Читать книгу "Мальчик, который переплыл океан в кресле"

Двадцать три

Мы долго смотрим на бабочку, прежде чем она улетает. Потом она возвращается. Асебен спрыгивает с сиденья и прижимает ладони к стеклу. Бабочка ждет несколько секунд, улетает и снова возвращается.

– Она хочет что-то нам сказать! – кричит Асебен, и косички ее прыгают вверх-вниз. – Правда. Посмотрите!

– Я не понимаю по-бабочьи, – отвечаю я, поднимая конверт с журавликами.

– А я понимаю. – Асебен хватает меня за руку. – Мы должны следовать за ней.

В фильмах постоянно говорят «Следуйте за этим такси», но я ни разу не слышал «Следуйте за этой бабочкой». Наверно, у этого есть причина. Когда Асебен дергает за ручку звонка, предупреждая водителя об остановке, и мы выпрыгиваем из автобуса, бабочка делает именно то, что обычно делают все бабочки. Улетает.

– Ну ладно, а теперь что? – спрашиваю я.

Автобус катится без нас дальше по дороге к Ханидаун-Хиллз. На ладонях у меня остаются крошечные полумесяцы – следы от ногтей.

– Ой, – поникает головой Асебен. – Бабочка исчезла. Я думала, мы последуем за ней и она приведет нас к Билли.

В животе у меня просыпается вулкан; я бегу по улице и ору, что теперь придется возвращаться на остановку и дожидаться следующего автобуса. Я потерял драгоценные минуты, и все из-за этой бабочки. Асебен и Кастет следуют за мной по пятам. Асебен трясет головой и говорит, что не может в это поверить: бабочка ошиблась.

– Я была уверена в том, что это знак, – вздыхает девочка. – Думала, бабочка приведет нас прямиком к Билли. Была уверена, что автобус увозил нас не в ту сторону. Бабочка будто пыталась показать нам правильный путь.

– Вот теперь мы точно идем не в ту сторону, – бормочу я. – Мы уходим от нашего старого дома. А Билли точно пошел туда.

Мы идем по тротуару мимо домов, раскрашенных, как леденцы. Иногда между ними появляется просвет, и тогда видно пристань; солнце пытается протиснуться между облаков и накидать золотых монеток в воду. Я кричу, что Асебен с Кастетом могут возвращаться домой, я сам найду Билли. Я воплю, что браслет – это тупость. Ребята притворяются, что не слышат, и бредут за мной двумя понурыми тенями. Все это бесполезно. Мне придется остановиться и отправить папе эсэмэску о том, что Билли пропал. Но папа сейчас на выставке работ Перл, и когда он обо всем узнает – начнется полный бардак.

Я сажусь на бордюр там, где кончается ряд домов, достаю мобильник и набираю: Папа, я потерял… По бокам от меня сидят Кастет и Асебен.

Мимо нас пролетает бабочка; она направляется в сад за нашими спинами. Я поворачиваюсь посмотреть на нее. Асебен тоже наблюдает за тем, как бабочка садится на куст, и ругает ее, ведь сейчас не время для отдыха. Нужно найти Билли.

– Это просто бабочка, – в ярости воплю я. – Не думаю, что Вселенной есть до нас дело и она посылает нам помощь в виде бабочек. Иначе мы бы вообще не теряли близких.

Асебен смотрит на меня, глаза ее блестят.

– Ты так говоришь только потому, что переживаешь из-за Билли, – шепчет она.

– Слушай, забирай свой тупой браслет. – Я сую конверт с журавликами под мышку и стягиваю браслет с запястья. – Я с самого начала знал, что это идиотская затея. Он меня достал. Жаль, что я вообще согласился его надеть. Ничего удивительного не произошло, один отстой.

Резинка растягивается у меня между пальцами, но не рвется; браслет резко возвращается на место, зацепив волосы на руке. На глазах у меня выступают слезы. Я говорю себе: «Я не плачу. Я не плачу». Я не плачу. Но я плачу. Мое сердце плачет, потому что мне нужны мама, папа и больше всех на свете мне нужен мой братишка.

Мне стыдно, и я хочу сбежать, чтобы никто не видел слез, которые уже струятся у меня по щекам. Однако Асебен меня опережает: она вскакивает с бордюра и направляется к тропинке, ведущей на причал. Я негодую. Как она посмела убежать раньше меня?

Я догоняю ее:

– И куда это ты направляешься?

– А тебе не все равно? Ты считаешь, что мои бабочки – это ерунда. Значит, ты и меня считаешь ерундой. Я думала, мы с тобой похожи, но это не так. Я верю в то, что мы не потеряли своих близких, а ты не веришь…

В моей груди нарастает огненный ком. Я смахиваю со щек липиды, воду, натрий и калий.

Нас догоняет Кастет; какое-то время он идет рядом со мной. Через секунду Кастет говорит:

– Знаешь, я увидел тебя в холле школы тогда, в первый день… Ты обнял своего папу, и я… я тоже хотел бы обнять своего. Дурацкая мысль, но я не мог от нее избавиться. И потом я не мог даже смотреть на тебя, потому что думал, что у тебя есть все, чего нет у меня. Я завидовал тебе, потому что твой папа был с тобой, а мой – нет. Когда я пришел домой, мне было очень грустно и хотелось плакать, и я вспомнил, как папа сказал мне: Деревьям, чтобы стать сильнее, нужна вода. Людям для этих же целей нужны слезы. – Кастет робко улыбается. – Прости меня. Я хотел сказать, что плакать – это нормально. От этого только становишься сильнее. Так мой папа говорит.

Я хлюпаю носом, но улыбаюсь.

Когда мы догоняем Асебен, она смотрит вдаль на залив. Вокруг пустынно, лишь одинокая фигурка виднеется вдали.

– Кто это? – спрашивает Асебен, поднимая руку, чтобы загородить глаза от позднего солнца. – Он стоит совсем близко к краю.

Я слежу за ее взглядом.

Сложно разглядеть, кто же там стоит.

Но в глубине души я знаю, что это Билли.

Я мчусь по петляющей дороге к пристани и кричу что-то Билли. Путь не такой уж и длинный, но Билли вряд ли может меня услышать. Асебен и Кастет бегут следом за мной; мы все вопим, но ветер уносит наши голоса прочь от пристани. Билли завороженно склоняется над водой. Слишком, слишком близко. Он держит что-то в руке, но я не могу разглядеть, что же это. Губы его двигаются. Я несусь со всех ног.

Вопить: сделано.

Махать руками: сделано.

Паниковать: сделано.

Волноваться: сделано.

Пожалеть, что на мне нет трусов попрочнее: сделано.

Если еще нет закона о том, как далеко можно наклоняться у кромки залива, то надо его срочно ввести. Я в ужасе смотрю, как Билли, мелькнув пестрой одеждой, валится вперед. Раздается звук, словно в воду кинули камешек. Ветер свистит у меня в волосах, я мчусь вперед, вопя что есть силы. Но я все еще слишком далеко. Мне не схватить братишку. Асебен и Кастет бегут за мной. Они кричат, что надо позвать взрослых, что нам нельзя вести себя так глупо. Я оглядываюсь: Асебен говорит по телефону.

Это последнее, что я вижу, во всяком случае, последнее на земле.

Я прыгаю вслед за Билли. Конверт вылетает у меня из рук и приземляется на воду. Я рассекаю гладь волн со звуком пощечины.

Вот что я вам скажу: падать – это очень весело.

А вот приземляться на воду – нет.

Я камнем падаю в море и опускаюсь все глубже и глубже во тьму.

Двадцать четыре

Я чувствую себя таким маленьким.

А горе от потери Билли так велико.

Мир без моего братишки совсем помрачнел. Я вспоминаю кошмары Билли.

Похоже, я очутился в одном из них.

Двадцать пять

Я камнем погружаюсь в воду. Будто невидимый великан нашел меня и накрыл мне голову холодным и мокрым черным одеялом; сколько бы я ни пытался его сбросить, оно остается на месте. И что еще хуже, я даже не знаю, где окажусь. Но куда бы я ни отправился, мне нельзя оставлять Билли. Только не моего братика. Не этого малыша, который приехал домой, когда мама не вернулась. Только не Билли, который, когда ему было всего несколько дней от роду, вцепился мне в палец. Он до сих пор держит меня за этот палец и ждет, что я отвечу на пожатие.

Только не Билли, с которым я даже не успел попрощаться.

– Билли…

Во рту у меня полно воздушных пузырей, и голоса совсем не слышно. Я легче перышка и тяжелее кирпича. Руки и ноги у меня самопроизвольно дергаются под разными странными углами, словно я марионетка в руках кукольника. Из конверта рассыпались все журавлики; теперь они плавают вокруг меня. Когда до меня доходит, что я погружаюсь все глубже, мне становится страшно. Я словно сражаюсь с чудовищем, которого даже не вижу. Чем больше я брыкаюсь, тем меньше у меня остается сил. Чудовище такое огромное, что все мои усилия совершенно бесполезны. Оно побеждает.

Надо мной все люди заняты своими повседневными делами: кто-то идет домой с работы или возвращается из школы, кто-то ходит на выставки картин. Они не знают, что я здесь. Я хочу, чтобы они знали, что я провалился в другой мир. Но они не знают. Они не придут. Папа не придет.

Меня засасывает все глубже.

О, если бы я сидел сейчас в кресле!

Я пытаюсь закричать, и изо рта у меня вырывается сипение. В горло заливается еще больше воды. Я вслепую продвигаюсь вперед, пытаясь нащупать Билли во тьме. Я молочу руками в воде, и внезапно меня охватывает такое спокойствие, словно я сижу в школе вечером в пятницу. И потом я вижу кое-кого. Но это не Билли.

Мама.

Все это время она была здесь. Я трясу головой и говорю себе: Это просто мое воображение, этого не может быть. Но я так счастлив, что не хочу, чтобы видение исчезало. Мама улыбается сквозь воду; я вижу солнечные блики у нее на зубах. Волосы ее развеваются, как темные ленты водорослей. Я протягиваю руку, но пальцы проходят сквозь воду. Мама, ты все это время была здесь, в воде? Почему ты не сказала? Мне кажется, она вот-вот уплывет от меня, и я из последних сил пытаюсь задержать ее. Мама говорит мне, что знает о том, как я переживаю за Билли и папу. Она права. Я чувствую, что плачу, только этого не видно. Мама убеждает меня в том, что папа рано или поздно во всем разберется, а я спрашиваю ее, почему она ему не поможет.

Я не могу; он должен сам все решить.

Почему?

Он не знает, что я здесь.

А Билли знает?

Билли знает. И ты знаешь. Я повсюду вокруг тебя. Я в воздухе и в каплях дождя. Я в шорохе листвы и в плеске океана. Я во всем, что живет. Ты сам это знаешь. Ты можешь говорить со мной, когда захочешь, потому что я повсюду. Тебе не нужно со мной прощаться. И ты не прощался. Ты можешь поймать ветер в ладонь?

Я знаю, что нет.

Ты можешь удержать в руке океан?

Нет.

А воспоминания в сердце сохранить можешь?

Я знаю, что могу. Я пытаюсь улыбнуться; мама смотрит куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь – и вижу Билли. Глаза у него закрыты, бледное лицо похоже на луну. Его рука, призрачно-белая, качается на волнах совсем рядом со мной. Мне отчаянно хочется схватить эту руку, но чем больше я барахтаюсь, тем дальше мы отплываем друг от друга.

Мамочка, мне надо попрощаться. Правда, очень надо.

Зачем?

Это необходимо. Без прощания истории не заканчиваются.

А может, история и не должна заканчиваться, сынок.

Я хочу спросить у мамы, что она имеет в виду, но она уже исчезла. Я снова разворачиваюсь к Билли и вижу их вместе. Мама и Билли. Билли и мама. От ее губ к его рту порхают крошечные пузырьки жизни; его ресницы подрагивают, как крылья бабочки.

Я разрываю водную гладь, вырвавшись из глубины, как газировка из бутылки, если ее потрясти. Я ловлю ртом воздух; под мышкой у меня зажат Билли. Небо надо мной совсем посерело; я смотрю на него, а оно простирается вдаль, бесконечное, как слово «навсегда». Я слышу плач чаек. Я смотрю наверх, а они кружат над моей головой. Я думаю о том, что мог бы остаться с мамой на секунду дольше, мог бы с ней попрощаться, но я снова все испортил. ПРОЩАЛЬНЫЙ СПИСОК оказался ни на что не годен. Из глаз у меня вытекает теплая слеза и смешивается с морскими волнами. Вы бы ни за что не поняли, где заканчиваются слезы и начинается океан.

Я тяну Билли туда, где вода встречается с песком. Кастет помогает мне затащить братишку на берег. Билли похож на размокшую губку, пропитанную ледяной водой. Он обессиленно лежит на песке, и я падаю рядом. Кастет стремительно снимает пиджак и накрывает нас, чтобы согреть, но я уже знаю, что это не поможет: Билли не дышит.

Однажды, давным-давно, папа отвел нас в музей восковых фигур. Статуи казались совсем живыми, если бы только не цвет кожи. Именно так выглядит сейчас Билли. Кастет с Асебен стоят, склонившись над нами, не в силах пошевелиться. Я нагибаюсь, чтобы послушать, дышит ли Билли, но слышу только собственное дыхание. Оно просто оглушает.

Массаж сердца. Я знаю, как его делать. Но сколько бы книг я ни прочитал, сколько бы передач ни посмотрел, я просто не в силах двигаться. Марвин не написал об этом в своей Медицинской энциклопедии: страх потерять близкого человека бывает так силен, что не можешь пошевелить ни одной мышцей.

Чайки надо мной рыдают взахлеб.

Я не могу спасти Билли.

Мне страшно.

Я боюсь, что братик умрет.

Теперь я знаю, каково это – терять любимых.

Мамин голос в моей голове говорит, что она просто зашла за угол. Мне нечего бояться. Мама будто наблюдает за мной, уговаривая действовать. Не размышляя, я склоняюсь над Билли и кладу руки ему на грудь. Она такая холодная. Я убираю руки, сердце у меня мчится, как лошадь в галопе. Я снова нагибаюсь над братиком и надавливаю на грудную клетку – в точности так, как показывали по телевизору.

Живи, Билли. Живи, Билли.

Я пытаюсь снова и снова. И вдруг чувствую под руками едва заметное шевеление. Подергивание, будто прыгает золотая рыбка, оказавшаяся на суше. Билли снова дышит.

Когда я больше не боюсь, что он умрет, я перекатываю Билли на бок, чтобы он пришел в себя, и откидываюсь на бархатистый песок. Облака над моей головой похожи на капли слез.

Пальцы мои на ощупь пробираются по песку, пока не нащупывают руку Билли. Я сжимаю его ладонь.

Его рука слегка дергается в моей, но на пожатие братик не отвечает.

Асебен опускается на землю рядом с нами. Наверно, она вызвала «скорую»: я слышу вой сирен, он совсем близко. А потом я слышу голоса врачей. Нас с Билли оборачивают в фольгу; я хочу сказать, что мы похожи на замороженных индюшек, готовых отправиться в духовку, но слова застревают у меня в горле.

– Присматривайте за ними как следует, – кричит Асебен, когда нас заносят в карету «скорой помощи». – Это мой лучший друг и его брат.

Нас отвозят в эдемскую больницу; я не разрешаю докторам разлучить нас, хотя они, видимо, собирались сделать именно это. Я не оставлю Билли. Они забирают нашу мокрую одежду и одевают нас в халаты. Мы так крепко цепляемся друг за друга, что между нами не просунуть даже листок самой тонкой бумаги.

– Билли, – шепчу я, думая о том, что он говорил прошлым вечером, когда притворялся Брайаном. – Ты сделал это, потому что думал, что без тебя я смогу удержать какую-нибудь маму? Мне не нужна мама, если я потеряю тебя.

Голос у Билли звучит хрипло и резко:

– Нет, я пошел к океану ради Брайана.

– Брайана? – Я совсем запутался.

– Я принес его в школу, потому что хотел показать окрестности. А потом он исчез, но я нашел его снова на садовом участке. Когда ты не пришел к школьным воротам, я рассказывал Брайану сказку про кресло. Он захотел увидеть прекрасную русалку. – Билли слабо улыбается. – Я собирался только показать Брайану поверхность океана, но он сказал, что хорошо ныряет, и прыгнул вниз. Я потерял его и склонился над водой – вдруг найду? Но я не такой хороший ныряльщик, как Брайан.

Я прижимаю Билли к себе и говорю, мне жаль, что Брайан нырнул в океан, но пусть Билли больше не свешивается так над водой, потому что это опасно.

В дверь тихо стучат; входит доктор и говорит, что нам очень повезло. Мы оба практически не пострадали, и хорошо, что рядом оказались друзья, которые сразу вызвали «скорую».

– Это Асебен с Кастетом позвонили, – объясняю я Билли. – Мой мобильный все еще где-то в океане, а еще я уронил конверт с журавликами.

– Так как мы не нашли при вас никаких документов, не могли бы вы сказать нам телефон вашей мамы, – просит доктор, доставая блокнот и ручку. – Мы свяжемся с ней и скажем, чтобы она пришла вас забрать.

– Она умерла, – вздыхает Билли.

Доктор говорит, что очень сочувствует нам. Но вообще номер опекуна тоже сойдет. Его ноздри раздуваются, и в носу у него я вижу те самые волоски, которые не пропускают внутрь микробов.

– У нас есть папа, – отвечаю я. Голос мой натянут, как рогатка.

Я диктую номер, и доктор исчезает в коридоре. Он возвращается минут через пять. Судя по всему, папа не ответил на звонок. Наверно, все еще торчит на выставке картин Перл, сообщаю я доктору. Может, он отключил телефон.

– Я хочу к папе, – шепчет Билли.

Доктор говорит, что попросит кого-нибудь из сотрудников дозвониться нашему папе, и спрашивает, есть ли у нас другие родственники, которые могли бы забрать нас, но я говорю, что у нас никого нет, мы сами по себе. Только я произношу эти слова, как сразу понимаю, что зря это сказал. Доктор невнятно ворчит что-то и уходит.

Он возвращается через полчаса, сокрушаясь, что до папы никак не удается дозвониться по тому номеру, который я ему дал.

На этот раз, когда он уходит, я говорю Билли, что пора нам отсюда смываться. Билли, широко раскрыв доверчивые глаза, спрашивает меня зачем. Я говорю, что папа по нам скучает, и Билли, кажется, мой ответ устраивает. Однако беда в том, что на самом деле персонал больницы, похоже, что-то заподозрил: они не могут дозвониться до папы и не могут найти никого другого, кто бы нас забрал. А что, если они позвонят в социальную службу? Я однажды слышал что-то такое в новостях. Правда, в тот раз женщина сбежала и не вернулась за детьми. Социальные работники взяли на себя ответственность за детей вместо их мамы.

Доктор смотрит в стеклянное окошечко на двери, улыбается и уходит. Папа, видимо, все еще на выставке. Может, Перл убеждает его в том, что они идеальная пара. Или они обсуждают то, что я, кажется, увидел тогда в коридоре.

Я объясняю Билли, что детективному агентству «ШПИОН» предстоит еще одна секретная миссия: сбежать из больницы так, чтобы нас не заметили. Билли говорит, что он не взял с собой балаклаву, а я уверяю его, что на сей раз это неважно. Я тоже овечью шапку не прихватил.

Выглянув в окошко, я вижу в дальнем углу коридора медсестру. Она что-то пишет и смотрит в компьютер. В нашу комнату она пока не заходила, а значит, вряд ли узнает нас, если мы сбежим и поедем домой сами по себе. Даже если папа еще не вернулся, я могу присмотреть за Билли, пока его нет. Я ведь заботился о Билли, когда папа болел. Смогу и сейчас.

Я все исправлю.

Я не спеша натягиваю на Билли мокрые ботинки, оборачиваю его плотным одеялом поверх больничного халата, а потом сам надеваю сырую одежду. В ней так холодно, что у меня клацают зубы. Я говорю Билли, чтобы он приготовился бежать. Сначала я выйду из палаты и проверю, все ли спокойно. Билли кивает, сжав челюсти. Он обещает мне, что будет лучшим суперагентом из всех, кого я знаю. Так как я не знаю ни одного суперагента, планка не так уж высока.

Снаружи нет никаких признаков доктора, поэтому я хватаю Билли за руку и тащу его – в ботинках у него хлюпает – по коридору. Мы сворачиваем. На каждой двери есть таблички: кардиология, онкология, гастроэнтерология, гематология, неврология… но надписи «выход» я не вижу. Я заплутал в больничном лабиринте, волоча за собой маленького мальчика, который выглядит испуганным, но решительным (он как-никак участвует в секретной миссии!). Несколько раз люди оборачиваются нам вслед, но я делаю лицо кирпичом. Если держать голову повыше и смотреть взрослым прямо в глаза, то они отводят взгляд первыми. Мы несемся по коридорам, и я злобно таращусь на всех встречных. Но вот мы добегаем до следующего поворота. В конце прохода стоит наш доктор. Он разговаривает с полицейским.

Мы попали в переделку. Секретная миссия закончится, не начавшись. Если я что-нибудь срочно не придумаю, нас заберут в полицию.

И я срочно придумываю…

Для начала я как можно плотнее натягиваю одеяло нам на лица и бормочу Билли, что это наша новая балаклава. А потом я открываю первую попавшуюся дверь; она ведет в чулан. Пока горизонт не расчистится, это будет новым логовом агентов из «ШПИОНа». На логово это похоже мало, и Билли тоже так считает. Тут все заставлено швабрами, щетками, ведрами и антисептиком с хвойным запахом. Мы садимся на пол, и я говорю Билли, что нам нужно немножко посидеть в тишине. А потом доктор уйдет, и мы сможем устроить настоящий побег и вернуться домой. Но у Билли на этот счет есть свои мысли. Он хочет узнать, почему нельзя пойти домой прямо сейчас. Я пытаюсь объяснить братишке, что нельзя называться суперагентом и не знать правил конспирации. Из одеяла мягко пикирует бумажный журавлик.

Мы с Билли смотрим на него.

Мы смотрим друг на друга.

– Может, он прилип ко мне, когда я прыгнул в воду. Я ведь уронил конверт с журавликами в океан; наверно, этот зацепился за мою одежду.

Только одежда у меня насквозь промокла, а птичка совершенно сухая.

Билли говорит, что он подержит журавлика, пока я буду рассказывать ему, что случилось с прекрасной русалкой. Я ведь не закончил сказку. Делать в чулане больше нечего, поэтому я плотнее заворачиваю Билли в одеяло и обещаю, что сейчас расскажу ему, чем все закончилось.

– Закрой глаза. Вот что на самом деле произошло с двумя мальчиками. Вот как они преодолели шторм и совершили самое длинное путешествие в своей жизни. – Я делаю глубокий вдох. – Прекрасная русалка сказала, что брать ям пришла пора возвращаться туда, откуда они пришли. Буря улеглась, и море успокоилось. Ей понравилось плавать с ними, она рисовала им картинки, пела им песни, показала им кораллы и рыб, сверкающих ярче, чем звезды в небе. Но теперь, сказала она, настало время им уйти. Один мальчик спросил русалку, как же они смогут попрощаться с ней, ведь они так сильно ее любят. Она сказала: «Я нарисовала свои прощания, я посадила их в землю, я прошептала их звездам, я выложила их сверкающими рыбами». Один из братьев сказал, что не знал, что это были прощания. Поэтому это все не считается. Русалка возразила, что каждый раз, как она делала что-то с ними вместе, они думали о ней и улыбались, поэтому еще как считается. Каждая улыбка, каждое воспоминание – все это останется с ними. Но одному из мальчиков этого было мало.

– Почему? – спрашивает Билли, дрожа всем своим крошечным телом.

Я прижимаюсь к нему потеснее:

– Он думал, что прощания важнее всего того времени, что они провели вместе. Он думал, что сказать «прощай» значит закончить все правильно. Прекрасная русалка покачала головой. «Прощание не сделает тебя счастливым, – прошептала она. – Но ты будешь счастлив, если запомнишь все то, что мы сделали вместе, и сохранишь меня в своем сердце. Ничего не заканчивается». – Слезы щиплют мне глаза. – Она была права. Когда мальчик понял, что она сказала, слова затанцевали у него в сердце. Мальчики взялись за руки, и их отнесло на поверхность. Кресло дожидалось их на волнах, и братья взобрались на него, думая о прекрасной русалке, с которой так хорошо провели время. Буря закончилась, и другие путники наконец заметили их и стали им махать: мальчики больше не были невидимы. Все удачно добрались до берега и счастливо зажили на новой земле. Но двое мальчиков не забыли о прекрасной русалке. И она никогда не забывала о них.

– Жаль, что я не увидел прекрасную русалку, когда упал в воду. – Билли еле слышно вздыхает.

– Мне кажется, она тебя видела, – улыбаюсь я.

– А как ее звали? Ты этого не сказал.

– Ребека.

– Но это же мамочкино имя.

– Я знаю.