Читать книгу "Необъективность"

11. Река и кошка

Я не всё помню – как оказался сейчас на реке, или откуда я знаю, как это выглядит всё с вертолёта – сверху всё смотрится малость иначе – вода, к примеру, похожа на серый металл – блеск режет зренье. Памяти нет, она где-то внутри – слабо шуршит, что-то хочет, но ей никак не пройти через толщу меня, как не подняться песку на поверхность. Я почему-то не вижу на чём я плыву, да и, при том, не пытаюсь. Вода настолько прозрачна, что мне видно дно, хотя, я знаю, его не достанешь. Я иногда смотрю вниз, кажется, что я увижу на дне города, но вместо них только галька. Можно набрать в ладонь воду, но, всё равно, утекает. Это большая долина, кругом острова – плоские, в зарослях ив и черёмух. На середину я плыть не хочу – меня от берега и не уносит. Моё плавсредство порой развернёт, только назад я смотреть не люблю, и тогда гляжу на небо – на облака и на ветер, но только кожа его не ощущает. Не ощущает она и тепла от бледно жёлтого солнца. Потом опять развернёт меня вперёд лицом – но горизонт слишком близок. Потом возникли и скалы, как будто это дома, вдруг встали сбоку.

Всё таки тучи пришли и сюда – я наблюдал глухой фронт, наползавший с востока – он гасил небо. Я или двигаюсь, или застыл в тёмном тоннеле пространства. В зарослях по берегам стали теперь появляться и сосны. На галечной косе я вышел. Вода текла, ну а воздух стоял, и шорох камешков из-под сапог как будто бы зависал в нём. Я втащил лодку на берег и пошёл к деревьям – пришлось взобраться наверх, на обрывистый склон через высокие стебли крапивы. Здесь, на поляне, трава была низкой, и стало видно дорогу на холм под навес веток. Стоило только войти в этот странный проход, как стало тесно и душно – зелень меня обступила, накрыла. Хотя дорога-аллея была и красивой, но идти вверх не хотелось – там дальше будут поля и леса, будут другие дороги – ну а дрова можно набрать и здесь. Однако, стоило только войти в глубь, в кусты, оттуда выскочил крупный баран, весь грязно-серый и толстый, и, закричав, припустил вправо в лес – я проводил его взглядом. В каждом есть доля безумия, есть и во мне – я извернулся, поймал сам свой хвост, и он виляет моей головою – и я бы даже его отпустил, но не хочу, чтобы стало, как прежде. Костёр пришлось пару раз раздувать, только потом можно было сидеть и глядеть, как закипает вода, и шевелить в огне палкой.

Вот прилетела прелестная птичка и села на баллон лодки, пришлось махнуть, чтоб она улетала, чтоб не смывать потом белых подтёков. Вода вскипела, я съел Доширак и обнаружил, что почти стемнело. Костёр лежал возле ног почти белый от пепла – сумерки, всё наползая, давили, и он почти уже сдался. Туман скользил по реке, поднимался наверх, но, не достигнув и метра, он таял.

Под чёрной тучей стемнело. Туча имела свою глубину из тёмно-серого с синим свечений. И, неожиданно, в ней заиграли зарницы. Вот внутри чёрного у горизонта всё вдруг окрасилось белым, потом сиренево-красным – где-то мучительно ярко, а где-то почти пастельно. Ни звука грома, одна тишина – как будто всё онемело. И снова – синяя вспышка, переходящая вдруг в анемично-лиловый. Будто эмоции – кажется, я их испытывал в жизни. Как будто звук, что-то тихо гудящее рядом, или же наоборот – как будто бы тишина где-то стала совсем уже плотной. Я сунул руку в рюкзак и, отщипнув кусок хлеба, бросил его метра на три. Тишина чуть изменилась, ну а «явленье народу» возникло минут через пять – кто-то, по-моему крыска, выйдя из ночи, приблизился к хлебу. Светлое пятнышко хлеба исчезло за слабым шорохом гальки. Пора плыть в озеро, дальше – там, если сделать ошибку, уже до берега не доплывёшь, и даже до дна – «дыхалки не хватит».

Ну и зачем я подумал… Я поднимаюсь и делаю три слабых шага, чтобы отдёрнуть к углам обе шторы. Мир облепил меня со всех сторон. Белая кошка сидит около двух подоконных лимонов, среди белёсости света, она не хочет, чтоб я её гладил сейчас и, очень слабо, кусает, только потом уже смотрит. Глаза алмазно наивны. И один глаз – голубой, с треугольным зрачком, другой – с растянутым вверх, бледно-жёлтый. (Просто «Анютины Глазки»; что ж то была за Анюта?) Что она видит при том – не понять, оптика совсем иная. И подлетает на форточку, чтоб погулять перед марлей в прохладе. А за окном возле дерева ходит ворона… Ну не люблю я собачек с их местечковым подходом. Все кошки – ангелы, точно. Она всегда уважет меня, и, значит, я уважаю ту кошку. Я отхожу от окна и сажусь в ставшее видимым кресло. Пока от кофе извилины не распрямились, что-то внутри копошится – о всём вчерашне-сегодняшнем-завтра. И кошка тоже пришла, как будто тряпка, легла на колено.

Часть 2 Об уходившем (1977—1985)

1. Мы и сосед дядя Коля

Это случилось зимой, когда я приехал домой на отгулы. Из-за расписания поездов всегда получалось так, что я приезжал к родителям в два часа ночи, и в этот раз тоже. Ответив на сонный вопрос через дверь, я наконец-то вновь дома. Мать, чуть щурясь от света, критически осмотрела меня и, похоже, осталась не очень довольна. Она сказала, чтоб я раздевался и, придерживая возле шеи халат, ушла на кухню, и вскоре там застучала посуда. Я заглянул к отцу, он тоже проснулся, но всё не мог встать, сидел на кровати, опустив полусонную голову. В ответ на моё появление он слегка засвистел – такой наш пароль. На кухне уже шумел чайник, и в слабом свете, идущем через окошко из ванной, было видно, как здесь уютно. И на дне ванны снова знакомая с детства картинка из трещинок, величиной с коробок – юноша с девушкой перед друг другом, я их опять заливаю прозрачной водою. Пока я мылся, мать разогрела картошку, и вот, сидя напротив, она недоверчиво смотрит на то, как я ем. А вот и входит отец.

– Ну, как дела? – И я пробую отвечать, чувствую, что не выходит – когда много событий, пересказать себя трудно. Недоев, я иду за рюкзаком и приношу его, грязный, на кухню – мать это едва не коробит, и, даже, когда я подаю ей духи, она берёт их осторожно. Отец же, напротив, увидев новые книги, уже по-настоящему оживает. Я доедаю, глядя на них – странно, но только здесь непониманье не режет. Отец, он всегда так, а мать – постепенно отходит от залетевшей со мной темноты, и критика в её взгляде приобретает конкретность.

– Нет, не женился, и хватит об этом. – Это уже спустя час. Отец давно спит, а я под пристрастным допросом на кухне. Но вот и она ищет взглядом часы – с утра ей на работу. Я иду получать простыни, и вот я один, вся квартира затихла. За дверью ворочается мать и не может уснуть, видимо разволновалась, но через десять минут и там тоже всё замирает. Темнота серой тучей плывёт перед глазами, а в ней – голубые и жёлтые тени. Я не люблю спать с занавешенной шторой и поднимаюсь, я знаю – теперь не услышат. Однако за шторой, подобно второй занавеске, как пятна, только что плывшие перед глазами, искристо-яркие снежные ветви – толстая наледь на стёклах, и я встаю босиком на подоконник, под ним батарея – он гладкий и тёплый. Вверху наледи нет, и видно весь город – спит под одеялами снега. Я снова ложусь, и мне хорошо воспринимать окружающий мир только так – звоном посуды в серванте от полуночного автомобиля. В глазах, в голове ещё стоит шум городов, свет и лица мгновений – всё там слишком серьёзно, а здесь – ничего нет, и даже мысли медленно отступают. Я поворочался специально, чтоб ощутить мягкую теплоту, и как-то вдруг засыпаю…

Меня не стали будить, но я не сплю, слушаю, как они ходят. Я мог бы встать, но не хочу – чтобы дать им возможность вот так, не шумя, проходить рядом с дверью. Я жду – вот, через ключ, без щелчка закрывается входная дверь, и я остаюсь во взвешенном состоянии между явью и сном – и ни то, ни другое не давит. К сожалению, это длится не так уж и долго. Подо мной, на втором этаже, включается музыка и, если уж не физически, морально я точно подпрыгнул. Ах чёрт, Андрей – я и забыл про него – «Ни на-ада пи-чаа-литца, вся жизнь впереди…» – его любимая песня. Я окончательно пробудился, лежу, слушаю, как он скачет и как подпевает ансамблю. Я даже мысленно вижу, как машут его очень длинные руки, и как большое лицо, в такт, качается над плечами. Сколько же лет-то ему – ведь давно уже взрослый. Я встаю и, одеваясь и заправляя постель, теперь уже морщусь – та же песня по третьему разу. А он неутомим – неистовствует и смеётся. Уйдя на кухню, где шуму чуть меньше, я варю себе кофе и вспоминаю, каким он был симпатичным ребёнком – розовощёкое лицо его всегда улыбалось. Конечно, ребята его возраста не принимали его в свои игры, и я запомнил, как он стоял возле хоккейной коробки. Тогда он был в толстом сером пальто и в меховой детской шапке с резинкой – он часто стоял у ограды, и только варежки на шнурках, порой, слабо качались и выражали его состояние. Вот он поставил другую пластинку. Через пол, будто бы через пальто, глухо доносится – «Все напоминает о тебе, а ты Нигде» – вот это мощно – он существует, но в самом Нигде. Я курю в форточку, и дым, такой ленивый в тепле, приближаясь к проёму, к морозу, летит туда, как паровоз, и за окном устремляется к снежному серому небу. Я выпускаю дым вверх, форточка – тоже.

Мне это не очень-то нравится, но никуда не уйти – внизу, под полом меняются старые песни. Я был ещё в школе, классе в девятом, когда сложился такой распорядок – его родители с вечера ставят Андрею укол, и он засыпает. Утром они, уходя на работу, видимо, будят его, и он часа три бушует, пока не утомится, или пока они, возвратясь на обед, не отпустят его на прогулку. Он в раннем детстве переболел менингитом. Я почти вижу, как теперь он выходит во двор – парень под два метра ростом… Он немного сутул, но робок и мил, глаза его часто моргают. У него сейчас конечно другое, но тоже серое пальтецо, и его, теперь огромные, руки, красные на ветру, далеко торчат за рукавами. «Не надо печалиться – вся жизнь впереди…» – да, вероятно. День начался как обычно – я понял это и объединился с покоем. Нужно заняться делами. Как и всегда, я убираю и мою посуду, а тем временем наполняется ванна. Помывшись, я удивляюсь своим волосам – я и забыл о таких пустяках, насколько они рассыпчаты, мягки. Всё вокруг очень знакомо, и словно бы улыбается мне. В дороге я порвал куртку, и надо шить. Я перехожу по квартире – достать то одно, то другое – вокруг так много воздуха и при передвижении через футболку он гладит мне тело. Я несколько раз пересёк все три комнаты и в полной мере им насладился. Нет, Андрей не сделал музыку тише, но я уже не обращаю вниманья – крики и пенье под полом стали теперь только фоном и собственной жизнью квартиры. Но вот для шитья всё готово, и я тоже включил магнитофон, такой теперь древний «Днипро» – мои старые плёнки, я так хорошо все их знаю, что тоже почти не воспринимаю, но всё же надеюсь – хотя бы чуть-чуть, они мне помогут стать прежним. Магнитофон не мешает мне шить, его звуки сливались со стуком машинки. Количество обрезанных лоскутов и смятых ниток в пепельнице незаметно росло, росло и количество пепла на столе, на разбросанных нитках. День приближался к обеду, когда я закончил. На записи шла одна из самых когда-то любимых мной песен, я попробовал вслушаться – всё отложив, закурил. Окно в этой комнате не так, как в других, не всё заросло серой коркой снега, и за ним был виден город. Вдали дымили трубы завода, белый шлейф шёл также и от трубы соседней котельной – рука Долгорукого, под которою был приведён убегающий вниз в дымку город. Снег, ровно белый, был всюду – и на земле, и на крышах, и потому, тоже белые, стены домов казались его преломленьем. небо не в силах угнаться за снегом по белизне, оставалось чуть серым, но более грустно-живым, в нём плыло гуденье завода. Ни что конкретное меня не занимало, я был во всём сразу – в зиме, здесь и там, в этих улицах, в небе, и всё это было во мне – определяло мои ощущенья. Я пытался услышать ту песню, снова войти в убежавшие чувства, но не мог уже в них поместиться – слушал, просто готовясь к движенью. Дверь комнаты была приоткрыта, чтобы кот, спавший сейчас на диване, если проснётся, не отвлекал меня скрёбом. Вот запись стихла, теперь даже не было музыки снизу, и в этот момент за входной дверью квартиры, на лестничной клетке, послышался шум – стук быстрых шагов, бормотанье, где-то хлопнула дверь – возможно, всё было не так, но очень похоже – сумбурно и странно. Я подумал о наших соседях – пенсионеры, а бегают – нечего делать. Однако, мой магнитофон им, возможно, мешает, и, несмотря на кота, я встал из-за стола, чтоб до конца закрыть дверь – на лестнице снова шумели. Я прибирал на столе, но и сквозь стену расслышал – в подъезде кто-то промчался – суетные, поссорились верно. Двенадцать, родители скоро придут на обед – я протёр стол и спрятал на место машинку. Потом ушёл на кухню, стал чистить картошку и, даже оттуда, через магнитофон, слышал, как кто-то шумит по подъезду. Да, теперь странно подумать об этом, но тогда я просто был чуть-чуть задумчив. Поставив картошку на газ и собрав на стол, я снова присел покурить – вслушался, как всё спокойно. Мысли вдруг потянулись к работе, но этого я им не дал, тогда они перешли, в целом, к внешнему миру, вспомнилось – нужно сходить за газетой.

На площадке, открыв дверь, я увидел, курили какие-то мужики – чем-то они были весьма недовольны. Соседняя дверь, рядом с нашей, была настежь открыта, и за ней, я заметил, на дверном проеме ближайшей комнаты, под током воздуха плавают занавески. Как будто в праздник, но слишком спокойно. Впрочем, каждый живёт в своём мире, и я, только раз оглянувшись, сбежал вниз по ступенькам. Вообще наша лестница очень тиха – может быть это грузчики, может шкаф привезли. Что-то слегка не вязалось, но я вытолкнул все размышленья – это не очень прилично. Когда я брал газеты, всё-таки мельком отметил – они столько бегали взад и вперёд, а их газеты не взяты. Но тут, за полукруглым оконцем подъезда проглянуло солнце и, осветив всё вокруг, убедило – конечно, и там тоже радость. когда я поднимался обратно, вновь, пришла мысль о соседях, дав в чём-то новое пониманье – они были по-своему забавны. Собственно, только он, дядя Коля, и был там забавен, но уже это давало им прелесть. Оба они, он с женой, – невысокого роста, плотненького телосложенья, он – улыбчив и добродушен, и было приятно порой его встретить. Жена его была сумрачной, то есть это теперь, когда они поссорились с матерью, а до того и она мне всегда улыбалась. Особенно раньше, когда она и в самом деле была в чём-то другой, её лицо казалось мне правильным и, может, даже красивым, но вот уже два года, оно сделалось слишком уж жёстким. Я не торопясь, поднимался, крутя перед собою газету. И, как раз в этот момент, когда я вошёл на площадку (мужики там всё также стояли) из проёма двери появилась она, и лицо это, будто удар, показалось мне страшным. Это потом я разобрался в увиденном – на прежней мягкой основе лежали черты слишком долгого напряженья и, кроме того, большей частью в глазах, глубочайшая отчуждённость. Это потом я всё до конца осознал, а тогда просто принял в себя, что успело войти, а от прочего отгородился. Я закрыл дверь, и она почти всё перекрыла, медленно проскользнули только лишь два ощущенья – что-то не так; бедный сосед дядя Коля – как жить с подобною «страстью». Картошка уже закипала, и я, бросив соль, на миг замутившую воду, присел к столу за газету. Спокойный полдень, я его полюбил ещё в школе, когда вот также сидел, ждал своих, оставив другие заботы. И они возвратились. Первым приходит отец, я гремлю чайником и не уверен, что кто-то вошёл, но нет – из прихожей доносится свист, и я отвечаю двумя свистками. Вот он, сняв пиджак, улыбаясь, заходит на кухню.

– Что получил?

– Ничего.

– Что сказали?

– Молчали.

– Школа глухонемых? – Отлично, это точно, как было когда-то изо дня в день, и на последний вопрос отвечать я не должен. Он уходит мыть руки, я режу хлеб, и, на этот раз явственно, хлопает дверь – пришла мать, я знаю – сейчас её лучше не трогать, пусть пять минут отойдёт от работы. Не знает этого только лишь кот – он с громким блеющим мявом бежит к ней по коридору, и его чёрный зад толчками качается и отбивает движенье. Кот наш, сиамец, обычно молчун, но мать он всегда так встречает. Не проходит и трёх минут, и опять открывается дверь – брат возвратился из школы, вот он что-то буркнул коту – не дом, а столпотворенье.

– Слушай, ты знаешь, что у соседей? – В двери появляется мать, на ходу подтягивая рукава шерстяного серого платья. Честно сказать, меня это мало заботит, и в другой момент я сказал бы – «А, что?» – безразлично, но сейчас, обернувшись, я вдруг замечаю во взгляде её воспалённость, и мой вопрос – «Нет, что случилось?» – звучит уже не равнодушно. В это время на кухню заходит отец, он готов сесть за стол, и он тоже всё слышит. Она обернулась к нему.

– Дядя Коля повесился.

«Как ревизор…» – таким был, наверное, эквивалент к повисшему вдруг среди кухни молчанью. Молчанье напоминает стекло, словно бы банка стоит на столе, на краю, и уже покачнулась, падает, и тишина, и перехваченное дыханье. Но банки-то нет, и, может быть потому, все мы не знаем, что делать, и тишина превращается в оцепененье. И тут начинается новый момент, один в четырёх проявлениях: я – вспоминаю смутные ощущенья от шума за дверью, когда утром я шил, и то, что увидел в подъезде. Кот с мяуканьем вбегает к нам между ног – компании его всегда привлекают. Отец, вздохнув, трясёт головой – освобождается от напряжения. Но лучше всех реагирует брат, он уже переоделся и, проходя коридор, услышал расхожее слово, он тоже заходит на кухню.

– Кто повесился? – преувеличенно ласково и, как всегда улыбаясь, спросил он в дверях, ещё не поняв, что всё это серьёзно. В классической драме он получил бы сейчас подзатыльник. Но мы все молчим – мы-то понимаем, что это не шутка. Что-то перевернулось. Отец отходит, садится за стол, на лице матери всё ещё ожиданье – как будто ещё что-то можно исправить. Ну а меня поражает другое – как реагирую я – что-то слишком спокойно. Брат – только смотрит. Так, перерывом в общении, входит понятие смерти. Да, если б не мать, то мы подавили бы это в себе, и ещё через час оно было бы в прошлом. Но она, встав спиной к холодильнику, вновь говорит, обращаясь ко мне.

– Ты был дома?

– Да.

– И ничего не заметил?

– Нет, ничего… – ну зачем ей развитие темы, вон, даже брат без команды уходит мыть руки. Первая моя мысль – она спросил про Тот момент, а я и для себя ещё не прочитал те шумы, что были утром в подъезде.

– А как ты узнала? – Она, кажется, не поняла, что я задал вопрос уже совершенно включённо. Это понял отец, он приподнял брови и глядит на меня с удивлением.

– Возле подъезда, когда шла с работы, там Женя и Галя. – Понятно, Женя и Галя – другие наши соседки, и теперь я вполне представляю себе, как они там стоят, ожидая знакомых. Я уже хочу рассказать то, что видел и слышал, но она вдруг садится за стол, и я лью молоко в её синюю чашку, а она уже вновь говорит – а я не хочу – хватит, довольно… Но она говорит теперь не для меня, она смотрит уже на отца.

– Какой ужас, ты знаешь, как это случилось… – Он, конечно, не знает и вновь поднимает глаза. Зачем ему это, но я молчу – он ждёт, и я не протестую. Кот по привычке взобрался на шкафчик под потолок и сел там, около самовара, как кукла, он даже не шевелится, глядит на нас сверху и ждёт, что его там окликнут. На кухню опять входит брат. Все ждут, что она заговорит, лицо её стало серьёзным. Брат, оглядев стол, достаёт из холодильника что-то своё, пауза всё же была так мала, и она вновь продолжает, и снова ко мне.

– Час назад ты был дома? – В ответ я киваю. – Он повесился в подвале, и она не могла его снять, он был ещё жив, а она бегала по подъезду – искала мужчину помочь, никого не нашла, она не знала, что ты приехал. – Бах, кажется, я виноват, я понимаю, в чём-то это есть так, ведь я что-то слышал.

– Но а что? – Это брат пожимает плечами. – Могла перерезать верёвку. – Остриё разговора уже не направлено на меня, сейчас его нет вообще, даже того, что похоже на мячик. Брат садится к столу, а она отвечает.

– Он не на верёвке, на проволоке, и, когда она хотела её открутить, он стал её пинать, и она испугалась. – Мрак! Как могло быть такое? Его можно было спасти? Вопросы кружатся во мне. Они не глядят на меня, я стою у плиты, и меня тихо берёт торможенье.

– Побежала на улицу – нет никого, и она – в соседний дом, там живёт Клава из ЖКО, ты её знаешь. – Это она обратилась к отцу, он ей спокойно кивает. – Прибежали, он ещё жив, очнулся и пнул теперь Клаву. – Господи, триллер какой-то!

– Потом они уже вместе бегали за мужиком в ЖКО, на другой конец квартала. Пока нашли и вернулись, он уже больше не дышит. Вызвали скорую, но когда она будет… – Бред, я даже чувствую облегченье, что всё, наконец, завершилось. Но тут же приходит тоска – это же невозможно, что б было такое. Я словно вижу его фигуру, он смотрит на нас, стоит к нам полубоком, всё более удаляясь. Мне душно, и я иду к окну – Серость наледи на стекле стала глубокой и манит. Но я обернулся.

– Как же могло это быть, сколько же всё продолжалось? – Вопрос, разумеется, глупый, но нужно за что-то цепляться.

– Не знаю, наверное, долго. – Глаза у неё потемнели. И я отступаю – что там было внутри, действительно, знать невозможно. Брат, упрямо берясь за еду, говорит, и хорошо, что говорит.

– Взяла бы кусачки или напильником бы перепилила. – Так начинается освобожденье, и мать, ухватившись за эту возможность, ему отвечает.

– Проволока была очень толстой, и он ведь не подпускал. – Я надеюсь уже, что разговор этим исчерпан, я тоже сажусь, но подаёт голос отец.

– А я-то думал – почему его нет на работе. Сменщик бегает, ищет. – Дело в том, что он, будучи пенсионером, всё же работал вахтёром и, видно, сегодня была его смена. Я ещё две минуты сижу, что-то беру на столе и опять режу хлеб, и жалею отца – значит, его это тоже коснулось. но надо есть, перерыв так не долог – я пододвигаю тарелку к нему, он опускает глаза и копает там вилкой. Я вижу – он даже не думает есть, но мать это уже обмануло – она тихо вздыхает и принимается за еду – хорошо, нужно жить дальше. Потом, торопясь, мы пьём чай. Отец включает приёмник, я открыл форточку – пусть и с улицы тоже доносится шум, чтобы рассеять то, что накопилось. Всё почти как обычно – светло, и отец читает газету, но брат молчалив, и, вообще, всё как-то слишком спокойно. Так проходит ещё десять минут, и изменить что-нибудь невозможно, но вот родители возле порога, вот за ними захлопнулась дверь, и слышны их шаги среди лестниц. Мы с братом остались вдвоём, он учит уроки, и я рад, что он занят. Я верю, что напряжение всё же пройдёт, ведь уже понемногу проходит….

В квартире опять я и кот, брат позвонил и ушёл, и в первый раз тишина этих комнат пугает. Я ещё даже не знаю, что тишина эта уже, в самом деле, другая. Делать что-либо я не хочу и просто хожу от одного окна до другого. Несколько раз я смотрю на термометр за окном, но что на нём – не запоминаю. Окно также в морозных узорах, однако, день во второй половине, и эти узоры теперь слишком серы, лишь иногда проблеснёт неимоверная плотная краска. До обеда всё развивалось снаружи, а теперь нужно справиться с тем, что внутри. Нет и трёх, отец возвратится к шести, и эти часы впереди напоминают мне омут. Комнаты кажутся мне чрезмерно большими. Я сажусь на диван и смотрю на золотистые стрелки настенных часов, на чёрный фон циферблата. И эти часы, хозяин времени здесь, медленно, но выручают меня – словно им всё равно и они могут вернуть мне минуты, забытые в прошлом. Вдруг, будто не было нескольких лет, я оказался в том времени, где всё ещё было логичным. Часы, как магнитофон, стоящий под ними – когда-то я, приезжая сюда, слушал те песни, чего больше не будет – тогда я тоже смотрел на циферблат. Тихо урчит холодильник на кухне, где-то спит кот, всё вокруг спит, ожидая хозяев, и дыхание этого сна вновь заливает всё зыбким покоем. Прошло полчаса, моё дыхание всё ещё сжато, но я уже оживаю. «Земля была безвидна, безвидна и пуста». – Это снова внизу у Андрея. – «Снег. Кружится, летает и тает…». – Из-за его ретро-песен, я вообще мало слышал. То, что было сегодня – теперь оно стало и прошлым. Я вновь иду ставить кофе, беру сигарету – пусть же и это будет как раньше – я хочу ухватиться, хочу и становлюсь собой прежним. Солнце вышло на эту сторону здания и почти растопило ледок на окне, я сижу за столом и курю – дым сигареты, делая незаметно почти весь свой путь, врывается в, также пока что невидимый, луч, освещается и наполняет его мутно-белым движеньем, клубится, и, в перетекающих струйках, я вижу далёкие ветви. И снова то странное чувство – всё изменилось, уже другой странный год – и я хочу обернуться, но не могу, время и память уходят, и у меня остаётся лишь тяжесть.

Луч вдруг исчез, и стало тише, темнее. Нужно что-нибудь делать, и, чтоб не думать потом об отъезде, я иду собирать свой рюкзак. Но сначала нужно выхлопать его на балконе и набрать в него зимнюю свежесть. Балконные двери примёрзли, под дверным полотном визжит снег, и вот я, в одной футболке, почти задохнувшись, стою на морозе. Действительно, стало смеркаться, город, как в размышление, погружается в дымку. Вдали, за пригорком завод, и оттуда доносится звук ссыпавшихся на руднике вагонеток. Плотно набитый автобус едет уже с освещённым салоном. Я вхожу в комнату и, даже закрыв за собой дверь, ещё ощущаю на теле, обжегший его сильный холод. Отложив то, что нужно стирать, я медленно собираю в рюкзак и пакую в нём вещи. В комнате стало уж слишком темно, и я включаю настольную лампу, и от того всё вокруг просыпается, глядит на меня, тихо шепчет о прошлом. Я сижу на диване и силюсь понять, что во мне изменилось. Я почти засыпаю, так меня и застают, они возвращаются с разницей в пять-семь минут – отец, мать и даже брат – пришёл от друзей, когда их родители тоже вернулись с работы. Сначала с отцом мы также просто сидим, отдыхая, а за окном очень быстро темнеет, нас становится больше, вот уже четверо, и пятый – кот на полу, мы сидим и молчим. Мать, войдя, зажгла люстру, теперь лишь эта комната освещена, вся остальная квартира темна и пустует. Я поднимаю глаза, и так, в тёмно-коричневой полировке серванта, напротив, в стеклах его, полускрывших посуду – в её отражении, я вижу всю эту сцену – четверо в ряд, а над нами глухое стекло, и по краям от него, подобные жёлтым колоннам две шторы.

Мы все молчим, или, вернее, я просто не слышу их будничных слов, зато отчётливо чувствую всё, что меня окружает. За эти годы у них многое поменялось – проблемы и сослуживцы, и они уже не посвящают меня – я для них почти гость, но я прислушался, и, хотя мне это кажется малым, не важным, мне просто приятно их слушать. Я был рассеян и не уловил тот момент, когда разговор перешёл на поступок соседа. Да, это висело над нами всё время, и, как оказалось, день открыл и другие детали. мать от тех же соседок узнала, что вчера дядя Коля снял с книжки свои сбережения, все, но немного – их было, всего только триста. Он одел свой лучший костюм и, прямо так – без пальто, ходил по городу, а к вечеру в гастрономе напротив купил себе водки. С женой он поссорился, они часто ругались в последнее время, но в тот день он не разговаривал с нею. Не обращая внимания на все её разговоры, он, молча всё выпив, уснул за столом. Утром – снова сходил в магазин и, опять выпив, ушёл, но не одел даже ботинки. Заметив это, она за ним побежала. В современных домах это не заведено, но у нас подвалы домов дощатыми перегородками разделены на клетушки – для всякого хлама, их называли двояко – сарайки и стайки – по аналогии с тем, что они заменяют. Так вот, она, спускаясь за ним по подъезду, услышала, как он открыл дверь в подвал, она – туда, в своей стайке он молча прикручивал петлю. Она не поверила и начала насмехаться. Он был полупьян, сталистая проволока не поддавалась, и он глубоко разодрал себе руку. Потом он встал на верстак и сунул голову в петлю. Тут уж она испугалась и начала уговаривать, дёргать за ноги, он молчаливо пинался. Поняв, что ей одной с ним не сладить, она побежала искать мужиков, однако, нашла только Клаву. Пришли, задели его, он очнулся и засмеялся…. Я по-прежнему видел, как мы отражаемся в полировке – нас и бордовый диван – островок среди тёмного моря, но это только для глаз, внутренне я был не здесь, далеко, и был даже уже не собой – пустотою. Все, молча, слушали мать, словно, как и она говорить, мы не могли это не слушать. Что-то за день изменилось, и, чем бы то ни было, с этим придётся мириться. Даже, если б я смог понять – что темно и беззвучно приплыло тогда, вряд ли что-либо смог бы исправить.

– Потом у него в кармане так и нашли эти смятые деньги, кроме того, что потратил на водку.

– Да, я его видел вчера – в костюме, весёлый. – Когда заговорил вдруг отец, я посмотрел на него, и снова начал смотреть на кота, и только тут понял, что уже минут пять, как ушёл от всего, перешёл в другой давний вечер. То было летом – кто-то оставил незапертой дверь, кот приоткрыл её лапой. Я был отправлен на поиски и угадал место верно. В полутьме, возле сереньких досок ограды наш кот, выгнув спину – и кверху и вбок, бочком подходил к белой кошке. Кошечка эта была просто прелесть – чистенькая и небольшая, её розоватые губки – на три луча, полупрозрачные ушки и, тоже розовый, носик, были так в тон к голубому атласному банту на шее. Она, видимо, перепугалась – на неё в полутьме двигалось это сиамское чудо. Да, по сравненью с классической кошкой, наш был действительно странен – будто бы обгоревший, длинные лапы и хвост крючком, да ещё и изогнулся. когда он приблизился на полуметр, до этого только шипевшая кошка, отступая, упёрлась в забор, переступила передними лапами, пока это ещё оставалось возможно, шерсть на ней стала дыбом, она жутко взвыла, и я даже не разглядел, как такое случилось, подпрыгнув, исчезла. Наш так и остался стоять, даже забыв разогнуться, глядя на то опустевшее место, и дал себя унести, был ко всему безучастен.

Я убежал в это воспоминание, нечто подобное было потом и со мною, но вот, стоило это понять, выплыл оттуда. Я и не знал, что, как в случае с этим котом, и мне придётся попробывать жизнь дяди Коли. Они молчат. Маленький город, я не могу долго терпеть этой его тишины, но и здесь в глубине всё серьёзно, здесь тоже есть волны. Потом чувство тьмы за стеной начало убывать. Пусть пока мрачно, отец пошутил.