Читать книгу "Мальчик, который переплыл океан в кресле"

Пятнадцать

С тех пор как папа на прошлой неделе упомянул о празднике, все остальные темы для разговоров для него исчезли. Он все повторяет: надо бы купить миллион пирогов со свининой для всех гостей (я выяснил, что всего гостей будет одиннадцать, и поэтому, по моим подсчетам, 999 989 пирогов окажутся лишними). Он накупил пестрых лент и воздушных шаров. Мы уже надули эти шары, и мне кажется, что их сделали из носорожьих шкур, так сложно было их надувать. Надо радоваться, что я вообще остался жив и у меня не лопнули легкие. Сейчас эти самые шарики парят над полом, похожие на масляные пузыри. Одиннадцать пирогов со свининой лежат на бумажной тарелке на кухне бок о бок с булками, чипсами, бутербродами и кишами.

Осталось только дождаться гостей.

– Все будет великолепно, – говорит Билли. Он вытянул руки, запрокинул голову и кружится на месте, пока не падает на пол.

Я не отвечаю. Честно говоря, я не уверен, что все будет великолепно. Особенно после того, как услышал разговор папы с Перл около недели назад. Но мне не хочется прокалывать мыльный пузырь Билли. (Хотя знаете, вчера вечером я случайно раздавил шарик, который папа купил Билли в тот раз, когда мы ездили в торговый центр. Ну а кто оставит полусдувшегося коня пастись на полу в темноте? Я посреди ночи пошел в туалет, и, когда за дверью что-то проскользнуло, я решил, что это призрак. И только когда я вцепился ему в загривок ногтями, я понял, что это такое на самом деле. Когда я рассказал папе утром, что случилось, он рассмеялся и сказал, что я коня на скаку остановил.)

– А знаешь, почему все будет великолепно? – радостно улыбается Билли.

Нет, я не знаю, но что-то подсказывает мне, что Билли сам мне расскажет.

Я молчу, и он продолжает:

– Потому что я пригласил Перл.

Господи Иисусе! Если бы я был склонен к обморокам, то уже валялся бы на полу. Я заикаюсь:

– Т… т… ты ведь шутишь, да?

– Ты ошибаешься.

Мне нужно время, чтобы как следует обдумать новость. Под временем я подразумеваю тысячелетие.

Потом Билли поправляет себя и говорит, что на самом деле не приглашал Перл. И не успеваю я расслабиться, как он добавляет:

– Я не приглашал. Это все Брайан.

Ох, ради всего святого! Он рассказывает, как на прошлой неделе Брайан подговорил его взять мой телефон, пока я был в туалете, и оставил сообщение, где просил Перл прийти на праздник.

– Брайан НЕ УМЕЕТ ГОВОРИТЬ, – рявкаю я.

– Он предупреждал, что ты это скажешь.

Ох, не могу больше говорить с Билли. Мне надо уйти и побиться головой о стену, что очень неприятно. Приходится остановиться, потому что мне нельзя разбрасываться клетками мозга: я ведь единственный в семье, у кого они вообще есть.

Мимо меня проплывает папа. Потом он начинает плясать так, будто на него никто не смотрит; по-моему, это плохая идея. Люди должны танцевать так, будто их видят другие. Так они смогут меньше позориться. Прямо сейчас папа вальсирует, как новорожденный слоненок. Он случайно сорвал головой несколько пестрых лент, и теперь они покоятся на его голове как треугольный парик. В руке у папы банка пива, и, когда рука дрожит, на ковер проливается жидкость цвета мочи. Когда папа это замечает, он беззвучно говорит «упс» и развозит лужицу пальцем ноги. Потом он несется на кухню и, пользуясь рукавом джемпера как прихваткой, вытаскивает из духовки противень с дымящимися сосисками.

Я, признаться, не Эйнштейн (хотя в нашей семье я к нему ближе всех), но мне кажется, что джемпер – плохая замена прихватке. Моя теория подтверждается, когда папа швыряет противень на стол и снова танцует, на сей раз скорее от боли, чем от радости.

– Я думаю, ты ведешь себя очень глупо, папочка, – провозглашает Билли.

– Так и есть. Но ничего страшного. Зачем переживать о нескольких крошечных ожогах, когда нас ждет целая уйма веселья?

– Папа перестанет быть таким растяпой, когда придет Перл, – шепчет Билли, когда мы идем обратно в гостиную с тарелкой креветочных чипсов. – Когда придет Перл, все опять будет хорошо, наше детективное агентство ждет успех, и все это из-за Брайана.

Я наклоняюсь и шепчу Билли в ухо:

– Ты особо не надейся на то, что Перл придет. Я не хочу, чтобы ты разочаровался.

Я вспоминаю телефонный разговор папы с Перл. Ему вряд ли захочется ее видеть, и особенно так внезапно.

Но Билли уже настолько высоко витает в облаках, что вот-вот доберется по стремянке до рая. А еще я, похоже, разозлил его тем, что предположил, будто Перл может не прийти. Братишка толкает меня и говорит, что ни один агент никогда бы такого не сказал. Он хватает тарелку с чипсами, подвигает стул и садится так, чтобы ему было хорошо видно входную дверь.

– Перл придет, – еле слышно говорит он.

В этот самый момент в дверь стучат. Билли смотрит на меня, а я – на него. Папа кричит, что откроет, а я кричу в ответ, что это я открою. Ему надо заняться своими ожогами, пока они не воспалились и не превратились в большие мешки зеленого гноя, что может привести к импетиго, а ведь это очень опасно и требует лечения антибиотиками. И даже антибиотики не всегда помогают. Папа не отвечает, но я слышу, как он гремит дверцами шкафчика и бормочет что-то про антибактериальный спрей. Я бегу к двери, и Билли следует за мной.

Долю секунды спустя я распахиваю дверь настежь.

Это Кошка. Она широко улыбается и держит в руках поднос со странными кругляшами из теста.

– Волованов хотите? – спрашивает она.

Билли отвечает, что умеет говорить только на одном языке.

– На английском, что ли? – улыбается Кошка, проходя в прихожую.

– Нет. На улиточьем.

Кошка чуть не помирает со смеху:

– Ох, Билли, ты просто неподражаем.

Тут она не ошиблась.

Сегодня Кошка выглядит не так, как обычно. Она вся такая элегантная! На ней платье в оборку, усыпанное маленькими божьими коровками. Билли от них просто в восторге. Вокруг шеи Кошка повязала тонкую атласную ленту и завязала ее изящным бантом сбоку. Волосы у нее все красные и блестящие, как капот свежевымытой машины, а на глазах нарисованы странные черные линии, совсем тонкие, так она совсем похожа на Женщину-Кошку.

Папа, шатаясь, подходит к ней и говорит, что она – отрада для измученных глаз. От него разит антисептиком, но все притворяются, что не замечают этого. Папа смотрит на поднос у Кошки в руках и сообщает, что очень любит волованы, а потом уводит ее на кухню. Его ягодицы отплясывают сальсу на ходу.

Папа подпер дверь подъезда пластмассовым окунем из фургона: теперь все смогут входить к нам, не звоня в звонок. В дверь квартиры несколько раз стучат…

Появляются гости, и если бы я стал записывать всех присутствующих, то это заняло бы у меня секунд тридцать.

Вот папа, который настаивает, чтобы мы станцевали хоки-коки. Когда ему надо было поднять левую ногу, он перепутал и вскинул правую, пнул Кошку в голень и чуть не выбил тарелку у нее из рук.

Вот Кошка. Она хромает и спрашивает, где можно найти лед. Для напитка? – спрашивает папа. Нет, видимо, для голени.

Вот трое разносчиков рыбы. Давайте назовем их Камбала, Скат и Палтус. Появляются четвертый и пятый; очевидно, четвертый от себя в восторге. Он ужасно громко разговаривает. Пусть он будет Бриль. Пятый выглядит подозрительно, у него сомнительная стрижка. Малоглазый Скат. Впрочем, я долго колебался между этим вариантом и толстогубой кефалью.

Вот две женщины из ресторана, куда папа доставляет рыбу. Они стоят в углу и обсуждают мышей. Или мышцы. Я не расслышал.

Вот Билли. Он вернулся на свое место и наблюдает за входной дверью.

– Перл придет, – повторяет он снова и снова.

И вот я. Я повторяю, что, может, Перл и не придет.

– Она придет. Я сказал ей, что папа выиграл в лотерею, – смеется братишка.

Я говорю Билли, что ни в какую лотерею мы не выигрывали. Да что там, я даже не говорю, я визжу, что мы не выигрывали.

– Зачем ты вообще оставил Перл такое сообщение?

Теперь я так зол, что пробил бы дыру в дыроколе.

– Ты совсем свихнулся, Билли Рэмзи? Треклятая лотерея! Это уж слишком. То есть мы теперь миллионеры, которые почему-то живут в убогой двухкомнатной квартирке? Да, потому что миллионеры так обычно и поступают. А еще они ездят на старом фургоне с пластмассовой рыбиной на крыше. Зачем им всякие там «ламборгини»! Мы едим у мистера Вонга, или у Хихикающей Каракатицы, или в фургоне с бургерами и толкаемся в очереди с другими миллионерами за луковыми кольцами.

– Папочка выиграл десять фунтов, – нахмуренно сообщает Билли, замолкает, а потом добавляет: – В лотерею.

Господи Иисусе! До меня наконец доходит.

– Ох! – Я мгновенно успокаиваюсь. – Да, вспоминаю, было такое. Но это было сто лет назад. Всего десять фунтов. И он сразу же потратил их на еду.

– А, точно, – отвечает Билли. – Я забыл сказать об этом Перл. Но креветочный тост мне понравился.

Билли добавляет, что мы же можем выиграть опять. Это считается? Нет, не считается. Я бросаю взгляд на папу. В руках он должен держать чек на сумму с кучей нулей, если послушать Билли. Но он вместо этого бодает воздушные шары и танцует «капкан», что является его собственной версией канкана.

Я слышу, как в очередной раз открывается дверь, и бегу по коридору. Билли припустил за мной.

Я открываю дверь; у Билли отпадает челюсть, и он кричит:

– Перл, я знал, что ты придешь!

– Подумала, дай загляну. А у вас тут праздник! – Перл улыбается и протягивает мне бутылку вина. – Как похоже на вашего папу – устроить вечеринку во вторник. Он всегда был сумасшедшим. Думаю, это в честь вашего выигрыша в лотерею?

Она играет большим кольцом на мизинце. Кольцо выглядит как ложка желе янтарного цвета.

– Ах да, – отвечает Билли. Он подбегает к Перл и цепляется за нее, как паукообразная обезьянка. – Я немножко запутался. Мы выиграли…

– Десять фунтов, ни больше ни меньше, – заканчиваю я фразу за Билли. – Но ты здесь, поэтому это неважно.

Я раскрываю Перл объятия. Я так взволнован. Она теплая на ощупь и пахнет кокосами и летним солнцем. Я вспоминаю, каково было раньше, когда она жила с нами. Она разрешала нам брать ее тюбики с особой краской, которую Билли называл «дурашь», она забирала нас из школы и отводила в кондитерскую по пятницам. Когда мы болели, она давала нам белый сироп и подтыкала одеяло. Она приходила на рождественские представления в школе, даже в тот раз, когда Билли играл трактирщика и сказал Иосифу с Марией, что в трактире есть свободные комнаты.

Но Перл уклоняется от моих объятий:

– Я не знала, куда вы сбежали, пока Билли не позвонил мне на прошлой неделе и не сказал, что у вас будет вечеринка над «Стрижками и ежиками». Я записала адрес и приехала сюда сразу после урока живописи в Тауэр-Пойнт.

Я, сбиваясь, пытаюсь рассказать Перл, что мы отправляли ей сообщения, а она не отвечала. Перл выглядит слегка удивленной; она говорит, что не получала никаких сообщений, но я не верю: уголок губ у нее подергивается. Билли так взбудоражен, будто выпил сразу десять стаканов лимонада. Он хочет показать Перл ручную улитку, которая помогла ему связаться с ней, но Перл отвечает, что не желает видеть никаких улиток, ну разве что их подают на тарелке в масляно-пряном соусе.

– А! – говорит Билли, а потом улыбается: он понял, что это, наверно, шутка. Но я смотрю в лицо Перл. Похоже, она серьезно. – Я знал, что ты нас не оставишь.

Билли прыгает с ноги на ногу, и в глазах у него скачут искорки счастья. Я разделяю его восторг. Однако Перл внезапно морщится.

Голос у нее сухой, как шлепанцы в песках Сахары.

– Я вас не оставляла. Это вы уехали, помнишь? Ладно, где ваш отец?

Из гостиной раздается громкое уханье. Это наш папа. Я бы узнал это уханье где угодно. Перл проходит прямо в комнату. Папа с Кошкой рука об руку пытаются пролезть под шваброй. Я даже не знал, что у нас есть швабра, мы ей никогда не пользовались. Папа с Кошкой валятся на пол, покрытые красной пеной Кошкиного платья. Они хрюкают от смеха.

Кто-то переключает песню, и внезапно папа – его руки и ноги переплелись с Кошкиными, будто они вместе составляют одного осьминога, – поднимает взгляд.

Над ним, скрестив руки, стоит Перл. Рот его открывается так широко, что туда можно засунуть самый большой леденец в мире. И еще останется место для арбуза.

Шестнадцать

Я ни разу не видел, чтобы папа двигался так быстро, ну разве что если ему нужно схватить пульт, прежде чем мы переключим канал на мультики. Он за секунду поднимается на ноги и говорит, что вечеринка окончена: рано утром у него запланирована встреча. Раздаются стоны и ворчание, но потом папа добавляет, что каждый может взять домой по бутылке вина. Стесняться нечего. Никто и не стесняется. По нашей кухне словно промчалась туча саранчи. Кто-то даже выдернул у меня из руки бутылку, которую принесла Перл. Возможно, это Малоглазый Скат. Вид у него очень уж подозрительный.

Через пять минут остаются только четверо: папа, Перл и мы с Билли. Билли болтает ногами и задевает диван, однако папа не говорит ни слова. Плечи его поникли, и он сжал пальцы. Перл говорит Билли, как она любит папу. Она была очень расстроена, когда однажды ночью все просто исчезли, не оставив ни адреса, ни телефона.

– Я вышла подышать свежим воздухом, а когда вернулась, вас уже не было. Вещи тоже исчезли. Ни слуху ни духу. В итоге мне самой тоже пришлось переехать. – У Перл кривится рот.

– Приходи жить с нами! – Билли умоляюще складывает ладони.

– Это ваш папа должен решать, – улыбается Перл, оглядывая комнату. Ей явно не нравится то, что она видит. – Но нам придется избавиться от этих подушек. И от искусственных лилий меня мутит.

Я сглатываю и думаю: Только не лилии, они должны остаться.

– Ваш папа просто не способен смириться с мыслью, что над отношениями надо работать. Что это обоюдный процесс. Я сказала ему это, когда мы разговаривали недавно.

Странно. Перл говорит о папе так, словно он человек-невидимка. Но я же его вижу, и я вижу, что он похож на сдувшийся шарик. Он сбит с толку и разломан на куски, как печенье, продающееся со скидкой.

– Ты знаешь, почему мы уехали, Перл, – шепчет он, проводя рукой по голове. – Давай хотя бы не при них. – Он кивает на нас с Билли и снова гладит себя по макушке. Нет, волосы все еще не появились. – Они и так уже нахлебались. Не надо еще и этого. Ты знаешь, что случилось. Ты все знаешь.

Я снова сглатываю, на сей раз сильнее.

– Это все ты виноват, – шипит Перл, наклоняясь ближе к папе и качая пальцем у него перед носом. Ноготь на пальце ярко-алый. Мне не нравится цвет. – Ты разрушил счастливую семью. Ты всегда был сумасшедшим, Стивен Рэмзи. Не знаю, как твоя жена тебя терпела.

Мое сердце напоминает шагающую пружину, которая переступает вниз по ступенькам. Маме не приходилось «терпеть» папу. Почему Перл так говорит? Мама любила папу, и мне наплевать, кто там что говорит.

Папа соглашается, что он иногда тупит. Он кивает, как игрушечные собачки, которых иногда видишь в машинах у стариков. Я хочу сказать, что папа не тупой. Слова крутятся у меня в голове, как тефтели на тарелке, но на язык так и не попадают. Папа извиняется и извиняется перед Перл.

Я слышу только, что он просит прощение, и мне кажется, что это он один во всем виноват. Поэтому я и говорю то, что говорю:

– Это из-за шоколадного фондю, да?

Папины брови напоминают вопросительные знаки.

– Ты вообще о чем?

– Камий, – фыркаю я. В животе у меня все горит, и я продолжаю: – Эта фондюшная леди, с которой я тебя видел в день экскурсии. Та самая, которая писала тебе сообщения.

Похоже, начался фондю-армагеддон. Перл визгливым голосом задает вопрос, который я задавал себе столько раз:

– Кто такая Камий?

Папа попал в такой шторм, что никакой ураган с этим не сравнится.

– Хм, ну, это…

На него злобно уставились три пары зрачков.

– Это не то, что вы думаете.

За Перл говорить не буду, но сам я думаю о любовном десятиугольнике. Судя по тому, как Перл прищурилась, она тоже ни о чем хорошем не думает. Мне странно, что она вообще еще что-то видит. И, сказать по правде, я рад, что сказал то, что сказал. Теперь все вышло на поверхность, и папе придется что-то ответить.

– Камий – это… ну…

В конце концов папа бормочет, что они познакомились на работе.

– Пфффф, – шипит Перл. Щеки ее ярко порозовели. – Это с Камий ты только что веселился на полу?

– Нет, это Кошка, – объясняет Билли.

– Ах, то есть их двое? Камий и Кошка?

– А еще дама в шарфе в горошек, Орла и Кимберли, – добавляю я.

У папы глаза чуть не вываливаются из орбит. Он шипит, что я читаю его переписку. Я объясняю, что телефон забибикал, когда мы ходили в парк, и я случайно увидел сообщение и не смог не прочитать. Он должен радоваться, что я получил такое хорошее образование.

– Перл, – умоляюще обращается папа. – Это правда не то, что ты думаешь. Я не знаю этих женщин, а Кошка – ее, кстати, зовут Кэт – это владелица салона красоты на первом этаже.

– Ага, и, видимо, у нее ты стрижешься. – Она оглядывает его лысую голову и рычит. – Ты изменился, Стивен Рэмзи.

Билли колотит пятками по дивану. Тук-тук-тук. А я смотрю на искусственные лилии в вазе и думаю: представь мирный семейный ужин, а теперь сотри его из воображения и представь нас. Мы сидим в ряд, как печальные утки в парке развлечений, и ждем, когда нас собьют мячом.

Тук-тук-тук.

– Я думаю, ты сам не понимаешь, что наделал… – Голос Перл жужжит в комнате, как надоедливый дроид.

Тук-тук-тук.

Папа убитым голосом просит меня подготовить Билли ко сну и просит нас обоих не выходить из своей комнаты. Ему нужно поговорить с Перл наедине, без маленьких ушек. Я тихо закрываю за собой дверь и переодеваю Билли в пижаму. Билли говорит, что все устроилось именно так, как планировал Брайан. И как раз тогда начинается настоящая ссора. Поначалу голоса папы и Перл звучат тихо. Билли склоняет голову набок, пытаясь расслышать, о чем они говорят. Через несколько секунд Перл повышает голос. Лопаются воздушные шары, а я говорю себе, что праздники не должны так заканчиваться. Папа пытается успокоить Перл, но у него не получается: она кричит что-то про Камий и про то, как она ненавидит фондю.

Единственным безопасным местом остается кресло. Мы с Билли сворачиваемся в нем клубочком, и я натягиваю нам на головы одеяло, чтобы заглушить все эти крики. Мой способ не срабатывает. Даже наше безопасное место больше не безопасно. Перл кричит о том, что все ее обо всем предупреждали.

– Да, все говорили, чтобы я не влюблялась в мужика с прицепом, но я-то думала, что мне лучше знать.

Билли неуклюже съеживается и шепчет:

– Бекет, мне это не нравится. Перл очень зла на папочку. Я зря пригласил ее на праздник?

Я говорю братишке, что нет, конечно же не зря.

Теперь Перл кричит что-то про свободных игроков. Билли говорит, что она, наверно, больше не злится на папу. Играть же весело. Ему бы тоже хотелось быть свободным игроком. Но Перл вопит, что мужчины, которые строят из себя таких, трусливые негодяи. Билли сразу осунулся; он говорит, что передумал и больше не хочет играть. Я не слышу, что говорит в ответ папа. Он ведет себя очень тихо. Послышался какой-то глухой шум, похожий на бульканье чайника. Перл ни с того ни с сего орет, что сейчас не время пить чай. Я слышу, как хлопает и опять открывается дверь.

– Расскажи мне сказку, – шепчет Билли. – Я не хочу слушать, как они кричат.

Он затыкает пальцами уши.

Дрожащим голосом я начинаю:

– Мальчики долго оставались под водой с прекрасной русалкой. Они любили ее всем сердцем, и она тоже любила их. Они забыли о других людях, о тех, кто еще боролся с бурей на поверхности. Они забыли о земле, до которой надо было добраться. И они забыли, что были раньше невидимы, потому что русалка видела их, а они – ее. Она пела им песни и рассказывала истории про своих предков. О том, как они странствовали сквозь бури. Но однажды, когда братья уже почти забыли о своей прежней жизни, русалка сказала им, что шторм закончился и они должны вернуться. Но мальчики не хотели ее слушать.

В дверь тихо стучат, и мы откидываем одеяло. Папа просовывает голову и просит прощения за крик. Теперь все закончилось, и нам не о чем волноваться. Это было просто досадное недоразумение, и теперь все позади. Билли словно побывал в аэродинамической трубе: волосы у него торчат под самыми разными углами.

Папа вздыхает и говорит:

– Вы не против, если я пойду прогуляться с Перл? Ей нужно подышать свежим воздухом.

– Здесь тоже есть воздух, папочка, – шепчет Билли и глубоко вдыхает, чтобы подтвердить свои слова.

– Я знаю, сынок. – Папа проходит в комнату и велит нам перебираться из кресла в кровати. – Но Перл правда надо пройтись недолго. Я бы не спрашивал, но я выйду буквально на несколько минут и как раз успею поцеловать вас перед сном, когда вернусь.

Я не успеваю остановить папу, и он возвращается к двери. Он посылает нам оттуда воздушный поцелуй. Дверь за ним закрывается.

– Ох, – вздыхает Билли и закашливается. – Как быстро.

Входная дверь тихо закрывается. Когда это происходит, квартира как-то меняется… становится страшновато. Я целую вечность жду, пока папа вернется. Даже поднимаюсь с кровати через четверть часа под предлогом того, что хочу выпить воды. На самом деле мне надо проверить, не прокрался ли папа обратно, ведь мы могли его не услышать. В гостиной пол усыпан чипсами; по столам разбросаны упаковки из-под волованов. Все внутренности упаковок вылизаны изнутри. Папа не вернулся.

Я возвращаюсь в комнату. Билли садится на своей кровати и спрашивает, почему папочка не поцеловал его перед сном.

– Ладно, сдаюсь. Я сам тебя поцелую. – Я поднимаю руки вверх и шлепаю по направлению к его кровати.

– Нет, спасибо, – отвечает Билли. – Я лучше поцелую Брайана.

Это он и делает.

Сначала мне кажется, что я сплю. Но затем острый локоть вонзается мне прямо в поясничный отдел позвоночника внизу спины (страница 72 Медицинской энциклопедии Марвела). Я резко просыпаюсь и сажусь на кровати. Лунный свет пробивается в щель между занавесками. Теперь я вижу, что меня разбудил Билли; он почему-то не лежит в кровати, как ему полагается.

– У меня животик болит, – стонет он.

Я смотрю на телефон и вижу, что опять стоит несусветная рань.

– Пойду позову папу, – бормочу я, откидывая покрывало и протирая глаза.

– У тебя не получится, – хнычет Билли, плюхаясь на угол моей кровати. – Папа от нас ушел.