Читать книгу "Необъективность"

– Я тебя тоже. – И снова стол, нереальный полёт крупных синих цветов на занавесках от ночи.

– Чай закипит, посиди. Торт за три дня стал похуже. – Я сел – я тот во дворе, и я стою в коридоре.

– Сядь, я так долго не видел тебя, я же хочу быть с тобой, а не с тортом.

– Зря, я ведь его для тебя покупала. – Она собирает на стол – наконец дом – этот свет, и она здесь, мы живём этим объёмом. Он невелик, и я в деталях всё вижу – губы и гибкую шею, и цвет волос – в ярких бело-оранжевых вспышках. Верю всему здесь и становлюсь чем-то очень доверчивым, мягким. Но, засмеявшись, она разрушает молчанье.

– Мы ещё руки не мыли с дороги.

– Не то что руки, я всё бы помыл. Сейчас, возьму полотенце. – Я присел на корточки и смотрю снизу.

– Ты приходи, умывальник в конце коридора. – Она ушла, бесконечно – «я – дома».

Ночь, полчетвёртого – мы на окне, снизу лежит пустота, за ней, шумя, убегают вершины деревьев. Уже слегка рассвело, иногда ветер прохладой проходит по телу.

– Как ты ждала? Это ж целых пять лет.

– Ну а что мне оставалось?

– Мне нужно было бы раньше…. Вон, смотри – кошка идёт, ей хорошо – она делает дело, я так хочу. – Тёмная кошка прошла по асфальту – как будто чёрточка тени.

– Ну вот и делай. – Отвечает она, я понял – а ведь, и вправду, я к целям совсем не иду, а кувыркаюсь в пространстве.

– Ох надо, буду. – Пытаюсь я не солгать. Подоконник велик – мы на нём с ногами, в раме окна и уходящей в даль ночи. Но рядом комната, и нам не зябко. Медленно ночь отступает, так, что уже различимы и лица. Стали уже проступать очертанья предметов, небо всё больше светлело. Вступая в права неотъемлемых спутников дня, звуки уже становились другими. Ночь уходила, вход в завтра. Чуть-чуть качнись… – всё же пятый этаж. Мы потеряли связь с миром.

…Воздух вокруг, облака, а я смотрел, как машина неслась по шоссе между полей и холмов под сухой шёпот травы. Брезент на грузе вверху отвязался и громко хлопал по ветру. …Просто я спал под открытым окном, в лицо дул утренний ветер. Открыл глаза – было очень светло, воздух был солнечным и золотистым. Тело всё так же спало… Потолок сверху смотрел на меня, а я смотрел на него, узнавая. Я встал, увидел всё: голубизну, и как вода, полуспящее лето. Я попал в полосу света от солнца.

– Ты давно встала?

– Не очень.

– А что не будишь меня?

– А сам просыпайся. – Может быть сон меня так изменил – всё стало лишь горизонтом. Так можно видеть картину и… – ты живёшь теперь дальше в картине. За ней был воздух, и было всё растворившее солнце, как на экране. Фон и немногое, кроме неё, словно всё больше светились. В мире её лица был необычный объём – небо шло в место для всех бесконечных. Весь затенённый рисунок лица её, впаянный в свет, в туман волос – на подоконнике, она смотрела – это собой всё меняло. Невозмутимые светлые серо-прозрачные стёкла были подвержены ветру. Небо плыло в меня от горизонта. Там шкура леса вдали серебрилась – от влаги, за ночь насытившей воздух. Я шёл на свет и на пятна цветов – на её платьи. Пришлось опять наступить на кровать, чтобы сесть как раньше, в рассвете. Ветер был чем-то подобен воде, и тишине, и свеченью. Отсюда, как будто с обрыва, вниз шла глубина, воздух, кружащий сознанье, блики на листьях – игра оттенков. И я вдыхал часть себя, ту, что я долго не помнил. Комната сзади и отсвет раздёрнутых штор – всё было тенью. Причём иные места все смотрели сюда, на окно, я был и в них – прямо до марева не отошедшего утра. Праздность, спокойно.

– Ух, хорошо.

– Да, я люблю это место. – Она до ступней подтянула подол сарафана. – Завтракать будешь? Я чайник согрела.

– Да, сигарету и кофе. Можно я здесь покурю, ведь окно открыто?

– Можно, но лучше тебе не курить, а надо больше гулять. – Я наливал себе кофе, когда услышал её предложенье, и, садясь с чашкой в руке на подоконник обратно, даже слегка засмеялся.

– Ну, ты из меня вовсе спортсмена сделаешь. – Она прищурилась, ответ был странным.

– Да, это надо, а потом будет возможно другое. – Я так и не понял, что она хотела сказать, и, чтоб закрыть непонятную тему, ответил.

– Давай решим, что сейчас будем делать – здорово было б поехать купаться, но до самолёта боюсь не успеть. Может быть просто побродим, с мороженным, по всем нашим местам – с тобой мне всё будет кайфом.

– Я насчёт кайфа не знаю, но сходим. – Напоённый воздухом и обожённый нешуточным солнцем, я спрыгнул в тень и прохладу.

– Пойдём, так много, где нужно побыть. – Я уже рылся в своём рюкзаке, всё выбирая, чего бы одеть, а она плавно шла вниз – с её кровати, с окна-пьедестала.

– Чёрт, совсем джинсы испачкал, Люк, постирай, если выберешь время, может сама их поносишь.

– Ну хорошо, положи там, в углу. – Я очень быстро оделся.

– Пошли, копуша! – Она от зеркала чуть улыбнулась. Комната слушала нас, но её дело остаться – кровати, стол и окно, другой мир – это всё будет нас помнить. Утренний город был чист. Меня наполнила радость. Светлый асфальт отзывался ногам – тень листьев, тени домов, совсем безлюдные улицы летнего утра. Мы там исчезли.

…А потом дней пятьдесят я «рвал зубами» людей и работу, было, наверное, трудно. После был Крым, номер в кэмпинге – я уходил встречать каждый автобус – они пылили с горы по грунтовой дороге раз в два часа, и народ, схлынув из них, уходил, а я один оставался на солнце – снова смотрел на дорогу. Потом была очень длинная ночь, аэропорт, чудом, но я взял билет, пусть не туда – пусть одна, пусть хоть три пересадки. Аэропорты, сентябрь, моя куртка не грела, и пятна красных огней среди лётного поля. Когда я шёл к ней по городу, был очень грязен, устал, но я знал – только войти – всё вернётся. Город был мил – с его нежной прохладой, падавшей мягкой листвой, горчащим запахом клёнов. И дверь была заперта. Дверь была тонкой, почти что бумага – можно прорезать её перочиным ножом, но без нее я не мог её больше открыть, а там мой мир, комната, ставшая миром.

На улице был ясный день – голубизна, свет сентябрьского неба, но я-то знал, что за дверью царит полумрак синевы от тех цветов занавесок. Мысли ушли, и остался вопрос – почему? За дверью был не растаявший мрак летней ночи, голубоватое небо, плоскости настежь распахнутых стёкол, свет и она – тень в свечении солнца. Те свет, тепло и объём, там, на окне, уходили. Туда пришла тишина. Город исчез, стал пустым смутным шумом.

Дойдя до пыльного сквера, я сел под кленом в тени на диванчик. Деревья, укрыв меня тонкою бледностью крон, полиэтиленовых листьев-ладоней, не заглушали машин, голоса и шаги. Сквер небольшой, как прозрачная банка – по сторонам расходились аллеи, посередине – площадка. В центре её был фонтан, обнесенный кольцом, как будто лобное место – и если б он не крошился бы так недостойно, можно бы было принять в виде старых развалин. Сквер чуть спускался, и вдалеке под голубым звонким небом виден был город. И я был здесь по ошибке. Я понимал, что сейчас я уйду – по этой улице вниз, в направлении к мосту, и даже чувствовал, что я пытаюсь увидеть себя уже там – среди троллейбусов, автомобилей.

…Было по-разному за эти несколько лет – было, что мы говорили. Я приезжал, словно чтоб специально сделать себе снова больно. Но в этот раз удалось – и он стал, правда, последним, я не искал её больше. …Я сидел на трёх ступенях, смотрел на газон, на сухую траву, лишь с кое-где не дотаявшим снегом. Газон окружал невысокий штакетник, а взгляд, потратив все силы, пока поднимался над ним, не мог, не хотел пойти дальше. Уже давно я опустил руки так, что они, образовав треугольник, легли на колени. Рукава на запястьях задрались, и руки в этих местах замерзали, кроме того, снизу шёл холод ступеней, но я не двигался – лучше не будет. И всё во мне было сразу. И появилась она, вышла из-за угла – она прошла уже мимо кустов, принесла шум голосов во дворе и ряд домов за площадкой. Как будто ветром, повеяло светом. Я был во всём для неё, не для неё – меня не было больше. Теперь через плечо я смотрел на неё, чувствуя вдруг себя слабым. Она узнала меня, её рука задержалась на взмахе, хоть подбородок упёрся в плечо, я не шевелился. Казалось, за миг до того воздух ещё шевелил очень большие промытые окна. Она пошла по прямой. Что-то подняло меня. Только пока я вставал, она уже оказалась у двери и протянула к ней руку. Я видел только расслабленность кисти. Странно, что я вообще там хоть что-то увидел, ведь я смотрел ей в лицо. но из-за наклона и его не видел. Я ощущал, как у её очень гибкой руки, всё ещё что-то творится. Голова её вдруг замерла, она остановилась. Волосы и их пространство упали. Возле меня в тени этих волос была лишь белая маска – бледно-серебряный лоб и навсегда удивлённые брови. Мне, очевидно, уже полагалось уйти, но я стоял. Дверь громко хлопнула, и стало тихо, я стоял, щурясь от сонного неба – как опереться рукой о штакетник? Газон скользил назад мимо. И что-то начало падать. Так вот всё просто, доской по лицу – мир, такой цельный, распался, только куски и осколки. Истинный я, замеревшиий в том утре, без интереса смотрел на всё бывшее позже.

…Отстояв в едва продвигавшейся очереди выходящих, он сошёл на перрон. Воздух был серым, морозным, словно вчера вовсе не было потепленья, ноги уже не продавливали утоптанный снег, шли словно по льду. Замёрз он почти моментально. Проводницы, стоя у двери вагона, громко смеялись над чем-то. Большие часы на шестигранном бетонном столбе показывали два часа дня. Изгибаясь под тяжестью сумок, сливаясь в одну непрерывную массу, пассажиры шли к лестнице моста. И скоро он вышел на привокзальную площадь. Здесь, как расчёска для серого неба, застыли, не двигались лишь тополя – люди, машины стремились уехать. Он пошёл знакомой из детства ближайшей из улиц. Местами тротуар был посыпан печным рыжим шлаком, но в остальном, кроме домов и заборов, всё давило в глаза белизною. Кое-где вверх поднимались столбы блёкло-белого дыма, но, в отличие от волнующего запаха угольного дымка, оставленного им позади у вагонов, вот этот дым вызывал безмятежность. В небольших занавешенных низких окошках, в пыльной вате меж стёкол спали ушедшие годы. Потом людей стало больше, дома – всё выше, пока не пошли зданья сталинских лет. Улица стала сбегать вниз к реке, и впереди показался простор пустоты и бесконечность рядов новостроек.

Из-за поворота вдруг вышел трамвай, много людей схлынуло из него, но его тут же забила толпа с остановки. Он оглянулся – остался лишь он, и только тут спохватился. Сверху над ним в два ряда возвышались тела, встав на ступеньку, он начал давить на пальто, на чью-то чёрную спину – дверь, погудев, еле-еле закрылась. Трамвай уже подходил к остановке, слева за поручнем кто-то едва развернулся, и из-за чьей-то подмышки возникло лицо – вот, вероятно, какими бывают герои. С его стороны движения не наблюдалось. Трамвай остановился, дверь стала дёргаться в слабой попытке открыться, те, что хотели сейчас выходить, завозмущались на девушку слева, створка за ней преломилась, кто-то сошёл, кто-то выпал. В левую половину двери уже начали вновь набиваться, и только тут перед ним вдруг задвигались люди. Он поднял взгляд – очень большие глаза, ясный лоб, чёткий нос…, и лишь потом начал думать – девушка, как ей протиснуться мимо него, и как дать двери открыться – за две секунды. Но – слева дверь-то ещё не закрыта. – Вам туда. – Он показал на пока что открытую створку и улыбнулся, почти виновато. – Улыбаетесь? – Чётко спросила она. – Вы что, из садистов? – Как и лицо, звуки голоса были чеканны, его улыбка, как корка, мешала. В левом проходе народ переполнил пространство. Створка закрылась, трамвай побежал – снова стуча и качаясь. Так – не за что, а как больно. Теперь он смог разглядеть – всем своим видом она напоминала о комнатках в тесных квартирах.

На остановке он вышел под снежное небо. За углом шла центральная улица – в четыре ряда проносились машины и троллейбусы били рогами по небу. На широком большом тротуаре свободно текли друг сквозь друга два вечно спешащих потока прохожих. Телу здесь было не нужно сознанье – оно само знало все переулки. Поворот, ноги его отработали сами, не дожидаясь зелёного на светофоре, перейдя улицу, он подошёл к сероватому зданью.

…Он не заметил, как вдруг очутился внутри – здесь, будто вечно задымленный тамбур, за ним просторы фойе. Запахи ждали, обняли его, дверь всё ещё закрывалась. Сверху, с других этажей доносился сюда слабый звук, но всё же главное здесь было гулким. Никого, он шагнул влево, вздох, скрючив ручки, возникла вахтёрша, как раньше. Он не удивился – шаг, лёгкий скрип половиц, и она тянет морщины в улыбке. Теперь здесь нет больше вахты. Наверху, одиноко свешиваясь со стены, подобно прозрачному носу, подслеповато светила несильная лампа – её только-только хватало на растопыренные лучи, и было трудно понять, а почему коридор освещённый. Под нею дверь, за ней лестница – вниз сходит свет от окна, и ускоряясь, он пошёл навстречу. Ноги легко отбивают ступени. Перед последним, её, этажом он снова видит её на площадке. Но слепо-светлая лестница была пустой, и он шагнул в полумрак коридора. Там впереди была дверь к «тому» свету, за ней то лето. Где коридор расширялся в фойе, и где широкие окна, снова наплыв темноты, как против яркого света. Коридор всё растекался, шёл в даль, голова слабо кружилось.

И вот опять он был с ней, что в самом деле уже невозможно. Всё это было внутри, где оно долго копилось – бархатно-чёрное платье, мрак материала скрывал и вытягивал всё, но он всё видел. Волосы пеной сбегали и шли ото лба. Лицо застыло. И очень длинная шея. Может накрасить ей губы? Она смотрела чуть мимо. То равнодушие её – стена. А коридор становился сложнее, и его начал уже обжигать блеск зёрен наледи на больших стёклах – очень похожие на утюжки, они крутили ему головами. Ближе – тугой промежуток из звона. Он и представить не мог, что вот такой он эффект «тонкой двери».

Только сейчас он и понял – это и была она в самом деле, так непохожая на неё ту. А тот проклятый вопрос «почему» сразу распался на десять, причём, не менее душных. Легче не стало, нисколько. Тихая боль уже давно съела внутри всё пространство, там было мёртвое что-то – сама способность к созданию веры. За окном снежные крыши – он задохнулся вдруг серостью между домов. Вниз он сбежал неожиданно быстро.

…Краски, сам воздух вдруг стали бледней. В воздухе всюду летели снежинки. Над зданьями, словно бы грязь на руках, была полоска сереющей дымки. В окнах уже кое-где горел свет. Город давил всею массой здесь кем-то прожитой жизни. Заметив церковь, он остановился – был привлечён необычностью зимней картинки. На аккуратно прочищенном тротуарчике тонко искрясь, лежала белая кисея, по ней протоптана тропка, хранящая след мелко шагающих валенок. Возле крашеных голубой краской ворот чуть светила окошечком белая будка – он точно знал, что там сидит старичок и читает газету. Он никогда не был здесь, и, если уж занесло, то пошёл глянуть. Два старика, встретившись возле ворот, кланялись, чинно кивали друг другу. Было пугающе чисто – в углу высокой ограды сидели на ящиках три мужика. А само белое зданье только с одним зарешёченным узким окном было могучим, тяжёлым – верх его таял, оставив лишь тень под наплывающим небом. Вверх стены падали, но где-то там, подхватив купола, за них схватившись, застыли. В большой кубической комнате, в душном тепле и тихом шорохе ног, было всего только несколько женщин – в серой дешёвой одежде, они бродили повсюду. Он понял, что слышит их голоса, тихие, чтоб не будить – там наверху кто-то замер. В углу – киоск. При электрическом свете в углах и у стен, как заскорузлые пальцы от мумий, горели тонкие свечи. Влево вел очень просторный, без окон – глухой, коридор, там было чуть потемнее. А на салатно-зелёной стене – чуждые здесь батареи. Все здесь скрывалось в каком-то движеньи. Дальше был зал, и всё пространство, темнея, взлетало – почти до купола башни. Неслось повсюду шептанье. Главным здесь были иконы. Он проследил одну вверх – богоматерь, вывернув голову, она смотрела, а неестественно гибкие руки в тени, в гипсово-странной одежде, в голубизне слишком мёртвого неба, с солнцем вдали за спиной – всё это было знакомо недобро.

Туча, что была весь день наверху, легла на землю искрящимся снегом, он наступал на него, шёл к трамваю. Тот, выйдя из-за угла, ударил его белым светом расплавленных фар, и, весь возвышенный, двинулся мимо. Ночь, склонив голову, тихо смотрела. Дом слева вдруг оборвался – там темнота опустилась почти к пустырю и попыталась прижаться к нему, но не смогла из-за снега. Прежде здесь было болото, лесок, а теперь – кучи, покрытые снегом. Тропка в снегу привела на асфальт, а он – к бетонным каркасам двух зданий. Проёмы окон казались в них больше обычных. Сам скелет дома его угнетал, он вышел к прожекторам, в пыль мутноватого света. Слева за присвистом ветра, кажется в тёмном безглазом окне – кашель, как будто отставшее эхо. Нет, вероятно навстречу ему шёл старик – кашель был сильный, с привизгом, перемещался быстрее, чем мог бы, только идущего он не увидел. Кашель был рядом – порой исчезал, но когда вновь появлялся, то отдавался в пустых окнах сзади. Он уже начал всерьёз удивляться, но вдруг отвлёкся – увидев собаку, она бежала к нему, как и кашель. Он ожидал, что она отбежит в рыхлый снег, но сам сошёл с тропки. Она пробежала совсем возле ног, и лишь тогда он всё понял – это была небольшая дворняга, и голова её низко свисала – раньше на ней был коричневый мех, теперь – клочки и раздутая кожа. Как новый штрих в карнавале. Она прошла мимо, скрылась – кашель, как чувства, но без человека.

Опять навстречу фигуры людей – когда они приближались, то, как смущаясь, скорей уходили. Возле вокзала, как малое солнце, горел белым ртутный фонарь и освещал небольшие домишки, почти размытые ночью. В вокзале зал наполнял гул шагов, до самолёта ещё два часа, и, взяв билет, он долго брёл меж диванов. Он даже кажется стал различать здесь других, что, как и он эти несколько лет, тоже не очень-то живы – по их каким-то причинам.

…Автобус, сделав один поворот, вышел уже напрямую. Город слабел, уходя во вчера, вот прекратились заборы. Прошлое снова распалось, чтоб чем-то серым осесть на кустах. Вот – шлемы гор и ложбины, залитые белым – кое-где их оживляли берёзы. Сам лес бежал вдалеке по вершинам и лишь потом изредка стал спускаться к дороге. Ноги ему, из-за корочки льда на полу, не удавалось поставить потвёрже. Обзор был лишь впереди, и оттого весь автобус казался трубою, что пропускает вниз землю. Тени фигур на сиденьях, как и сам он, вдруг показались ему усыплёнными тяжким бензиновым духом – как выжить в ящике скачущем к аэропорту… Только свет фар на дороге – рытвина под твёрдым снегом.

6. Жук и муравейник

Приближалась гроза, впереди начала опускаться к земле, клубилась суровая туча. Однако здесь, где он шёл, было ещё светло. Казалось, что, даже больше, чем раньше, лес был наполнен светом – слишком яркое освещенье торопило и подгоняло его – остановиться было бы неуютно. Чириканье птиц уже стихло, и эта, не вяжущаяся с видимой безмятежностью, непривычная тишина давила на душу. Уже немного парило, и, плюс к тому, из-за похожей на бег, словно бы заведённой, ходьбы грудь была влажной – рубаха прилипла, как пластырь. Он давно уже шёл безо всякой тропы, но не сомневался в выбранном направлении. Овраги, подъёмы и спуски, поросшие лесом, с разных сторон, появлялись, сменяя друг друга, и вдруг, в какой-то момент он остановился – свериться внутри себя. И оно поднялось, но на это ушло секунд пять – достаточно для того, чтобы сойти теперь с ритма. И вот, потеряв эту скорость, мотив, заставлявший выбрасывать ноги и наклоняться под низкою веткой, он окончательно встал, глядя по сторонам, увидел, куда-то пришёл, не в просто скользящее мимо, но в очень конкретное место. Было тихо. Место как место – сосны, черёмухи, липы, трава по колено, вправо пологий уклон, впереди была заросль крапивы, надо её обойти. Прежде чем двинуться дальше, он присмотрелся вперёд – где будет лучше пробраться. И, после этого, понял, что слышит, неожиданное и неуместное в общем молчании леса, нарастающее и снова стихающее гуденье. Оно было странным, настолько, что, даже забыв, зачем он здесь, он ещё раз огляделся. Но, то ли по слабости зрения, то ли из-за нетерпения ничего не нашёл и шагнул было вправо. Слева, растопырив сучья, лежала сухая берёза. И тут у сосны, прямо перед собой, он увидел ярко освещённую, ничем не задержанным светом, высокую рыжую кучу. Куча, сама по себе – муравейник, он уже двинулся дальше, сделав поправку в движении, чтоб муравьи не попали в ботинки, как понял, что же его привлекало. Над муравейником, видимо зацепившись на паутинке, качался, кружился, поворачивался по сторонам кусочек листа, отражая и преломляя солнечный свет в своей зелени. Но…, странным было не это – а муравейник-то был под сосною…

Чтоб убедиться, что этот обглоданный ломтик листа, и в самом деле висит на паутинке и посмотреть, куда нить прилепилась (до веток было не близко), он сделал шаг, пригляделся. И… ощутил даже некий обман, пустоту – места, какое он видел, не было и не бывало, не было и паутинок. Но то, что он разглядел было весьма ювелирно, красиво. Там был не лист – над муравейником, тихо жужжа, на миг замолкая и вновь принимаясь гудеть, раскинув яркие крылья, словно он плавал, летал крупный жук. С размахом крыльев, как он увидел его, жук был со спичечный коробок, но, всё равно, словно влип в паутину – сантиметрах в десяти над муравейником, летел, боком – то влево, то вправо. Если ему приходилось когда-то так близко в течение минуты смотреть на жука, то не на лету. Жук был красивым, головка, броня на плечах и раскинутые надкрылья – цвета прозрачной волны – голубовато-зелёный, как промытое, влажное бутылочное стекло на просвет, и даже ярче, потому что не впитывал света. И, лишь немного спустя, он стал угадывать смысл – жук-то не мог улететь, вот уж не ясно с чего, но он, спускаясь всё ниже, дрейфовал над неким местом. Он был заинтересован, но забеспокоился – что, если это продлится достаточно долго, он не досмотрит, что дальше.

Муравьи, словно бы не замечая жука, будто и не гудел он над ними, суетились и бегали по непонятным делам, кто куда, а то порой и скрывались в свои переходы. И тут он понял – концовка близка – жук, приспустившись на три сантиметра, не смог подняться обратно, завис уже здесь – а ведь ещё полминуты назад, когда он видел в нём лист, тот был значительно выше. Налетел ветер – да, скоро гроза, у муравейника в такт закачались травины. Лес впереди потемнел, туча была уже близко, может быть в этом разгадка? И, краем глаза он вдруг уловил, и обернулся, проследить движение – медленно, нехотя жук вдруг упал, а, может быть, атакуя, сел на муравейник чуть ниже вершины. Сел и застыл, почему-то не сложив, оставив откинутым правое крылышко и ослепительно-яркий надкрылок. Он не задался вопросом, не думал – что дальше, как этот жук, по-дурацки стоял и наблюдал то, что видел. Хватит уже, посидел, но жук не шевелился – хотел куда-то прийти и пришёл, уже точно. Вот какой-то весьма деловой муравей, бежавший издалека, неожиданно повернул и, прямо с ходу, заскочил на жука, пошарил усиком по голове и быстро нырнул под надкрылок. А вот и другой, этот грелся на солнце у входа, тоже пошёл, и тоже свернул, также влез на жука…, может быть они тупы, но не бездельники – их уже много. Он посмотрел – наклонился. И вот чёрно-серое полупрозрачное крылышко зашевелилось, оторвалось – а, надо думать, держалось оно вполне прочно… – и, покачиваясь, движется на блестящей, словно две капельки, чёрной спине, и, долго не входит, но вот и исчезло в устьице входа. Он уже не сомневался, что жук больше не двинется, а потом, сам ощутил, что по щиколотке, уже выше носка, занято бегает кто-то. И, слишком быстро, не отдав даже дани прощального взгляда, он вновь пошёл – той дорогой, что намечал себе раньше. Что это было – гипноз, испарения их кислоты… – он уже шёл очень быстро. Всё, к сожалению, здесь совершенно не так, как в той романтике братьев Стругацких – наоборот, вверх ногами. А впереди постепенно светлело, он вышел на край ярко-зелёного поля – туча за ним была как город.