Читать книгу "Помоги мне исполнить мечты"

Часть седьмая «Осколки воспоминаний»

Двадцать девять

Дождь. В окно бьются искоса летящие капли, ударяясь об стекло с таким громким звуком, что только уши и закрывай. Раньше это могло бы действовать мне на нервы, но сейчас… Мне все равно. Молния сверкнула и исчезла в тучах, озарив светом на мгновение всю комнату. Еще секунда, и грянул гром, такой сильный и раскатистый, что казалось, будто сам Зевс посылает на Землю свой гнев. А быть может, не гнев, а сожаление. Сожаление об утрате.

Дверь в комнату вовсе не заперта, но никто не решается войти, наверное, потому, что думают, будто я буду вне себя от злости или от горя. Но нет… Казалось бы, что я за те две недели, что готовили меня морально, уже выстрадала своё, что я выплакала весь запас слез, который был во мне, что мне должно быть чуточку легче. Но мне не легче, но и не тяжелее. Как будто внутри меня что-то сгорело. Перегорел фитиль свечи, что озаряла меня светом, и я вновь впадаю в отчаяние и безразличие.

Я перегорела. Мне кажется, что я перегорела. Это когда тебе уже абсолютно все равно, что скажут за твоей спиной. Когда у тебя не осталось никаких чувств, кроме пустоты, необъятной, пожирающей, лелеющей мечты о крепких с тобой объятиях, чтобы погубить тебя. Это когда ты хочешь плакать бесконечно сильно и долго, но вместо этого ты просто сидишь, смотришь в одну точку и ничего не можешь с этим поделать. Когда все, что ты любил раньше, становится бессмысленным. Когда тот человек, который вселял в тебя надежду, сам померк, а ты даже не можешь в день его похорон присутствовать на кладбище, чтобы почтить его память, потому что боишься, что тебя поймут не правильно. Потому что ты не можешь выразить никаких чувств. Черт побери, как я ненавижу это: когда не понимаешь, что ты чувствуешь!

Тук-тук. Цок-цок. В воздухе звенят маленькие бусинки, бьющиеся друг о друга – чьи-то сережки. В дверь стучат кулачком, – просто из приличия – не решаясь войти, хоть и знают, что она открыта. Звук цокающих каблуков затих прямо у двери. Легонько приоткрыв её, стараясь не скрипеть ею и не издавать никаких лишних звуков, в комнату заходит Кристи. Она останавливается у дверей и складывает руки замком у груди, медленно опуская их вниз. Вновь этот жалостливый взгляд. Её глаза такие грустные, она постоянно волнуется за меня и за моих друзей, словно это её собственная жизнь. Я ненавижу её, я ненавижу их всех за этот взгляд! Не уж-то они не понимают, что их жалость мне к черту не нужна?! Даже их сочувствие мне не нужно! Пусть лучше посочувствуют семье Ив, им оно больше пригодится, чем мне.

– Пора, – говорит сестра и, подойдя, поглаживает меня по плечу. Я вздрогнула, словно её прикосновение как тысячи иголок по моему телу. И уходит.

На приоткрытой дверце шкафа, на вешалке, висит мой костюм: черное платье, как у сестры, с открытыми плечами, черный пиджак, свисающие через плечико вешалки утепленные колготки и ботинки, одиноко стоящие у ножек шкафа. Я не могла смотреть на эти вещи, она навевали еще большую тоску, так же, как и поход на похороны Ив. Это значило бы, что я её отпускаю, что я её забываю и прощаюсь с ней. Но я не хочу с ней прощаться, я хочу, чтобы она внезапно оказалась жива, а все, что было раньше, оказалось страшным сном!

Закрыв глаза и прижав к себе коленки, обхватив их руками, я легла на кровать. Я не могу пойти… Я не хочу, чтобы она уходила. Но, если я не приду на её похороны, это означало бы, что Ив ничего для меня не значит. Это была бы самая большая грубость, которую я могла бы совершить за свою жизнь. Самая ужасная и непростительная. Нет, такого неуважения к Ив я не могла проявить. Потому я заставила себя встать с кровати и одеться.

Я видела в зеркале себя – только это была не я. Да, черный цвет определенно мне шел, он не старил меня, как многих, а наоборот, делал еще моложе. Но мои растрепанные волосы, которые я не стала приводить в порядок, – пусть будет, как будет – моё бледное, мертвое лицо и такие же бесцветные глаза, все это делало меня ужасной. Но мне было плевать.

Застучав мелкими каблуками на ботинках, я спустилась вниз, где с букетами цветов уже стояла вся моя семья. Бледные, белые полевые цветы в букетике, отдельно лежащие на столике, предназначались мне, точнее я должна была их понести. В глазах матери, отца, сестры и даже в глазах Джеральда, который стал нам как родной, виднелось сожаление. Мама легонько кивнула головой мне, а я ответила тем же. Это, в своем роде, было нашим «Все хорошо? Да». Кристи коснулась своей рукой моей руки и сразу же отпрянула, это тоже был один из наших с ней жестов. Папа, опечаленный, стоял у комода, облокотившись об него, и кисло улыбнулся мне. Я прильнула к нему; мне так хотелось именно сейчас, в эту минуту, отцовской любви, хотелось вновь оказаться маленьким ребенком, видящим весь мир в ярких, живых тонах, не замечающим пороков общества и не знающим боли. Душевной, конечно же. Ведь самая большая боль, которая мне встретилась в детстве – это разбитые коленки.

Но однажды, на пути к счастливому будущему, ребенку может встретиться первая настоящая боль. Боль, которая разрушит все его детские жизненные ценности, снимет с него розовые очки и распотрошит все его надежды. Боль, которая изменит всю его жизнь, за один миг превратив в не по годам взрослого ребенка. Это самое мгновение, изменившее всю его жизнь, ребенок будет помнить всегда, как и первую боль, ведь вещи, встретившиеся в человеческой жизни впервые, всегда запоминаются крепче всего.

И этим ребенком буду я. А этой первой болью будет смерть брата.

Мне так хотелось упасть и расплакаться в объятьях отца, матери, сестры. Но я не могла себе этого позволить. Я должна быть сильной, это было моим обещанием Ив.

– Все ок’ей, все ок’ей, – произносила я.

Я встала в сторонку и приоткрыла дверь, позволяя себе отпустить еще некоторое время на то, чтобы успокоиться. Ветер залетел в дом, принося с собой капли дождя, которые с шумом плюхались на деревянный пол. Если бы дерево не было покрыто специальным лаком, – да и вообще, это ведь специальные пласты, которые предусматривают такие вещи, как вода – оно бы вмиг промокло, и в воздухе завис бы прекрасный запах дубовой коры; а затем, спустя время, оно бы начинало плесневеть и гнить. «Бум!», – это открылись с хлопком зонты. На улицу вышел папа, затем мама и Джер. Мы с сестрой еще пару минут постояли в дверях, она держала меня за плечи, поглаживая по ним, а затем просто прижала меня к своей груди. Я уткнулась ей в шею – от неё так приятно пахло малиной и персиком – и все еще продолжала повторять «Все ок’ей, все ок’ей. Ок’ей».

Послышался хруст гравия, из которого сделана дорожка, ведущая к нашему дому. Сестра еще раз легонько похлопала меня по спине и заставила меня выпрямить спину. Когда она вышла на улицу, прихватив с собой букетик цветов, предназначавшихся для меня, а я осталась одна в доме, я увидела его. Он стоял, недоумевая, почти что возле почтового ящика и не мог пошевелиться. Его толстовка промокла, а волосы, которые почти всегда легонько завивались, сейчас лежали гладкими прядями из-за того, что намокли. Со лба к подбородку стекали мелкие ручейки воды. Руки он, как всегда, держал в карманах кофты. Я глядела на него в упор своим потерянным, измученным взглядом, который теперь очень часто можно было увидеть на моем лице, и мяла края моего платья, затем, поежившись, накинула на себя куртку с капюшоном, сложила руки на груди и вышла из дома, закрыв дверь на замок. Развернулась и вновь стала смотреть на Майки, который так и не сдвинулся с места. Меня опять кто-то похлопал по плечу, и если бы я узнала, кто это был, то непременно взорвалась бы, вымещая все чувства на этом человеке. Как меня достала их жалость!

– Мы будем ждать тебя в машине, – сообщил папа и, склонив голову, зашаг вперед. На миг он остановился очень близко к Майки и что-то сказал ему тихо-тихо, что я не расслышала. И пошел дальше. Когда дверца такси захлопнулась за последним человеком, который должен был в неё сесть, кроме меня, конечно же, Майки пошел вперед и остановился в нескольких шагах от меня.

– Эмили… – начал он, сморщив лоб. На его лице читалось сожаление. Но какого черта! Еще один нашелся!

– Тебе лучше уйти, Майки, – сквозь зубы произнесла я.

– Эмили, прости меня. Я знаю, это было подло с моей стороны; я пропал без вести на такое количество времени, ты волновалась, но я, правда, ничего не мог сделать с этим. – Он тараторил себе под нос, разводя руками, а я лишь качала головой из стороны в сторону.

– Ты не ответил ни на одно моё сообщение, – бесстрастно произнесла.

– Я не мог. Прости, Эм, прости! – Подойдя ко мне, он взял меня за руки, но я вмиг одернула его.

– Уходи! Я не хочу никого видеть сегодня! – Я пошла напролом к машине, ни разу не повернувшись к Майки, чтобы посмотреть, как он отреагировал. Только сидя в машине, я краем глаза взглянула на свой дом, а Майки так и стоял там в такой позе, при которой я покинула его. Завелся мотор, который заглушал все звуки извне, но я услышала. «Черт!», – воскликнул парень и со всей силы пнул булыжник, лежащий у него под ногами. А затем его силуэт полностью скрылся в сливающихся темно-зеленых пятнах вечнозеленых растений, растущих в качестве заборчиков у большинства наших соседей. И у меня так защемило в груди. Да, он был не прав, что ни разу не ответил на моё сообщение, что не оповестил меня, но я видела его состояние, он, и в правду, был сильно болен, а я с ним так обошлась. Не следовало… Не нужно было так ему отвечать, он не заслужил такого отношения. Черт побери! Любили ли вы когда-нибудь кого-нибудь до боли, которая заставляла бы вас плакать и жалеть о словах, которые случайно вырвались из ваших уст в порыве злости? Но осознание того, что Майки мне, действительно, очень и очень дорог, не сильно уняло злобу, затаенную на него в глубине моей души.

Я знала всю церемонию почти что наизусть, но от этого не легче. Каждый раз, когда ты теряешь кого-то, все происходит одинаково: прощальная церемония, где каждый видит покойника в последний раз прежде, чем его гроб накроют метрами могильной земли, слова священника всегда те же, только меняются имена и причины возможной гибели, одинаковые речи знакомых и незнакомых людей тоже, которые только и говорят «Этот человек был прекрасен. Мы будем помнить его вечно. Покойся с миром». Только ответит ли мне кто-нибудь, насколько сильно они знали этого человека? Знали ли они его привычки, мечты, надежды? Верно, ни черта они не знают! Это даже выглядит немного лицемерно, с одной стороны, но с другой – выразить сочувствие (Именно сочувствие, а не жалость!) даже незнакомой семье, узнав об их трагедии, это очень благородно.

Сначала было прощание в церкви. Каждый подходил к гробу, чтобы сказать пару слов, а затем приободрить родственников; это было похоже на круговорот – все повторялось по кругу, только менялись действующие лица. Заплаканные лица семьи Одэйр задевали струны моей души, мне так хотелось подойти к ним и обнять, ничего не говоря – слова здесь не нужны совершенно. Но вокруг них вертелось так много людей, что я решила выждать.

Это было дежавю. Картинки менялись одна за другой. Гроб из белой древесины и мягкой зеленоватой обивкой внутри – это так похоже на Ив. А затем темный гроб с серебристой обивкой. Лица родителей Ив заменялись лицами моих мамы и папы. Но я так и оставалась на одном и том же месте, только менялся мой возраст: четырнадцать – семнадцать, семнадцать – четырнадцать. И я поняла, что невольно нахожусь на том же месте, которое я занимала в прошлые похороны, на которых прощалась с Томом. И Кристи точно также стояла, обвив мою руку и удерживая меня на ногах, хотя этого и не требовалось – я сильная, устою. Это являлось жестом внимания: я не одна. Но, тем не менее, так одиноко мне еще ни разу не было.

Речь священника была заурядной и настолько сухой, что мне хотелось бросить в него стулом. Как он может так говорить о моей Ив?! Она не простая девочка, умершая от лейкемии после долгих лет борьбы, она была воплощением надежды, она была одинокой горящей звездочкой среди темных туч, укутавших небо! Я сжала кулаки, проклиная про себя каждого человека, который также сухо отзывался о нашем горе, потому что Ив этого не заслужила. Но ведь ни один из находящихся здесь людей не знал её так близко, как я, как её родители, а значит, и не могли о ней они отзываться более эмоционально. И меня вновь била злоба. Как можно было ни разу не заметить, как пылала душа этой девушки, если даже я в самую первую нашу встречу увидела это?!

Когда церемония закончилась, а гроб вот-вот должны были загрузить в катафалк и отправить на кладбище, я очнулась. Ив была бледной, как в последнюю нашу встречу, а её губы были покрыты розовой помадой – её любимой. Как ни странно, ей, даже мертвой, макияж был к лицу. Я взяла её руку, чтобы проверить пульс. Но нет. Ничего. Холодна, как лед. Облокотившись о края гроба, я приложила ко лбу её руку, заключенную между моими ладонями, а затем поцеловала её. Браслет на левой кисти легонько звякнул, когда я опустила её руку.

– Я люблю тебя, Ив, – шепнула я ей.

А затем я подошла к Одэйрам, и они обняли меня, как если бы я была их еще одной дочерью. И я еще больше расклеилась: пришлось искать носовой платок.

– Ты помогла ей еще больше полюбить жизнь, – говорили они.

– Скорее наоборот, – отвечала я.

– Ты осуществила её мечту, – вторили они.

– Это были наши мечты.

– Ты была ей очень дорога. Она любила тебя, – продолжали говорить они.

– Я знаю это. – Я тоже люблю тебя, Ив.

Среди множества могильных плит, покрытых легкой зеленью, которая начала пробиваться сквозь землю мелкими перьями (Весна же.), и мхом, находилась одна пока что пустая могила. Но вокруг уже было множество венков и искусственных цветов, которые украсят свежую землю. За то время, что мы находились в церкви, дождь прекратился, и теперь повсюду ужасная грязь. Впереди шел священник, неся в руках молитвенник, за ним – те, кто нес гроб Ив, ближайшие родственники, далее – родители Ив и я, а еще дальше – мои родители и все остальные. В церкви было много народу, но сейчас остались единицы. Те, кто относительно близко знали усопшего.

Под молитву священника гроб начали опускать в землю. «Тот, кто уверовал в меня, но думал, что мертв. Узревший Господа продолжит жить», – твердил тот. И вот с каждым словом, сказанным служителем церкви, Ив становилась все дальше и дальше от меня. Когда гроб опустили на самый низ, можно было положить в могилу вещь, которую бы ты хотел, чтобы мертвый забрал с собой в мир иной. Опустившись на колени и запачкав их в грязи, я кое-как умудрилась бросить на гроб листы бумаги, чтобы они не рассыпались по сторонам, а также бросила туда цветок, что так любила Ив носить в волосах. Пусть читает их и вспоминает обо мне, решила я для себя. Кто-то положил её портрет, на скорую руку нарисованный на обычном альбомном листе; кто-то бросил книгу, которую Ив зачитывала до дыр. А родители Ив, как ни странно, бросили туда целую банку кока-колы – их дочь просто обожала этот напиток вопреки всем запретам. Закончив читать молитву, священник сказал: «Теперь вы можете бросить горстку земли на гроб». И каждый по кругу бросал горсть, произнося пару слов на прощание. Снова дежавю. Я не проронила ни слова, хотя и подумала «Пой мне, пока я не усну». И земля укрыла её от меня навеки.

Я все еще надеюсь, что мы встретимся, когда я умру.

Все присутствующие были приглашены домой к родителям Ив, чтобы почтить её память. На столе в холе стояла фотография, на которой Ив улыбалась своей прекрасной улыбкой, вся рамка была увита белыми цветами. Ради приличия я взяла со стола один единственный сэндвич, хотя мне и кусок в горло совершенно не лез. В комнате играла классическая мелодия, от чего настроение ухудшалось еще больше. Если бы играла какая-нибудь веселая песенка, моя душа не так сильно и болела бы. Хотя кто его знает, быть может, болела бы и еще больше. Ведь это было бы так похоже на Ив: забавляться на собственных похоронах. Ради неё, да и ради всех живых, я умру в веселье.

– Ты как, нормально? – спросил подошедший сзади Джер. Я узнала его голос.

– Хватит уже задавать такие вопросы.

– Все волнуются за тебя.

– Я в порядке. В порядке. – Это было больше похоже на то, что я убеждала в этом саму себя, а не других. Ведь вовсе все было не ок’ей. Я готова была разрыдаться, но не могла, словно что-то держало меня. От этого у меня мурашки бегали по телу, но одновременно было и прекрасное холодное чувство. Наверное, оно и сковывало все эмоции, находящиеся внутри меня.

Устав стоять весь день на ногах, я присела на кресло и, откинувшись, закатила глаза. Тошнота подкатывала к горлу. Это конец. Ив больше нет, она ушла навечно. Её засыпали землей лопаты, и цветы укрыли её сверху. Совсем скоро рядом с её небольшим могильным холмиком поставят мраморную плиту с какой-нибудь красивой эпитафией, и этот самый холмик со временем сравняется с уровнем земли, и какой-нибудь человек случайно наступит на её могилу, не заметя этого, и пройдет дальше, хотя, быть может, удивится, почему это здесь похоронена такая молодая девушка. Но ему будет совершенно плевать, и уже к вечеру он совсем забудет о случившемся и об имени, котором он прочел на могильной плите.

Ив была младше меня всего на год, но намного проницательнее, живее и умнее меня. Порой мне казалось, что она была моим духовным наставником, моим сенсеем. А теперь я одна, и я должна, во что бы то ни стало, следовать всему, чему эта девушка научила меня. Я должна быть сильной, наслаждаться каждым подаренным мне жизнью мгновением, даже если это будет простая прогулка по саду или чтение книги за чашечкой кофе, ведь почти во всем есть своё некое очарование.

С Ив ушла частичка моего сердца, наполняя его всепоглощающей мертвой пустотой. Но я знаю, частичка Ив живет и у меня в груди. Она будет заставлять меня верить даже в самый последний миг.

Тридцать

Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – сплошная глупость, что мне не стоило её вообще начинать. Но затем ко мне приходит образ Ив, она словно приказывает продолжать мне жить дальше. Парадокс: как можно продолжить жить, если тебе осталось так мало времени? Вообще, как можно жить, зная о своей скорой гибели? Но ведь люди как-то живут: заставляют себя вставать утром с кровати, идти на работу, крутиться в колесе однообразных дней, и они не жалуются на это. Или, например, взять солдат, которые воевали, защищая свою Родину. Они знали, что, возможно, умрут, а некоторые и точно знали – это их последний бой, и они не боялись смерти; они смотрели в глаза страху и продолжали бороться, пока их сердце не остановит свой барабанный стук. Значит ли это, что я должна точно также смотреть страху в лицо и провести остаток времени так, чтобы потом не жалеть об утраченных днях? Определенно, да. Но смогу ли я? Это уже другой вопрос.

Я вела двухголосый монолог у себя в голове, рассматривая и взвешивая все «за» и «против». И даже не замечала, сколько времени трачу на такие мысли. За окном вновь стемнело, да и, к тому же, небо снова заволокло тучами. Лежа на кровати в позе эмбриона, я клацала по экрану телефона, переключая композиции в проигрывателе. Музыка не доставляла мне удовольствия и наслаждения как раньше, я слушала её со скуки. Ни разу после похорон Ив я не проронила ни слезы, и во мне зарождалось какое-то иное чувство, совсем непохожее на все те чувства, которые я испытывала раньше.

Где-то между отрезками времени ко мне заходили родители, хотели что-то узнать, но я рявкнула на них, выкрикнув какую-то грубость, и они ушли. Когда же заходила сестра, я её просто-напросто игнорировала. Мне так хотелось остаться одной в своей комнате, и чтобы никто меня не тревожил, и чтобы все люди на планете внезапно исчезли и не нарушали тишину в моей комнате, чтобы солнце не вставало, и тогда не будет исчезать приглушенная ночная темнота.

Но Кристи решила вновь нарушить мой покой:

– Эмили! – Стучала она в дверь. – Эмили, открывай! – Ну, разве мне стоит отвечать на такие очевидные слова? – Ты четвертый день не покидаешь комнату, Эм. – Серьезно? – Ладно, сиди там! Только вот Ив этого не одобрила бы!

И тут меня вновь охватила волна того непонятного чувства. Это была смесь горечи и ярости. Зачем она так мне говорит?! Мне и без того плохо!

– К тебе тут пришли. – Сообщила сестра, и я услышала, как она стала спускаться по лестнице, а вслед ей были и параллельные шаги. В дверь еще раз постучали.

– Откроешь? – кротко спросил мужской голос, который был знаком мне до боли.

Отчего-то я вскочила с постели, прижав к груди ладони, и испуганно посмотрела на дверь. Зачем он пришел? Я, кажется, просила оставить меня в покое! О, как же бьется от волнения сердце в моей груди! Но на меня нахлынула и еще одно чувство: я винила его за то, что он позволил мне остаться в одиночестве.

– Эмили, я тебе уже сотню раз повторял: да я был не прав, но я не виноват.

Кровь вскипала. Как он может так говорить?! Кто виноват?! Казалось, что я не контролирую себя, хотя так и было. Я выхожу из себя. Он прислал мне сотни смс, в которых писал одно и то же; он звонил мне десятками раз на день, но я не брала трубку. Мне не хотелось говорить ни с кем, даже с ним.

Я встала рядом с дверью, прикоснувшись к ней ладонью на том уровне, где должно было бы быть лицо Майки. Мне не хотелось его видеть, но хотелось к нему прикоснуться, намотать его немного жестковатые волосы на свои тонкие пальцы и прорисовывать витки в воздухе; хотелось дотронуться до щеки, очертить линию его скул и заглянуть в его карие глаза. Только вот, если это случится, то я не выдержу, честное слово, я не выдержу. И весь мир полетит к чертям, если я почувствую его прикосновение. О, черт! Почему я так беспомощна, когда дело заключается в нём? Я облокотилась спиной о дверь и села на пол, положив голову на колени.

– Эмили…

Я поняла, что он сел точно также, только намного шумнее меня: я слышала хлопок его спины о дверь и почувствовала легкое содрогание пола. Интересно, как он узнал об этом?

– Майки, уходи. – Мой голос содрогнулся, когда я произнесла «Уходи», словно это был приговор.

– Ты же знаешь, что никогда, – тут же следовал мне ответ.

Но больше я не говорила. Парень пытался заставить меня отпереть дверь, и я в один момент уже было согласилась, но тут же передумала. Как бы мне ни хотелось его обнять, сейчас у меня не то душевное состояние, мне не хотелось бы, что он видел меня такой разбитой. И лишь одна фраза, последняя фраза заставила меня всю дрожать, как если бы я попала под ледяной дождь. Он сказал: «Даже если ты станешь затворницей, я буду тоже затворником, лишь бы рядом с тобой». Его голос звучал так, как если бы это было признание в любви. И я не смогла удержаться: моё сердце запело тысячами свирелями еще на один миг. Мне так хотелось сказать ему то, что давно лежит у меня на душе, хотелось произнести «Я тебе доверяю» и рассказать всё-всё-всё. Но звук захлопнувшейся входной двери известил меня о том, что гость покинул дом. И моё сердце упало.

Тем не менее, я вспомнила об еще одной причине, о которой говорила Ив, чтобы жить дальше.

И я открыла дверь, спустилась вниз, на кухню, к сестре, которая, скорее всего, слышала весь наш разговор, а может, и нет, ведь мы говорили почти что шепотом. Она была крайне удивлена меня увидеть, а я бросилась в её объятия. Я уже целых четыре дня не чувствовала чьей-то ласки. Не знаю, что на меня нашло, но, увидев взгляд сестры, я поняла, что это для неё было намного мучительнее, чем для меня, что это было равно моей смерти, ведь я, действительно, всего лишь на время, но умерла. И я поняла, что она чувствует ко мне. Наконец-то поняла, какое душевное состояние у неё будет, когда умру я. И меня прорвало. Та стена, которую я возводила так долго и тяжко, чтобы легче перенести смерть подруги, испарилась, и на меня обрушились все те эмоции, которые я скрывала. Рыдая навзрыд, я упала на пол, но Кристи меня поддержала.

– Ну-ну, – приговаривала она и гладила мои волосы, держа в объятиях.

Когда же меня немного отпустило, она проводила меня до дивана, и я плюхнулась на него сразу же, ведь ноги не держали совершенно. Кристи заварила мне чай с ромашкой и грушей, что так хорошо успокаивает нервы; и, успокоившись окончательно, я начала засыпать от изнеможения и от того, что уже наплакалась вдоволь. Твердо решив, что нужно (Обязательно нужно!) жить дальше, я провалилась в царство Морфея. Завтра я обязательно выйду к людям.

Сидя под деревом, я смотрела на раскинувшиеся прекрасные просторы: зеленые поля, на которых виднеются разноцветные пятна, словно небрежные кляксы на картине искусного художника, знающего, что сейчас эти кляксы – просто кляксы, но позже они превратятся в цветущие луга. Я вертела в руках стебельки различных полевых растений, цветы которых были от нежного розового до глубокого синего цвета. На лицо мне падали зеленые листья. Ветер усиливался, и листья начали с большей силой врезаться мне в лицо, оставляя на коже длинные красные следы. Я вскрикнула и, чертыхнувшись, отползла назад, после чего упала в яму между корнями дерева. Вокруг летали шкафы, кровати, тумбочки, даже пирог, разрезанный на равные части пролетел мимо меня. Мне все это казалось до боли знакомым, только вот где я с этим встречалась раньше?

Когда я упала на мягкую перину, которая отпружинила и отбросила меня в сторону, после чего я сразу встала на ноги, я взглянула вверх. Следом за мной падала мебель. Глубокий, длинный туннель – я не видела, где же он начинался. Но когда я оказалась в комнате, в центре которой стоял столик, а нем лежал пузырёк «Выпей меня», я все поняла. Это была кроличья нора!

А затем картинки стали меняться. «Ты не Алиса!» – восклицали хором животные. «Совершенно верно, я не Алиса», – отвечала я. «Так в кого превратился ребенок Герцогини, в поросенка или гусенка?» – спрашивал Чешир. «Ну что, отгадала загадку?» – вторил Шляпник. «Нет, но мне кажется, что я могу, если захочу». – Пришла к такому умозаключению я. «Вы сумасшедшие!» – говорила я. «Если бы ты была в своём уме, то не оказалась бы здесь», – заключил Чешир.

Я пила чай со Шляпником, Мартовским кроликом и Мышкой-соней. Пела песни с говорящей черепахой Квази. Рассказывала историю своей жизни гусенице, курящей кальян. Сыграла партию в шахматы с Белой Королевой. Но самый мудрый совет мне дал Чеширский кот. «Котик, Чешир! Расскажи мне секрет этого чудесного, счастливого места?» – задала вопрос я. «Просто мы все здесь не в своём уме», – ответил он. А я все еще спрашивала: «Но как мне быть, что мне делать, если конец в любом из случаев будет один и тот же?». Тогда Чешир произнес: «Раз итог все равно будет один, тогда и все равно, что делать».

Это был один из тех самых красочных снов, что снились мне так часто, только вот сегодня, к удивлению, этот сон был очень приятным. Если вдуматься в слова Чешира, то он прав. Сидеть ли мне взаперти дома или же хорошо проводить время – все равно я умру. Так лучше уж проводить остаток дней так, чтобы было о чем вспомнить в предсмертной агонии!

Проснувшись, я с содроганием спустилась на кухню, где у плиты стоял отец. Он неумело переворачивал яйца, жарившиеся на сковороде, и бекон – видимо, готовил для меня завтрак, ведь только я одна в семье ем глазунью, обжаренную с двух сторон, но при этом яйцо внутри должно остаться немного жидким.

– Доброе утро! – с улыбкой произнес он.

– Доброе, – ответила я, потирая глаза рукавами пижамы. – Чего это ты встал ни свет ни заря?

– Завтрак! – с энтузиазмом проговорил отец и поставил на кухонную тумбу дощечку, а на неё – сковородку. Затем взял кофейник и плеснул напиток в мою кружку, по краям которой мелкими каплями расплескался кофе. От напитка заклубился беленький пар – горячий.

Я натянула края кофты до кончиков пальцев и села за кухонную тумбочку. Облокотившись об неё, положила голову на руку, а другой водила над кружкой, чтобы уловить горячее дыхание кофе. Как ни странно пальчики были ужасно холодные, и я стала греть их о кружку. Завтрак был немного подгорелый, но вполне сносный. Папа никогда не научится жарить даже жалкую глазунью, зато руки у него самые что ни есть золотые.

Поблагодарив отца за такое кушанье, я пообещала ему завтра сама приготовить что-нибудь, а то он так когда-нибудь дом спалит, помыла посуду и направилась в ванную, где приняла освежающих душ. Разглядывая себя в зеркале, понимала, как же жалко я выгляжу: растрепанная, с опухшим лицом, унылая. Поэтому пришлось припудрить лицо, иначе бы люди точно подумали, что я зомби. Надев беленькие колготки, юбку и длиннющий свитер, я начала собирать учебники и тетрадки. Странное волнение охватывало меня, неизвестно с чем связанное. Можно было бы подумать, что это что-то о Майки, но нет – на его счёт я совершенно не волновалась. У меня в голове уже был построен план действий, как вести себя, если я его встречу, и я твердо уверяла себя, что смогу его сдержать, хотя небольшое сомнение всё еще оставалось. Ведь это я, Эмили, еще та трусиха.

Весной веяло в воздухе. На самом деле, весна началась еще в феврале, но у меня не было времени насладиться ею, столько всего навалилось. Но сейчас я замечаю всё: как летают мелкие букашки, как опадают лепестки вишен и как ветер их подхватывает, неся куда-то вдаль. Всё небо заволокли розово-белые листики, по форме напоминающие мелкие сердечки. Пахло только-только распускающимися цветами, в основном, маками и тюльпанами, а также цветущими деревьями, росой, молодой травой и после дождевой свежестью. Солнце светило мягко, лаская теплыми лучами каждого, словно говорило: «Эй, сними с себя эти тяжеленные куртки, искупайся в моём тепле». Вся эта атмосфера воодушевляла – я люблю весну, она прекрасна. Хотя я люблю каждое время года, ведь все они прекрасны по-своему.

Радуясь теплому солнечному дню, учащиеся вышли из душного здания школы и расположились на уже позеленевших газонах. Травка, хоть и казалась острой на первый взгляд, была мягче пера и приятно щекотала кожу – я специально гладила её ладошками и не могла оторваться от этого занятия, какое бы глупое оно не было. Мне на какое-то время показалось, что сегодня будет прекрасный день и что ничто не сможет его испортить. Но это было, конечно же, не так.

Самое удивительное, что произошло со мной в этой школе – это то, что люди теперь узнавали меня. Когда я зашла в здание школы, по школьному радио уже крутили записи песен Ив. Её голос, прекрасный, нежный, волнующий и радостный, заставил меня вспомнить то чувство горечи и обиды. На глаза навернулись слезы. Мне хотелось броситься в зал, где руководят трансляцией песен по радио, что-нибудь крикнуть им, что-нибудь разбить. Мне хотелось крушить и убивать.