смотрел и не спорил, был лишь вниманием-эхом.

А за окном до конца посерело, и на нем снаружи, точками, возникли капли. Вскоре по крыше уже шумел дождь и впереди заслонил перспективу дороги. Шум бил его по почти не проснувшимся нервам. «На улице дождик, вёдра па-ливает» – этот мотив вышел издалека, вытеснил всё – ощущение себя, и почти всё восприятие мира. Множество разных событий в нём объединились. А дождь смотрел на него, что-то в нем тихо брело по дороге. Дождь ослабел, облака стали менее плотны, сделались явными горы. Откинувшись на спинку сиденья, через полуприкрытые веки на занемевшем лице он смотрел на их границу на фоне серого неба. Вспомнился тот яркий сон, когда отшельником он умирал – контуры гор окончательно сделались желто-зеленым змеящимся светом, как будто с них сняли кожу, а склоны их – глубиной слабо измазанной грязно-зеленым. Анвара всё ещё нет – он присмотрелся к изгибам дороги, но, впрочем, так – ехать стоя, не хуже.

Он не ошибся, почувствовав их приближение – из-за поворота вдруг виден стал «ЗИЛ», он шёл, качаясь на кочках, с машинным гудением, полз, приближался, и распахнул справа дверцу. Оттуда вылез Анвар и начал брякать железным по «ГАЗу», «ЗИЛ», развернувшись, придвинулся задом. Анвар зацепил трос, забрался в кабину. «ЗИЛ» потащил, упираясь. Он был ненужною мыслью для «ГАЗа». Дощатый с белыми цифрами зад вновь тянул его в мир и заслонил перспективу – шоу опять продолжалось.

4. Велосипед или поезд

По берегу озера ползал туман, и домик базы, стоявший на невысоком пригорке, по временам то исчезал, а то очень ясно, с той или другой стороны, коричневою стеной возникал на его бледном фоне. Из-за этой дымки, полдня бродившей вокруг, было пасмурно и тревожно. Он много раз выходил на крыльцо, но и там не находил себе места – только смотрел, как перетекают и путаются над ширью залива рукава облаков, порою дотягиваются до воды, замазав штриховку дождя, рябившего её поверхность. Ветер порывами налетал с гор и окутывал тело, как кляп забивал ему горло, в доме было не лучше – вкрадчивые ходики на стене выстукивали однообразное время; как он, обалдевая от их равнодушного тика, под полом порой скреблись мыши. Напряжение, которое во дворе уносил с собой ветер, здесь ощущалось тем более сильно. Разум завёл его в глупость, и нужно выбраться, как из колодца. Даже безвыходность тоже имеет свой выход, но на другом горизонте.

Когда он наконец понял, что делать и, чертыхаясь, что тот застревает в двери, вывел велосипед на крыльцо, уже чуть стемнело. Подмешанная к серости предвечерняя полутьма сделала её чище. Он присел на деревянных ступенях завязывать кеды – велосипед, как убитый, лежал перед ним, резко выделяясь на размокшей траве – синевой своих трубок и блеском ободьев. Только жёлтые шары полузавявших высоких цветов у стены имели такую же яркость окраски. Пошёл слабый дождь. Домик базы, по мере того, как на подпрыгивающем велосипеде он спускался с холма, отодвигался всё дальше, теряясь на фоне леса, делался меньше, бледнее. Шрам раскисшей дороги шёл возле берега, вскоре входил в густой жёлтый лес, но близость воды ощущалась и там – по свежести воздуха и по неясному шуму.

Неотвратимая чистая осень, сентябрь. Ему навстречу ветер гнал крупный дождь, воздух будто бы загустел – был переполнен дождём, тихим шорохом капель – в траве, в облетевших и не в успевших ещё упасть листьях. Он вымок, но не замечал холода и одежды, липнущей к телу. Велосипед прыгал в руках, норовил повернуть, он то и дело вставал на педали, хоть и понял уже, что бесполезно – колёса крутились впустую, скользили. Кое-где на дороге были узкие островки невысокой травы, там он ещё продвигался, но стоило лишь колесу соскочить в колею, как он неминуемо падал. В таких случаях не помогала и злость, скользя по размоченной почве, не слезая с него, он вытягивал велосипед из канав, только лишь для того, чтоб проехать ещё метров двадцать. Мутные из-за грязи ручьи текли навстречу по колеям, давно насквозь вымокли кеды, стёртые подошвы их были измазаны глиной и не желали стоять на педалях. Снова и снова он рвал и тянул под собой это изобретенье. Он уже понял, что едет без всякого смысла. Весь лес, деревья, стоящие возле дороги, тоже знали об этом и, если и не могли отступить, то уж сделали всё, чтобы отгородиться ветвями и чёрными из-за влаги стволами. Что это было – ясени или клёны, он даже не знал, но их жёлтые листья были как лапы чудовищ. В основном лес уже облетел и эти павшие под дождём очень большие салфетки покрыли всю землю, невзирая на дождь, осветили её так далеко, как то ему было видно. Те листья, что не успели опасть, в свою очередь наполняли и воздух их рыжим свеченьем. Нереальность всей этой картины почти притупила его ощущенья. Несмотря на то, что он проехал уже полпути, новые повороты дороги, замутнённые серым дождём, всё ещё удивляли его – это словно тупик, а то – узкая щель и, за ней сквозь туман вроде даже видна перспектива. Дождь же всё падал ему на лицо, и капли, повисшие на ресницах, тоже меняли изображенье. Уже давно штаны, бок и руки были измазаны грязью, и вот опять занесло колесо, он упал, сел в траву и, наконец, замер – глядя на пузыри на ручьях и уходящую вдаль глубину.

А потом дождь перестал, прохватывая и вызвав дрожь, задул ветер. Когда казалось, что сумерки вовсе сгустились, тучи вдруг унесло, и нахлынул закат. Розово-апельсиновый свет выплыл откуда-то снизу и изменил освещенье – покрыл всё – внизу он был гуще, словно за тучами он отстоялся, осел, а у самой земли смешался с её сероватым дыханьем. До посёлка уже оставалось немного, когда озеро вышло из-за деревьев и развернулось огромною гладью. Всё вдруг изменилось, он захотел понять это, остановился. Чуть-чуть шумел ветер, шуршала трава возле ног, серость вокруг, как и он, наблюдала. Он положил велосипед и прошёл к небольшому холму, сел наверху. Он был один – в мире листьев, высокой травы, один с водою. То, от чего убегал, все ровно нагоняло – озеро было большим, его враз не объедешь. Вороны, галдевшие невдалеке у посёлка, тоже сорвались с тополей, стали летать и кружиться – сначала разрозненно, после – собравшись в огромную стаю. И это чёрное облако плыло к нему, голосило, металось. Над ним, над холмом они обезумели – казалось, весь мир кричал голосом тысяч ворон, предупреждая о чём-то, небо рябило от хлопанья крыльев. Вороны летали так долго, что даже разбили и сделали лёгким сам воздух.

…Время шло, поезда не было. Он уже два часа сидел здесь на куске рельса возле заборчика пристанционного сада. Когда он приехал сюда, было довольно светло, теперь же небо над горкой за железнодорожным путём стало почти ночным, синим. Эта синева не была ни густою, ни яркой, скорее подбелённой, блёклой, в ней ощущалась прохладная лёгкость. Лес на горе стал уже нелюдимым. Между путями и лесом на склоне стояли два дома, и за это время он смог проследить, как зажигаются, гаснут в нём окна: там была кухня, и в ней хорошо, а вон там светит призрачным телевизор. Стало совсем уж прохладно, а он ещё был в одной мокрой футболке – рука было тянулась достать что-то, чтобы одеться, но только тело её не пустило – оно плавало в этой прохладе и через неё в синеве. Вдали слева от поворота выползло на насыпь, на рельсы пятно слабого света, ещё пара мгновений, и прямо над ним в темноте вспыхнул, как глаз разъярённого бога, прожектор. Затем до сознанья дошёл слабый гул, потом это всё – облако света и ослепляющий блеск, гул и грохот начали приближаться, медленно, но все быстрее. Он не верил, что это его «паровоз», и остался сидеть, и был прав – очень большой сгусток тьмы, света, шума скоро приблизился, вырос; приобрела свою форму масса локомотива, и только, когда она поравнялась, прошла мимо него, он понял как быстро, стремительно движется поезд. Тепловоз только ударил его волной сжатого воздуха, грохотом, и ни на миг не застыв, прошёл мимо – это всё было настолько размеренно, плавно, что создавало иллюзию неторопливости хода. Он только секунду мог слышать, как ровно шумела машина, потом в грохоте, в лязганье, в ветре всё замелькало – вагон за вагоном, гигант за гигантом, чуждые тёмные длинные тени, и между ними лишь проблески окон того двухэтажного дома напротив – удары железа, шум ветра. Будущее – неподконтрольный огромный состав, не задержалось – чужое. Лишь синева не вполне отступила, часть её так и осталась поверх высоты очень чёрного бега. И он устал – от ветра трепавшего тело, от этих долго идущих вагонов, от лязга, от холода вдруг прохватившего плечи – тело тряслось бы от дрожи, если б он телу позволил. Он одел свитер, отгородился и, чтоб не мутило от этих мельканий, стал смотреть вправо, как уползает вдаль локомотив – так же неся перед собой букет мутного света. Потом мука кончилась, снова всё стихло, последний вагон, догоняя состав, занырнул в темноту, завис в ней и растаял.

Шум ещё был, но слабел, ветер стих, и стало слышно, что говорят где-то рядом – как кто-то ехал сюда на такси, и сколько отдал за это. И опять дом впереди – там, на одно окно меньше. И синева стала дымчато-тёмной, близкой к сплошной черноте горы, леса, к медленной жизни деревьев. Тишина дня завершилась, и началась тихость ночи. Велосипед сиротливо стоял у забора – его придётся оставить. Быть только разумом – велосипед, а если чувством – то поезд.