Читать книгу "Помоги мне исполнить мечты"

Сорок пять

Пункт первый – остаться в памяти у других. Надеюсь, у нас с Ив получилось достучаться до сердец наших слушателей. Во всяком случае, мы отлично повеселились на фестивале в Окленде.

Пункт второй – стать кем-то другим. Лондон одобрила мои действия на протяжении всего дня. Мы побывали в клубе, я впервые поцеловалась с парнем, я впервые почувствовала себя желанной. И это было круто.

Пункт третий – целый день делать то, на что я бы никогда не согласилась просто так. Перекрасила волосы, сделала татуировку, накупила море вещей – и всё это вместе с Лорен, с той девушкой, с которой я обещала себе больше ни разу в жизни не ходить по магазинам.

Пункт четвертый – Алкоголь. Напилась вместе с какими-то укурышами, а после спала вместе с фаянсовым другом на коврике в ванной.

Пункт пятый – Наркотики. Выпила чай из псилоцибиновых грибов, которые где-то откопала Лондон.

Шестым была возможность увидеть настоящую зиму. Ради этого я, Майки, Патрик и Фелиция отправились в Чикаго – город, к тому времени уже занесенный снегом.

Седьмым был секс. Я навсегда запомню обжигающие прикосновения русоволосого парня.

Восьмое – встретить совершеннолетие Лондон. Я приготовила подруге съедобный подарок.

Девятое – сходить на концерт любимой группы. Грин Дэй засчитывается.

Десятым стал парень. Хотя и не была уверена, что этот пункт вообще выполним.

Пункт одиннадцать – дожить до весны.

Пункт двенадцать – помириться с родителями. И хотя мне казалось в то время, что эта мечта не выполнима, она исполнилось второй по счету.

Пункт тринадцать – встретить рассвет и не уснуть. Лондон разбудила меня посреди ночи, лишь бы мы смогли увидеть это потрясное зрелище, пускай даже она и совсем не знала, что это есть в моем списке.

Четырнадцатым пунктом стали поездки на скейте вместе с Фелицией.

Пятнадцатым – покатушки на велосипедах вместе с Майки.

Шестнадцатым был фестиваль красок, где кучерявоволосый забросал меня сухими красками и где он же отбирал у меня телефон с нашими дурацкими фотографиями, лишь бы у меня не было возможности удалить их.

Семнадцать – прыгнуть с парашюта. Но отличной заменой стал прыжок с тарзанки.

Восемнадцатым была поездка на поезде, когда мы направлялись в поход.

Девятнадцатым – путешествие. Мы с Ив побывали в прекрасном, немного угрюмом, на первый взгляд, но очень живом и красочном городе Шотландии – Глазго.

Двадцатым – мечта о лесе, о том, как я буду ночевать в палатке на природе, буквально в самом её сердце. И это тоже оказалось выполнимо.

Двадцать один – искренне полюбить человека. Это, конечно же, Майки.

Двадцать два – дожить до лета. Готово.

Пункт двадцать три – оставить целый альбом фотографий после смерти. Это тоже выполнено, ведь недавно Лорен помогала мне подписывать и вкладывать фотографии в альбом.

Остались невыполненными лишь три пункта, два из которых, скорее всего, увы, совершенно не выполнимы:

Пункт двадцать четыре – писать письма.

Пункт двадцать пять – осень.

И, наконец, пункт двадцать шесть – своё совершеннолетие.

Сорок шесть

Я прошу отца, чтобы он помог мне добраться до стола и принес мне ручку, ножницы и клей, а также, чтобы он позвал сюда Кристи. Сестра помогает мне выбрать шаблоны конвертов, а затем распечатывает их на принтере, вырезает их по контурам и склеивает – всё, как я её просила. Всего получается шесть небольших конвертов. Ещё я прошу принести мне линованную бумагу и, когда Кристи возвращается с ней, то я прошу оставить меня ненадолго, чтобы я могла собраться с мыслями.

Ручка вечно выпадает у меня из рук, от чего я не могу сосредоточиться, ведь меня это нервирует. Как жаль, что я не могу заставить свою руку прекратить трястись, если бы была такая возможность, то жить было бы легче. Собираюсь с духом и корявым почерком начинаю писать то, что так хотела бы сказать.

Кристи

Прекрати быть всего лишь наблюдателем спектакля под названием «жизнь», стань его непосредственным участником. Ладно?

Ты теперь единственный ребенок в семье, потому не бойся совершать ошибки, тебя все равно не будут винить за это. Кстати говоря, что я поняла – ошибки нужно совершать, чтобы позже учиться на них и не повторять вновь. Ну, а если всё-таки они повторятся, ладно. У меня тоже есть парочка любимых грабель.

Помнишь, я тебе говорила о том, чтобы вы сплясали на моих похоронах? Так вот я не шутила. Серьезно. Я ХОЧУ, чтобы вы надели какие-нибудь яркие, веселые костюмы, пусть даже будет хоть какая-то яркая вещь у вас на одежде, лишь бы не эти обыденные, черные тряпки, которые обычно надевают люди. Правда. Хватит с меня темных красок. Это будет частью моего потрясного ухода.

Включите хорошую музыку. Я бы не отказалась послушать одну из своих пластинок, ты найдешь их в шкафчике, на третей полке, слева, но, если не удастся, не откажусь и от инди. Майки и Лондон должны знать то, что мне по душе, спроси у них.

Я хочу, чтобы меня похоронили где-нибудь рядом с Ив, тогда мы смогли бы легко отыскать друг друга в загробном мире – надеюсь, что такой существует – и поболтать. Хочу, чтобы на мне было одно из платьев, которые любит Ив. Знаешь, они и мне полюбись, чудесные такие. Я словно Лоли, когда надеваю их.

Кстати, пусть мой гроб кто-нибудь разрисует какими-нибудь яркими узорами или цветами – пусть будут пышные розовые пионы. Мне было бы приятно.

Не нужно скучных эпитафий. Пусть будет что-нибудь красивое. Например, фраза Теннисона «Уж лучше полюбить и потерять, чем знать, что никогда не полюблю». Звучит классно, да?

И заведите собаку. Очень хочу, чтобы у вас с Джером была собака.

Я очень рада за вас.

На этом всё.

Люблю.

Целую.

Папе

Не вини себя, пожалуйста, в том, что произошло. Я тебе уже тысячу раз говорила, никто в этом не виноват, если так случилось, то, наверное, так и должно быть, разве нет? От судьбы не уйдешь, верно? Хотя я и не верю в судьбу. Знаешь, очень странно писать тебе, ведь я знаю, что ты сидишь в соседней комнате и, наверное, очередной раз ищешь какой-нибудь нетрадиционный способ моего спасения. Не стоит, правда. Я видела историю в браузере, и, как мне кажется, все эти врачи, которые согласны на опасную операцию по удалению неоперабельной опухоли, шарлатаны. Ну, разве само слово «неоперабельная» не подразумевает то, что хирургическое вмешательство невозможно? Не будь таким наивным, пап.

Если будет сложно – обращайся к семье Одэйр, они-то поймут тебя, можешь и не сомневаться.

Насчет моих похорон и прочего спрашивай у единственной оставшейся дочери, я ей все рассказала. Черт, знаешь, даже я не могу принять тот факт, что теперь она останется одна, хотя раньше она была средним ребенком в семье. Но вы справитесь, я-то точно знаю.

Кстати, если будешь говорить что-то на похоронах, то напиши это заранее на листике, иначе растеряешься и позабудешь всё. Если хочешь – расскажи всё, какой я была капризной и непослушной, что я не была отличным примером для подражания, что я постоянно грубила и язвила, а также – особенно после того, как узнала, что умираю – заставляла всех плясать под свою дудку. Ничего не утаивай. Я бы хотела это послушать.

Но, если решишь рассказать обо мне только хорошее, – надеюсь, что вспомнишь хоть что-нибудь – пускай. Я не обижусь.

Не смей впадать в отчаяние и начинать вновь пить, ладно? У вас ещё есть дочь, а у неё есть жених, а значит, что, как только они по-настоящему повзрослеют, лет так через десять, хотя, может, и раньше, у вас будут внуки. Разве не ради этого и стоит продолжать жить дальше?

Будет грустно – приходи ко мне на могилу поплакаться, я выслушаю тебя. Разговаривай со мной, хорошо? Даже если прохожие будут косо смотреть на тебя, мол, чего это он разговаривает с надгробием, плевать, всё равно рассказывай мне все, ведь я так люблю слушать. Я серьезно.

Если решишь возненавидеть меня за то, что я умерла, ладно. Я разрешаю. Я тоже ненавидела Тома некоторое время, пока не поняла, как это глупо. Правда, я разрешаю тебе меня ненавидеть. Думаю, по некоторым причинам все-таки ненависть будет оправдана.

И помни, что ты всегда останешься моим отцом. Даже если я умру и стану каким-нибудь природным явлением, даже если я совсем исчезну и перестану существовать, даже если я попаду туда, где нет ни воспоминаний, ни чувств, ты все равно будет моим единственным и любимым отцом. И не волнуйся, я всегда буду рядом и ещё долго не буду давать вам спокойно жить, стуча дверьми или завывая ветром по ночам. Нет, правда.

Ладно, наверное, стоит заканчивать.

Люблю тебя, пап.

Маме

Следи за отцом, чтобы он ненароком не начал вновь пить.

Когда будешь приходить ко мне на могилу, бери с собой кексы, я так люблю твою пахучую выпечку.

А ещё не закрывайся больше в себе, пожалуйста. Как бы ни было больно, всё проходит. А у тебя ещё есть дочь, думай о Кристи больше. Ок’ей?

Я повторюсь, как постоянно повторяюсь при отце, тебе тоже не стоит винить себя за мой уход. Всё в этом мире циклично: жизнь – смерть, – все через это проходят. Если тебе это поможет, то утешай себя тем, что я прожила свою жизнь хорошо. Я прожила этот год просто отлично, он заменил мне лет десять жизни. Правда.

Знаю, ты сильнее всех, пожалуй, ты самая сильная в нашей семье, потому ты-то точно справишься. И я не волнуюсь об этом.

Соскучишься – открой на ночь окно, я залечу к тебе в комнату и останусь с тобой, буду обнимать тебя, пока ты спишь. Договорились?

Я всегда буду тебя помнить, мам, и то, как ухаживала за мной, сколько времени на меня тратила, как была терпелива и как поддерживала своими точными словами, попадающими прямо в цель.

До встречи.

Люблю тебя,

Эмили

Лорен

Не знаю, простишь ли ты меня за мой уход, а, тем более, не знаю, простишь ли за то, что я обращаюсь к тебе по настоящему имени, но надеюсь на это.

Больше не совершай опрометчивых поступков. Не убегай от собственных проблем. Не надери случайно кому-нибудь задницу из-за своего вспыльчивого характера – они этого не достойны. И, пожалуйста, думай, прежде чем что-то сказать или что-то сделать.

Не смей бросать Трента, пусть он и в тысячах километрах от тебя, он мне нравится, он хороший.

Прости наконец-то своих родителей и открой сердце для них. Они ведь так стараются ради тебя. И не груби им, от этого у меня просто сердце разрывается. Если думаешь, что они тебя не понимают, заставь их понять: устройте семейный ужин или поговорите по душам, расскажи им то, что ты хочешь от них. Это должно помочь.

Я буду держать за тебя кулачки, лишь бы ты хорошо закончила старшую школа и сдала экзамены на высокий балл. Я всегда буду держать за тебя кулачки, что бы ни случилось.

После моей смерти возьми к себе моего кролика. Моя память мне отказывает, потому назови его, как тебе вздумается. Пусть это будет напоминанием обо мне.

Вроде бы всё.

Я тебя не забуду, Ло. Мы – лучшие подруги навсегда.

С любовью,

Эмили

Фо

Хватит притворяться стервой – на самом деле, в глубине души ты очень добрая и отзывчивая.

Береги свою семью, но не будь для них обузой. Я имею в виду Майки, конечно же. Если он захочет уехать – отпусти его. Он большой мальчик, он справится. К тому же, он обещал мне, что больше не будет выбрасывать таблетки.

Каждый триместр вам будет приходить небольшая коробка с лекарствами – это моя память вам. Не нужно меня благодарить за это, хватит того, что вы будете помнить обо мне.

Передай привет Патрику, я очень надеюсь, что у него все будет хорошо. Он веселый парень.

Передай Олли, что я буду очень скучать. Мне будет не хватать его детских забав.

Поблагодари своих родителей от меня за всё. Они были очень добры ко мне.

И спасибо тебе.

Затем я пишу последнее письмо, в которого надеюсь вложить всё чувства, что у меня только остались.

Время заканчивается, и меня нужно вновь подключать к аппаратам. Как говорил доктор Фитч, «безопасное время», пока на меня все ещё действуют лекарства, хоть я и отключена от капельницы.

Я раскладываю письма по конвертам и заклеиваю их клеем-карандашом, подписываю адресаты, а затем прошу сестру спрятать эти письма и не открывать их, пока я не умру. Кристи должна была раздать их сразу же после моей смерти, только с Майки я попросила повременить – пусть он получит моё письмо на похоронах.

Двадцать четыре пункта моего списка выполнены, и это прекрасно. Значит, я не зря прожила этот год с надеждой о том, что полностью его осуществлю.

Сорок семь

Новые дни рвут меня на части.

Я кричу, чуть ли не каждый раз как засыпаю, от того, что мне снится. А ещё я кричу от невыносимой головной боли, что словно бы скручивает меня и начинает отдирать от меня кусочек за кусочком. Доктор Фитч говорит, что это из-за внутричерепного давления.

Майки проводит со мной всё своё свободное время, а также остается на ночь. Моё тело ужасно холодное, да и я сама постоянно мерзну, поэтому парень согревает меня своим теплом. Я постоянно бужу его посреди ночи своими возгласами и стонами, а также я замечаю, что часто выкрикиваю, будто темнота поглощает меня, и я падаю. Держите меня, я падаю. И Майки держит. Даже несмотря ни на что, он остается со мной.

– Я умру, и ты меня забудешь, – проговариваю я.

– Нет, не забуду, – твердо произносит Майки.

– Забудешь, все всегда забывают.

– Нет, ты будешь жить в моём сердце всегда! И точка.

– Хорошо. Это радует. Пока меня будут помнить, я не умру. Пока людей помнят, они живут.

Темнота, и правда, поглощает меня. Она стирает мои воспоминания. Каждый раз я стараюсь ухватиться за конец, не дать ей съесть очередное мое воспоминание о семье, о парне или о подругах, но каждый раз я терплю поражение, и это прекрасное мгновение уходит.

– Мы с тобой ещё увидимся, – говорю я.

– А как я узнаю, что это ты? – спрашивает кучерявый мальчик.

– Узнаешь. Я буду той самой девушкой, которая пойдет и спросит, какую ты читаешь книгу, или с которой ты случайно столкнешься в столовой, или которую ты случайно приметишь в толпе и позже отыщешь её. Что бы с тобой ни случилось, я всё равно буду той самой девушкой.

Я всё путаю. Постоянно бурчу какой-то неразборчивый бред. Не могу воспринимать новые вещи, словно бы кто-то отключил эту функцию у меня в голове. Я теперь почти не узнаю лица, лишь голоса, оставшиеся у меня в памяти, помогают мне определить, что за человек стоит передо мной. И это меня пугает. Что если однажды я проснусь и не смогу вспомнить, кто я?

Как странно, что в этот момент, я неожиданно вспомнила слова одной песни. Я не могу открыть рот, чтобы пропеть её вслух, ведь я очень слаба, потому я представляю, что пою, у себя в голове, и это кажется весьма забавным.

Вся прелесть в том, что мы обречены и каждый миг для нас всегда последний.*

Иногда, когда у меня нет сил, чтобы открыть глаза, то я просто лежу и слушаю то, о чем говорят окружающие, что они делают. Звук Майки – это постоянный треск фольги, которую он складывает снова и снова. У Лондон – это её звонкий голос, похожий на щебетанье птиц. У папы – это его глубокие вздохи и тяжелые шаги. От мамы всегда приятно пахнет чем-то вкусненьким. Когда приходит Кристи, то слышится шелест страниц книг. При Джеральде включается телевизор. А при Фелиции, Патрике и Олли всегда шумно.

И однажды я случайно подслушала разговор отца с Майки. Папа спрашивал его, почему тот не сбежал, почему он продолжает оставаться со мной каждый день, каждую ночь, каждое мгновение, какое бы оно ни было пугающее.

– Я её не брошу. Я её никогда не брошу, – говорил Майки.

Тогда папа вновь тяжело вздохнул и, мне показалось, даже чуток рассмеялся.

– Ты не злись на меня, я очень тебе благодарен. Просто, когда ты станешь отцом, ты меня поймешь. Ты поймешь, что никто не подходит твоей девочке, но один все-таки найдется.

И я мысленно улыбнулась ему.

Комментарий к главе:

* – Дельфин. «Девять».

Сорок восемь

– Ты дожила до осени, – произносит Майки, когда я открываю глаза.

Серьезно? Уже осень? Неужели у меня, правда, получилось?

– Я хочу прогуляться, – прошу я Майки, который вновь лежит рядом со мной в постели и всё никак не может сомкнуть глаз.

Замечаю, что сейчас ночь, но потихоньку на улице уже начинает светать.

– Ты уверена?

– Да.

Парень одевается, а затем помогает одеться и мне. Вся сложность в моих ногах, руками я могу управлять относительно нормально. Мы отключает меня от аппаратов, и я понимаю, что отсчет моего «безопасного времени» уже пошел. Майки предупреждает моего отца, дежурившего на диване в гостиной, что мы хотим пройтись по городу. Точнее говоря, он – пройтись, а я прокатиться.

Когда Майки заходит в мою комнату, чтобы забрать меня, то я останавливаю его в дверях и произношу «Смотри!». Сама, без чьей-либо помощи, я становлюсь на свои отекшие и исхудалые ноги, проходит всего лишь мгновение – то самое мгновение, в котором я вроде бы стою на ногах. Но это не так. Они трясутся и подкашиваются, и я начинаю лететь вниз. Я бы, наверное, так и упала, если бы русоволосый не подхватил меня вовремя.

– Не нужно так больше делать, ладно?

Я киваю, хватаясь за его пуловер, стараясь найти поддержку в его лице. Он всегда был для меня поддержкой.

Парень вновь закидывает меня себе на спину, и мы спускаемся вниз, затем выходим из дома и останавливаемся у заборчика, у которого стоит велосипед. Майки теперь постоянно на нём разъезжает, ведь его пикап, похоже, отжил своё. Хотя, на самом деле, я прекрасно понимаю, что у парня нет времени на его ремонт.

– Держи ноги вот здесь, – говорит он и прижимает мои ноги к небольшой перекладине у колеса. Меня он уже посадил на рамы, а сейчас одной рукой держит велосипед, чтобы он не упал, а другой жестикулирует.

– Майки, – произношу я.

– Ась?

– Я не чувствую ног, – верчу головой.

Наверное, он понял, о чём я говорю. Если я не чувствую ног, то не смогу держать их в нужном положении.

– Ладно, тогда просто крепче держись за меня, хорошо?

И я киваю.

Сначала я не знала, куда мы направляемся, но затем я поняла – мы вновь едем на холм, с которого открывается прекрасная панорама на город. Мы усаживаемся на влажной из-за росы траве и просто следим за тем, как исчезают звезды с небосвода, как светлеет небо, как появляется огненный шар за горизонтом. С огромным трудом я заставляю себя сесть по-турецки и выпрямить спину, чтобы оглядеть всю эту красоту, чтобы подставить своё лицо под струи ветра и под яркие лучи солнца.

Ещё один день.

Не сегодня.

Я хочу прожить ещё один день.

Двадцать пять – вот сколько выполнено моих мечт.

– Майки, – проговариваю.

Он внимательно смотрит на меня и ожидает, что же я скажу.

– Как бы я хотела, чтобы у нас были дети, – выдаю я. – Как бы я хотела, что бы у нас вся жизнь была впереди.

Майки улыбается, но в то же время его глаза краснеют от подступающих в горлу слёз. И тогда он задает мне один единственный вопрос, из-за которого вся внутри перевернулось. Если бы была возможность, я бы продала душу Кроули, лишь бы продлить свою жизнь.

– Да, – отвечаю я на поставленный вопрос и тянусь к рукам Майки, лишь бы прижать его к себе и почувствовать его объятья.

– Майки, я так устала… – произношу я, когда мы входим внутрь моего дома. – Хочу спать, – кое-как пролепетала.

Я чувствовала, как понемногу уже начинаю засыпать. Всё вокруг затуманивалось, ноги подгибались, глаза сами собой слипались. Дыхание становилось более учащенным и глубоким.

Он аккуратно (ни без помощи отца, который всегда был рядом, когда мы оказывались дома) помог мне взобраться по лестнице, а после уложил в кровать. Папа подключил меня ко всем аппаратам и оставил меня наедине с Майки. Хотя какой там – наедине. Через катетер в моей правой руке с капельницы по трубочке потихоньку начало поступать успокоительное, чтобы меня вдруг внезапно не одолел приступ гнева.

Майки сидел напротив, в кресле, но я, пока еще были силы, подозвала его и попросила воды. Когда он наклонился, чтобы расслышать мою мольбу, пульс забился чаще. Ещё чаще. Ещё. Прямо как в первый раз.

Он сбегает по лестнице вниз и открывает кран.

Аппарат, следящий за частотой моего сердцебиения, начинает пищать учащеннее. Пип. Пип. Пип.

В голосе стоит непонятный вакуум.

Я слышу в висках, как сильно бьется моё сердце. Удары пульсируют в голове. Вдохов меньше. Они более глубокие.

Чувствую, как глаза начинают бегать под закрытыми веками. Открой их. Открой их. Открой их, черт возьми!

Лекарство начинает понемногу действовать.

Я растворяюсь.

– Эмили! – кричит мой любимый голос. Голос, который я боготворю.

Что-то стукается об пол. Глухой, полый звук. Наверное, это была кружка с водой.

– Эмили, нет! – всё кричит он.

Бегущие ноги. Чьи-то горячие руки на моих плечах. Кто-то меня трясёт, но я не могу проснуться. Женские всхлипы. Все звуки и цвета сливаются в одно непонятное пятно. Я уже не могу разобрать, кто что кричит.

– Эмили, пожалуйста!

– Отойди, парень!

– Что с ней?! Почему у неё пульс просто зашкаливает?!

Сердце бьётся всё чаще. Оно такое тяжелое.

– Сестрёнка!

– Сделайте же что-нибудь!

Вздох. Мне нужен только еще один вздох. Пожалуйста.

– Она не дышит!

– Нет, Эмили! Я здесь! Я рядом! Я держу тебя, ты не упадешь!

Голоса становятся тише.

Я помню эту просьбу. «Майки, держи меня, я падаю», – шептала я однажды.

«Эй, вы куда? Вы должны написать объяснительную», – говорит охранник. Мы опоздали. Майки берёт меня за руку, и я вздрагиваю от этого неожиданного прикосновения. Миссис Аллен с её «Видите? Я уже смеюсь». Кёрлинг на швабрах в спортивном зале. Первые откровения.

– Эмили! Эмили!

Лицо Кристи, когда она призналась мне, что я умру. Несчастная птичка, которая, возможно, не перенесла столкновения со стеклом. Вишня за окном.

Папина рука, которую я держала в больнице; его глаза, из которых лились слезы. Мамин платок. Лондон под боком. Завядшие цветы. «Ты умрёшь. Раньше меня. Раньше Кристи. Раньше Тома. Как и должно быть».

Приятный вкус апельсина на пальцах. Чириканье попугаев. Светло. Повсюду прекрасные зеленые растения. Лондон, нервно кусающая губы. Лондон, которая трепала бедную подушку, подложив под себя ноги. «Ты стала такой сентиментальной».

Мгновения скачут, как при просмотре фильма. Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Отчаянный взгляд Фо.

Сплетение наших с Майки рук.

«Я – Эмили». Девушка с сияющей душой легонько улыбается мне. Она смущена. Она краснеет. «А меня зовут Ив». И мы пожимаем друг другу руки.

«Я беременна».

«Мы помолвлены! Эмили, мы поженимся!».

«То есть вы хотите сказать, что я…». «Да. Эмили, ты, скорее всего, лишишься рассудка».

Первый поцелуй с Майки. Январь. Холод. Река.

Том дует на мои коленки. Кристи говорит успокаивающие слова. Они улыбаются, а я плачу. Больно. Больно. Как мне больно! Мои коленки!

«Заводите песню!». И все начинают кричать походную песню, слов которой я, наверное, единственная, не знаю. За плечами тяжелые рюкзаки. На лбу пот. Все уставшие, но все рады.

«Что с ним?». «У него биполярка». «И что это значит?». «Он нестабилен, Эм. Он серьезно болен».

«Я вас люблю». «Эмили, что с тобой?» – спрашивает Кристи. «Все хорошо, я просто вас люблю».

Звук кричащих людей из толпы. Громкая музыка из колонок отдается аж в ямке под горлом. Мы прыгаем. Мы танцуем. Мы обнимаем друг друга от радости. «Мы победили, Ив! Мы победили».

Том хвастается своей машиной. Он чуть ли не вприпрыжку бегает вокруг неё. «Теперь я могу официально на ней разъезжать, я получил права!». Я бросаюсь к нему, а он меня приобнимает. «Молодец, братец!».

Майки снимает с меня платье, целуя плечи, целуя шею. «Ты уверена?». «Да». Руки сплетаются. Мы одно целое.

За окном льёт, как из ведра, а Лондон стоит в дверях, вся опухшая, с потекшей тушью под глазами. «Эмили, что это за чувство?». «Это любовь».

Сверкающие фонари. Гирлянды. Как Джер с папой украшают наш дом. Как Джер шутит. Как заливается хохотом мама. Как Кристи ставит на стол пакеты с покупками. Как небо озаряют волшебные фонтаны красок. «Теперь ты счастлива?». «Да».

«Сражайся за жизнь, за любовь, за дружбу… и надежду. Ведь если нет надежды, то зачем тогда жить? И я люблю тебя, Эм. Я так сильно тебя люблю». «Ив! А я-то как тебя люблю!».

«Я сделала аборт». «Я так и знала».

«Ты можешь мне объяснить, почему мы лежим здесь, в лесу, на мхе, и смотрим на небо вопреки тому, что уже замерзли и промокли в росе до чертиков?». «Неа. Но знаешь, мне это нравится».

«Вверх! Вверх!» – кричит маленькая девочка с темными волосами. Отец взял её под руки и легонько подбрасывал в воздухе. «Выше!».

Сердце делает удары всё чаще, всё сильнее, всё болезненней. Я не могу сделать вдох. Я слабею.

– Не уходи! Не оставляй меня одного!

Прости.

«Я не всегда буду рядом, Майки»

«Том, машина!»

«У нас свадьба в октябре. Ты дотянешь?».

«Эмили, мы всегда будем с тобой, вот здесь, прямо в твоём сердце, как и ты в нашем».

«Трент звонил. Я ему всё рассказала. Он сказал, что если бы я решилась, то он бы меня поддержал. Он был бы не против ребенка. Он сказал, что все равно любит меня».

«Я передам привет Ив. Скажу, что с вами все хорошо, чтобы она не беспокоилась. Я обещаю вам».

«Ты всегда будешь моим отцом, пап. У меня всегда будешь ты».

Ещё один щемящий удар. В груди словно накаляют железо. Хочу кричать об этом. Мне больно. Как же больно. Хочу кричать!

– Эмили,… если пора, то иди, мы отпускаем тебя.

– Я всё равно буду любить тебя, Эмз. Всё равно.

Яркое оранжевое солнце показывается из-за горизонта. Первые дни осени, а тепло, как в самые первые дни лета. Ветер гладит мои волосы. Город блестит в первых лучах появляющегося огненного шара. Мне кажется, что он улыбается мне, что он говорит «Еще один день, не правда ли?». В объятьях Майки так тепло – нет сил, чтобы долго стоять на ногах. И вот я уже сижу по-турецки на траве и морщусь от света, который излучает шар солнца. Мне так тепло. Мне так спокойно.

Хочется продлить этот момент еще на вечность. Хочется, чтобы так было всегда: я, Майки, ветер, трава, тепло, наше прерывистое дыхание; еще наполовину спящий в пять утра город, тихий и мирный, игра бликов и лучей солнца по стеклянным высотным зданиям; чириканье птиц, сидящих на проводах, колыхающихся от ветерка, и шелест листьев как убаюкивающая колыбельная матери.

Это похоже на какой-то прекрасный сон. Как бы я хотела, чтобы он продолжался. Пока я помню о нём, он будет вечен.

«Я тебе не говорила, но я тоже не просто влюблена в тебя».

«Тебе лучше больше не приходить, не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. А всё будет только хуже».

«Я люблю тебя. И я не оставлю тебя, Эм».

«Как бы я хотела, чтобы у нас были дети».

«Как бы я хотела, чтобы у нас была вся жизнь впереди».

Сердце еще раз со всей силы делает удар. Воздуха уже нет в легких, но мне легко как никогда. Я уже не слышу звуков, но это услышала. Моторчик в груди спотыкается. Аппарат со всей силы пищит «Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-п». И больше ничего не стучит в груди.

Я смотрю на рассвет и думаю о вечности. Город потихоньку оживает, уже слышатся первые звуки просыпающихся лавочек, магазинов, машин, людей. Но нам здесь, на этом холме, возвышающемся надо всем городком, все равно на едва заметную суету. Всё ещё шелестят листья над головой, всё ещё птички что-то напевают себе под клюв, плавая на незаметных волнах воздуха, всё ещё ветер приятного ласкает кожу, а земля дарит едва ли заметное тепло. Роса и жучки. Просыпающиеся пчелы и божьи коровки. Неровное дыхание и тепло тел.

И когда Майки спрашивает:

«Если бы это было возможно, ты бы вышла за меня замуж?».

Теплое чувство касается сердечка. Губы расплываются в легкой, нежной улыбке. Я уже начинаю тихонько засыпать. Но всё равно, пока ещё есть силы, пока ещё я в сознании, без раздумья отвечаю:

«Да».

– Прощай.