Читать книгу "Помоги мне исполнить мечты"

Двадцать семь

Мне нужна тишина. Я хочу полнейшую тишину. Как же невыносимо слушать, как кто-то внизу так сильно топает ногами. Я сворачиваюсь клубочком на кровати и надавливаю пальцами на виски. Когда так делаешь, то боль проходит – всего на пару секунд, правда, но это что-то.

Сколько времени прошло с того момента, как я тут разлеглась? Не знаю. Час? Два? Сутки? А может быть, даже и десяти минут не прошло? Зарываюсь лицом в одеяло. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекрати меня мучить, боль. Но она меня не слушает, а лишь с каждым мгновением усиливается – кажется, что моя голова вот-вот взорвется. Руки сразу же заледенели.

Я поворачиваюсь на другой бок, чтобы лечь поудобнее – вдруг голова перестанет болеть? Но это не помогает. Как только я делаю малейшее резкое движение, пронзительная боль поражает меня. Я всхлипываю. Это не выносимо… Пожалуйста, пожалуйста… И снова всхлипываю. Начинаю плакать, сама того не осознавая. Почему не может быть легче? Почему это должно быть так больно?

Аккуратно, не поворачивая голову, стараясь вообще не делать даже малейших движений ею, я начинаю шнырять рукой по прикроватной тумбочке. Где-то здесь должны быть таблетки… Открываю первый ящичек, который высовывается со скрипом, – я морщусь от такого громкого звука – и стараюсь нащупать пузырьки. Вот он! Но открыв пузырек, я прихожу в еще большее отчаяние: он пуст. Иного выхода нет…

– Мама! – кричу я, и из глаз прыснули слезы.

Я кривлюсь и хватаюсь руками за волосы. Больно! Но на самом деле, я не кричала. Мне так показалось. Сейчас любой звук у меня в голове усиливается во много раз.

– Мама… – шепчу я, а мне вновь кажется, что из меня вырывается ужасный утробный крик.

Это невозможно. Мне нужны таблетки, иначе эту боль не остановить. Уж лучше бы умерла сразу, чем терпела такие пытки! Держась за голову, я медленно встаю с кровати. Та скрипит, и я что-то мычу себе под нос. Мелкими шажками я приближаюсь к двери, хватаясь за все возможные вещи, держась за них, чтобы не упасть. У меня совсем нет сил, словно эта головная боль высасывает из меня жизненную энергию. Толкаю дверь, но она заперта, нужно повернуть ручку. Опершись головой о дверь, я стараюсь собрать все силы, чтобы правильно отпереть дверь, а то она может заблокироваться, и я уже совсем не выйду отсюда. Руки, потные, соскальзывают с гладкой поверхности. Один поворот по часовой стрелке, второй… Щелк. И кто-то протыкает мою голову насквозь, я тихо взвизгиваю и успокаиваюсь. Толкаю дверь и выхожу из комнаты. Но впереди еще более страшная вещь – лестница. Стоя у самого края, держась за перила, я произношу:

– Мама… – мой голос похож на шепот. Половицы скрипят, я жмурюсь, но продолжаю идти. – Мама!

Одна ступенька. Вторая. Я шагаю так медленно, словно стараюсь научиться ходить, как в младенчестве.

– Мама, – вновь проговариваю.

– Эмили? – я слышу её голос с кухни. Она меня услышала наконец-то. Но меня пронзает боль – слишком громко. Сразу море звуков накатывает на меня: голос, скрип половицы, сильный ветер за окном, чьи-то шаги.

– Мама… – Я становлюсь на следующую ступеньку, но нога подгибается. Я не выдерживаю. Чувствую, как дерево больно вонзается мне в спину и руки, голова кружится еще больше. Звук – он настолько громкий, что я не могу ничего слышать. Уйдите, оставьте меня умирать! Споткнувшись, я скатываюсь кубарем по лестнице и падаю лицом на пол.

Слышу, как мама подорвалась с места и очень быстро – вероятно, бежит – приближается ко мне. Шум. Моё лицо все зареванное, я не могу сдержать поток соленой боли.

– Эмили! – Я слышу в её голос страх. Она подбегает и трясет меня за плечи, а я хватаюсь за голову, ничего не говорю, но, думаю, мама все понимает.

Мама помогла мне подняться и усадила возле лестницы. Что-то внутри разрасталось и приносило мне неимоверную боль.

– Сейчас, сейчас… – шептала мама, убирая с моего лица налипшие волосы. – Они уже едут.

Затем она принесла мне стакан воды и горстку таблеток, но мне ничуть не стало легче. Когда за окном послышался звук сирены, я еще больше расплакалась и, кажется, потеряла сознание, потому что кроме носилок я больше ничего не помню.

Две недели. Целых две недели я пролежала в больнице – пол февраля. И самое странное – никто меня не посетил, кроме родных: ни Майки, ни Лондон, ни Ив. Неужели я ошиблась в этих людях? Нет. Быть такого не может. Значит, у них есть причины.

– Ну как, тебе лучше? – спрашивает папа, который сидит рядом. Я киваю. Голова не болит, что еще можно просить?

По коридору бегают дети… Какой ужас! Кто бы мог подумать, что в онкологическом отделении в нашем городе может быть так много детей. Доктор задерживался.

– Привет, – говорит подбежавшая ко мне девочка. У неё большие-большие серо-зеленые глаза. – Ты тоже болеешь? – спрашивает она.

– Да. А ты? – Девочка кивает. – Серьезно?

– Доктор сказал, что у меня девяносто процентов на то, что я поправлюсь. – Она улыбнулась. Её золотые растрепанные волосы шевельнулись.

– А вот у меня нет шансов. – Почему-то я делюсь с этой маленькой девочкой всем. Почему? Не знаю. – Сколько тебе лет?

– Мне восемь. А тебе?

– Семнадцать.

– Ого! – восклицает она. Затем подбегает к своим друзьям, берет у них из рук фломастеры и бежит ко мне. Хоть мне и безумно жаль этих детей, я рада, что они могут радоваться. Им можно рисовать на стенах специальными фломастерами, которые после смываются; у них есть специальные наклейки на стены в палату; а еще им дают бусы – чем бусы длиннее, тем больше шансы на поправку. У этой девочки бусы довольно длинные. – Ты похожа на принцессу из мультика, – произнесла она. – Можно я нарисую что-нибудь? – Девочка уже приготовила фломастеры.

– Можно, – я кисло ей улыбнулась.

Девочка нарисовала на моей щеке снежинку, немного корявенькую, но она очень мне понравилась. А на другой щеке нарисовала солнце. Также она успела осмотреть мои украшения, музыкальный медальон ей безумно понравился, и потому к солнцу дорисовала еще и луну.

– Поправляйся, – на прощание сказала девочка и убежала.

Еще минут через десять пришел доктор. Он извинился за то, что задержался; сегодня он дежурный доктор, нужно было сделать обход. Я, мама и папа сели на стулья возле стола. Доктор Фитч разложил бумаги перед собой, стал смотреть их, перебирать. Не нужно было слов, чтобы понять этот жест, он тянул время, хотел собраться с мыслями. Затем он положил руки на стол, глубоко вздохнул; снял свои очки и стал протирать тряпочкой, которая лежала рядом, вновь одел их и пристально посмотрел на нас.

– В общем, как я и говорил раньше, опухоль будет прогрессировать. Звездчатые клетки глиобластомы перешли на ствол мозга, – проговорил он и выдохнул.

– Что это значит? – спросил папа.

– Помимо нарастающей головной боли будут частые головокружения, тошнота. Через некоторое время будет наблюдаться нарушение координации. Возможны нарушения слухового и зрительного центра. Но самое главное – это то, из-за чего ты, Эмили, вновь пролежала здесь так долго. Голова. Из-за увеличения размеров опухоли, боль будет просто невыносимой, и с каждым разом она будет все сильнее, словно кто-то будет бить в бубен у тебя в разуме. – Он вновь поправил очки.

Что ж, я ничего другого и не ожидала. Даже думала, что будет намного хуже. Но меня волновал другой вопрос.

– Сколько еще? – твердо спросила я.

Маму передернуло от моего вопроса. Она в первый раз со мной в больнице. В прошлые разы со мной была Кристи и один раз – папа. Она должна знать, какова реальность, даже несмотря на её ужасную боязнь больниц. Ничего не мешало ей сидеть с отцом, когда тот был болен, теперь пришла моя очередь.

– Не думаю, что стоит говорить об этом, – ответил доктор Фитч.

– Мне кажется, я должна знать сроки. У меня еще есть незаконченные дела.

– Понимаешь, я считаю, что надежда – это лучше, что можно было придумать в мире. Это самое эффективное лекарство. Не стоит отнимать её у пациента. – Доктор Фитч взял бумаги и стал их складывать в ровную стопку. – Тебе стоит верить в лучшее, Эмили.

– Всех нас ждет одно, доктор Фитч: все рано или поздно закончится. Пожалуйста, доктор, – умоляла я.

– Эмили, не стоит, – жалобно произнесла мама.

– Нет, пусть скажет. – Папа сжал кулаки. Он тоже хотел знать.

– Пожалуйста, – повторила я. – Это моя жизнь.

Доктор снова снял очки и посмотрел куда-то вниз. Всегда тяжело выносить посмертный приговор, верно? Он встал и подошел ко мне, положил руку на плечо и произнес:

– Не больше трех сезонов.

И вот тут меня как громом ударило. Не больше девяти месяцев. Как мало.

Мама не выдержала и разрыдалась. Папа обнял её. «Вы сильные, – думала я. – Вы справитесь. Вы должны». А у самой сердце разрывалось на кусочки.

– Ну, что, тебе еще недельку тут побыть, чтобы мы убедились, что приступа не повторится, и домой поедешь, – сказала медсестра. Она так приветливо улыбалась, что, на самом деле, было очень противно. К чему это фальшивая приветливость?

– Ага, – произнесла я. И девушка ушла.

Но я не собиралась сидеть здесь просто так. Я одна, никто ко мне не приходит. И я должна выяснить, почему. Беру рюкзак, который еще давно привезли мне родители, и собираю туда все вещи: запихиваю, не следя аккуратно или нет, лишь бы поскорее справиться. Снимаю с себя больничные вещи и надеваю свою одежду, привожу в порядок волосы и накидываю на плечи сумку.

Выйдя из палаты, я подумала, что, скорее всего, в таком виде уйти отсюда мне не удастся. Но другого способа у меня не будет. Я оббежала центральный коридор, оглядываясь по сторонам, – не заметил ли кто меня – и направилась к запасному выходу. Там есть пожарная лестница. По ней я спустилась вниз и уже спокойно продолжила свой путь.

Стоя у дома Лондон, я ждала, пока мне откроют. Сейчас, скорее всего, родители подруги на работе, следовательно, здесь только она и дворецкий. Я еще раз нажала на кнопочку звонка. Дверь открыла Лорен, но она не была похожа на себя: засаленные, сбитые в комок волосы, мешковатая одежда и тапочки. В руках она держала платок. Когда она увидела меня на пороге, то попыталась что-то сказать, но вместо этого высморкалась в платочек и прокашлялась. Она болеет уже так долго, не уж то никто не может её вылечить?

– Привет, – произнесла я.

– Привет, – прохрипела подруга. – Я же просила: не нужно приходить; я в порядке.

– Да я вижу, – смотря на ботинки, ответила я. Интересно, она слышит сарказм у меня в голосе?

– Прости, но я не могу тебя пригласить, вдруг заражу тебя. – Её голос был такой усталый и грустный.

Я кивнула. Нет, ей не до моих проблем, по крайней мере, сейчас. Я не винила Лорен за то, что она не может мне помочь; у каждого человека могут быть сложности в жизни, и сейчас такие трудные времена у нас обеих.

– Угу, – произнесла я. – Мне просто хотелось тебя увидеть. Выздоравливай. – И, отвернувшись, я зашагала прочь. Лондон тихонько захлопнула дверь.

Еще один дом. Я стучусь в надежде, что хоть здесь мне поднимут настроение. Черт возьми, выслушайте меня хоть кто-нибудь! Но нет.

– Майки болеет, – твердо сказала Фелиция, как только увидела меня на пороге. У неё в глазах было что-то такое… Не знаю, как объяснить. Словно она снова хочет меня за что-то отчитать.

– Ты врешь. – Я нахмурилась.

– Зачем мне лгать? – Она удивилась. – От тебя не было вестей две недели, и тут ты заявляешься, как ни в чем не бывало. Откуда тебе знать, правду я говорю или нет?

– От Майки тоже не было вестей, – упрямилась я.

– Я тебе говорю: болеет он! – грубо ответила Фо.

– Можно мне с ним поговорить? – Настаиваю.

– Пожалуйста, только учти, он спит. – Девушка отошла в сторону, уступая мне дорогу.

Я поднялась на второй этаж и повернула налево. Первая комната справа. Я стучусь. Тихо. Тогда приоткрываю дверь и тихонько захожу в комнату. Майки лежит на кровати, закутавшись в одело. Его грудь тихонько приподнимается и опускается, он сопит. На столе стоит стакан с водой, еда и упаковки лекарств. Нет, Фо не лгала, он правда болеет. Тогда ясно, почему он тоже не мог навестить меня…

– Убедилась? – спросила брюнетка, когда я закрыла за собой дверь. Я кивнула. – Тогда можешь идти. – И я молча стала спускаться вниз.

Домой мне нельзя идти, пока нельзя. Шагая по улице, где люди даже не замечали меня, мне становилось еще более одиноко. Я пинала ногами камушки, которые попадались мне на пути, от чего мои кеды еще больше пачкались – недавно был дождь, и на улице ужасная грязь.

Доктор сказал, что из-за того, что опухоль поразила правое полушарие, у меня могут быть проблемы с общением, да с самим социумом в целом. Я только начала привыкать к людям, и вот они снова покидают меня. Лондон, Майки… Они не виноваты, но это мысль все равно не радует меня.

Зайдя в телефонную будку, я облокотилась об ее стенки и села. Положив голову на колени и обхватив их руками, я старалась не расплакаться. Не стоит, Эмили, ты чего. Вот выздоровеют они и помогут мне, как бы плохо мне не было сейчас. Стоит всего немного потерпеть. Я стала искать монетки в карманах и нашла несколько центов, вставила их и набрала знакомый номер.

– Абонент не отвечает, – говорит оператор, – продолжать набирать?

– Да.

Гудки, гудки, гудки. Снова те же слова, и я снова отвечаю «Да». На четвертый раз кто-то снимает трубку.

– Ив! – восклицаю я. – Ив, как же я соскучилась.

– Извините, но у телефона не Ив, а её мама, – звучит женский голос.

– Что? – Я в смятении. – Это Эмили, её подруга.

– А-а-а, Эмили, добрый день, – произносит мама Ив.

– Здравствуйте, а можно позвать Ив?

– Эмили… – Она вздыхает, и это слышно в трубке. – Мы в больнице.

– Что?! – Меня словно ударяют в самое сердце.

– Все плохо, Эмили. Приходи, пока еще есть время.

– Я уже в пути, – выкрикиваю.

Вылетаю из кабинки, неся в руке рюкзак, и очень быстро, как никогда, бегу на остановку. «Слишком долго, – думаю я, когда увидела расписание». Выбегаю к краю тротуара и начинаю голосовать, авось подвезет кто-то. И я не ошиблась. Рядом со мной остановилась машина, в которой находился мужчина средних лет и еще один – пожилой. Вероятно, это отец и сын.

– Можете меня до городской больницы довезти? – Мужчины переглядываются между собой. – Пожалуйста, мне очень срочно нужно туда попасть, моя подруга умирает! – Пожилой что-то сказал своему сыну, и тот открыл дверь.

– Присаживайся. Мы постараемся поскорее туда попасть, – сказал водитель.

– Спасибо, огромное спасибо! – Закидываю рюкзак внутрь и сама залезаю на задние сидения. Хорошо, что есть еще добрые люди на свете.

Я спешу, Ив. Дождись меня, пожалуйста.

Двадцать восемь

Говорят, что когда человек на грани, когда у него остаются последние минуты жизни, перед его глазами проносится вся его жизнь. Я думаю, что это возможно. В моей голове проносятся тысячи образов – воспоминаний о прошлом, но я еще не умираю, хотя чувствую, как внутри груди что-то с огромной силой давит на меня. Смерть близко, но не моя, наверное, поэтому-то меня и мучают все эти отрывки из жизни.

Вспоминая о прошлом, я думаю о Томе. В детстве он частенько играл со мной и Кристи, постоянно проявлял заботу и любовь. Но так как я была младше Кристи, забавы брата радовали меня больше. Мне кажется, Том и любил меня больше, хотя у него с Кристи было много общего, ведь у них всего лишь в три года разница; у меня с Кристи – четыре, а с Томом – семь.

Уткнувшись лбом в стекло, я все вспоминала. Мы с братом постоянно играли в прятки и салочки, а с Кристи мы любили читать различные книги. Том учил меня кататься на велосипеде и приводил домой, когда я разбивала коленки. Помню, он доставал из аптечки зеленку и неуклюже пытался её открыть, а открыв, запачкал руки; дуя на мои ранки и приговаривая детские скороговорки, он аккуратно мазал мои коленки, а я морщилась и взвизгивала от боли. Тогда приходила Кристи, садилась рядом и говорила успокаивающие слова, стирая с моих щек слезы. И в конце они оба обнимали меня.

Затем это воспоминание сменяется следующим: папа, схватив меня под мышки, поднимает вверх в воздух, подбрасывает, и на мгновение мне кажется, что я лечу, расставив руки в стороны; сильные руки отца вновь ловят меня, и, прижимая к своей груди, он начинает щекотать меня. Мне пять, и я безумно смеюсь от счастья.

О, я запомнила, как в первый раз пошла в школу, как за одну руку меня держал отец, а за другую – мать; впереди шли старшие в семье дети, и я, безусловно, знаю, как родители были горды своими отпрысками. Помню прощальные речи, когда Том и Кристи заканчивали школу. Тому как прилежному ученику и капитану футбольной команды была представлена возможность сказать речь за всех. Мне было одиннадцать, и я тогда еще не понимала всю глубину его слов. А вот заключительная речь Кристи меня очень тронула, сама же сестра расплакалась, читая её; а еще она плакала, прощаясь с учителями и своими друзьями; родители тоже не смогли сдержать эмоций, а мы с Томом, улыбаясь, смотрели на всю эту картину. В то лето, когда мне было четырнадцать, брат был еще жив. Но к концу июля… Одним словом, наша счастливая жизнь была закончена. И я осталась одна.

Помню, как некогда черные волосы отца покрылись легкими перышками седины, хотя ему всего-то было сорок семь лет – в самом расцвете сил. А глаза матери покрылись прозрачной пеленой боли, лицо – глубокими морщинами. И порой её состояние напоминало кататонический приступ: глаза становились круглыми то ли от испуга, то ли от горя, лицо было бесстрастным, и она, не двигаясь, смотрела в одну точку – настолько могла обезуметь от горя. Иногда же она была похожа на сумасшедшую женщину: постоянно что-то нашептывала себе, смотрела часами на фотографии Тома, проговаривая эпитафию снова и снова, снедаемая внутренней болью и поглощенная ею настолько сильно, что совершенно не замечала никого и ничего вокруг себя, сколько бы я ни пыталась привести её в чувства. Хотя нет, она была больше похожа на слишком молодую старушку в сорок пять лет; и где-то в боку, чуть-чуть левее виска, у неё тоже легонько прокрадывалась седина.

И только осознание собственной вины по отношению ко мне, понимание, что это их ошибка, привели родителей в чувства. Хотя это не их вина – не напрямую, но отчасти.

В груди все неприятно кололо от нахлынувших под конец воспоминаний. Мне, если честно, захотелось немного поныть, выплеснуть эмоции, но я подумала, что это еще не самое худшее – впереди ждут еще более сильные испытания. Да и к тому же, вряд ли те добрые люди, которые согласились подвезти меня до центрального мемориала, смогли бы меня понять. Моё сердце вновь упало, когда я вспомнила об Ив.

– Думаешь, жизнь специально преподносит тебе испытания, да? – мысленно я спросила сама себя.

– О нет, жизнь и есть испытание, – ответил мой внутренний голос.

А теперь мои родители, которые кое-как оправились от потери после стольких лет горя, (Мама стала вновь улыбаться. И от неё снова приятно веяло запахом мускуса и ванили – её любимыми духами. А руки её так сладко пахли свежей выпечкой. Папа же вновь устроился на работу и постоянно хлопотал по дому, ища, что же можно еще починить или же отремонтировать.) снова должны столкнуться с тем же горем – с горечью потери.

Мне казалось, что в раздумьях я провела много времени, но, на самом деле, нет – мысли очень быстро сменяли друг друга, хотя, в действительности, мне показалось, что я тону в бесконечности. Но те двое, сын и отец, не тревожили меня до самой остановки, видимо, заметили на моем лице бесстрастное выражение. И вот я стою перед мемориалом, откуда сбежала сегодня утром. Черт возьми! Если бы я знала, что Ив находится совсем рядом, я бы, безусловно, пришла бы её навестить сразу же. Какая ирония.

Больница состоит из нескольких корпусов – я сбежала из центрального. Но Ив, вероятно, лежит в отделении для безнадежно больных, доживающих свой век и вот-вот собирающихся отойти в мир иной. Иными словами – хоспис. Стоп! О чем я думаю?! Ив не умрет, нет, ни за что! Я же дала себе слово опередить подругу!

С жутким сердцебиением я направилась к правому корпусу. Интересно, поймают ли меня, если узнают во мне сбежавшую пациентку? Хотя навряд ли. Ведь я и так в скором времени должна была быть выписана.

– Здравствуйте, я к Ив Одэйр. В какую палату мне пройти? – спросила я у регистратора, немного замявшись у стойки.

– Добрый вечер. А кем вы, собственно, ей приходитесь? – ответила молодая девушка.

– Близкая подруга.

– Хорошо, палата 213. Поспешите, время посещения на исходе! – предупредила она.

Поприветствовав миссис и мистера Одэйр, я стала переминаться с ноги на ногу. Волнение брало надо мной верх, и я ничего не могла с этим поделать.

– Иди, она давно ждет тебя. – Легонько подтолкнула меня мама подруги.

И я пошла. Лишь на мгновение задержалась в дверном проеме, чтобы взглянуть, как она там, и чтобы заранее быть готовым к увиденному. Хотя, в действительности же, мне было все равно, как выглядела подруга, лишь бы она была жива. Меня страшил страх смерти. Не столько своей, как чей-то.

Ив была бледна как никогда раньше. На выразительном лице теперь не осталось ничего, что раньше могло бы показать жизнерадостность данной девушки – лишь глубоко посаженные глаза в обрамлении иссиня-черных ресниц придавали хоть какие-то эмоции её лицу. Впалые щеки еще больше выделяли контуры широких скул, а некогда кругловатый милый подбородок заострился, придавая лицу Ив форму сердечка. Девушка лежала под несколькими одеялами – вероятно, сильно мёрзла. Понимаю её: когда смерть поджидает за любым углом, невольно чувствуешь это, и тебя начинает пробирать немыслимая дрожь.

Увидев меня, она улыбнулась, а её губы, такие же бледные, как и все лицо, теряющиеся на фоне этого цвета, растянулись тонюсенькой ниточкой; и я боялась, что они вот-вот и лопнут, настолько тонкой казалась её кожа в этой смертельной бледноте.

Раньше её лицо было приятного нежно-персикового оттенка, как румянец на её щеках. Она была похожа на нежный лепесток лилии с озорным, вселяющим надежду в людей, очень живым и жизнелюбивым огоньком в глазах. Сейчас же от прежней лилии ничего не осталось, кроме еле-еле заметной, угасающей искорки во взгляде девушки.

Присев рядом с постелью подруги на стульчик, я взяла её за руку – ужасно холодная! – и принялась растирать её между ладонями. Быть может, если я её согрею, хоть чуток, ей станет лучше?

– Привет, – кисло произнесла я.

– Я ждала тебя постоянно. Особенно после звонка, – пролепетала Ив.

– Прости, если бы я знала, пришла бы раньше. – Мне хотелось рассказать ей обо всем: о моём дне рождения, о Майки, о головных болях и ухудшении. Но потом мне в голову пришла мысль, что все-таки не стоит забивать головушку подруги моими проблемами. Они только мои – ничьи больше.

Кивнув, как бы намекая, что она прекрасно это понимает, девушка продолжила:

– Я копила силы для этого разговора, – еле слышно проговорила она. – Если начну засыпать или, быть может, отключусь, толкни меня, пожалуйста.

– Ив, не стоит…

– Послушай: не перебивай меня, хорошо? – серьезно спросила она. Я кивнула.

И Ив начала свой монолог:

– Спасибо тебе, Эмз. Спасибо за всё. Ты дала мне насладиться последними лучезарными днями жизни, помогла осуществить мою заветную мечту. Знаешь, и чтобы ни говорили другие по поводу твоего характера, ты чудесный человек.

– Я ужасный человек, Ив. – Внезапно перебила её я, но ни сердитого взгляда, ни какого-нибудь возмущения по этому поводу я не услышала. Лишь ответ.

– Я не верю… – Она легонько потрясла головой. – Как человек, который создает такие прекрасные песни, может быть ужасным?

Но я ничего не ответила, лишь смотрела в упор на подругу и чувствовала, что вот-вот расплачусь, разревусь белугой. Неприятный комок подкатывал к горлу, а глаза начинало щипать от слез, которые я сдерживала.

– Я знаю тебя. Я узнала тебя так глубоко за короткий промежуток времени. Знаю, Эмили, как ты будешь убита этим, но, пожалуйста, прислушайся. Начинай жить на полную катушку, пока еще есть время, делай то, что хочешь, исполняй желания, твори немыслимые вещи, которые только могут прийти в твою голову, получая от этой жизни все. Да, пусть тебе, возможно, будет стыдно за эти поступки, но знаешь, жизнь стоит того, чтобы их совершать. Делай всё, что только сможешь, и не бойся этого; все что ни делается – все к лучшему. Плюнь на мнения людей, на страхи, на запреты; только прошу тебя, не потеряй себя и свою прекрасную душу в таком ритме жизни. Живи нормальной жизнью: так, как живут обычные люди. Будь счастлива, как все люди. Люби. Будь свободной. Живи так, словно в тебе две жизни – твоя и моя, потому что я всегда буду в твоем сердце. И забудь про свою чертову болезнь, не морочь себе ею голову. Когда придет твоё время, ты это поймешь. И, пожалуйста, не сваливай всё на судьбу. Не нравится твоя судьба? Ну же, сотвори другую! Ты сама меня научила этому, Эмз, вспомни. Сражайся за жизнь, за любовь, за дружбу… и надежду. Ведь если нет надежды, то зачем тогда жить? – Ив приостановилась после столь длинной речи, сглатывая слюну, чтобы хоть немного промочить пересохшее горло. А я почувствовала, как на мою руку закапали слезы. Оказывается, я уже давно реву. – И я люблю тебя, Эм. Я так сильно тебя люблю. Моя любовь даже сильнее чувства благодарности к тебе, которое меня переполняет.

– Ив… – хмыкая носом, пролепетала я. – Ив! А я-то как тебя люблю!

Я уткнулась лицом в её ладонь, которую держала в руках, и старалась унять накатывающую на меня с новой силой боль. Другая её рука легонько легла мне на голову и ласково стала поглаживать волосы в надежде, что это успокоит меня.

Сняв со своей руки браслет, который подарили мне на день рождения, я сунула его в мокрую ладошку девушки, сжав её в кулак.

– Возьми это, прошу, – умоляла я.

– Я не могу это принять, Эми…

– Сохрани его до следующего моего прихода и обещай, что не умрешь. – Требовала. Хотя прекрасно знала, что этого требовать невозможно.

Ив кивнула и раскрыла ладошку, поднеся её к лицу, стала рассматривать подарок.

– Красиво. – Она измученно улыбнулась.

Когда же Ив уснула, я, разбитая, направилась домой. Никто не спрашивал меня о причинах побега, или где я была весь этот день, или почему ничего не сообщила, ведь они так волновались. Я подумала, что домашние не стали устраивать мне разнос, видя моё состояние.

Зайдя в свою комнату, я просто плюхнулась на кровать и зарылась лицом в подушку. Волосы липли к моему мокрому лицу и шее. Мне казалось, что я теряю себя. Нет, точно теряю. Без Ив эта жизнь больше не будет казаться мне такой яркой. Но мне нельзя убиваться, я обещала – не словами, но мысленно.

Не знаю, сколько прошло времени. Казалось, оно замедлило свой ход, и я часами лежала на кровати и просто плакала. Плакала, потому что разваливалась на кусочки. Плакала, потому что понимала: прежней жизни не будет. Не знаю, слышал ли меня кто-нибудь, но, зарывшись глубоко в одеяло и уткнувшись в подушку, я позволила себе хмыкать, выть и скулить так сильно, как у меня скребло в груди. Меня била просто ужасная трясучка; хотелось кричать. Кричать так сильно, чтобы услышал весь мир. Но даже когда я потихоньку начала успокаиваться, с собой ничего поделать не могла – я просто лежала и чувствовала, как слезы медленно стекают по щеке, и живот сводило от таких страданий.

Я молила, чтобы с Ив все было в порядке, и она поправилась.

В моменты отчаяния, как бы человек ни верил в высшие силы или же отвергал их, каждый молит о помощи кого-то незримого в надежде, что его услышат и ему помогут, когда уже никто не может помочь ему, даже когда человек не может помочь сам себе.

Каждый день я ходила в гости к Ив, и каждый день я вновь и вновь повторяла, чтобы она сохранила мой браслет до следующего моего прихода. Однажды, мне даже удалось уговорить подругу примерить его; браслет так и остался на её запястье. Каждый день я говорила всем, что всё хорошо, старалась быть сильной ради родителей, ради Ив, даже ради самой себя. Но каждый день я ломалась и плакала во сне, пока во мне еще были слезы.

Так продолжалось в течение еще двух недель. И однажды Ив улыбнулась мне своей улыбкой, очень трудно дающейся её теперь, в последний раз. И, наверное, её рука обмякла, свисая с края кровати, а может, она спокойно покоилась на её груди. Ив растворилась в обезболивающем и во снах.

В последний день февраля её не стало.