Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

Однажды папа принес найденный где-то маленький черно-белый телевизор и разрешил мне поставить его у себя в спальне. Я объяснила, что мне неудобно сидеть на диване в гостиной. Иногда перед сном папа подходил к закрытой двери моей спальни и говорил: «Спокойной ночи, Лиззи. Я тебя люблю». Я выдерживала паузу, после чего произносила: «Я тоже тебя люблю, папа».

* * *

Через несколько месяцев меня забрали представители социальной службы детской опеки. Когда они появились на нашем пороге, я не стала драться или убегать. И в глубине души я очень расстроилась оттого, что папа тоже не протестовал и не спорил.

В ответ на многочисленные просьбы из школы № 141 решить вопрос моих прогулов два неулыбчивых социальных работника взяли меня, чтобы перевести в «учреждение». Один из них сказал, что он мистер Домбия, второй не сообщил, как его зовут.

Пока папа подписывал документы, официально передающие уход за мной государственным органам, мне дали десять минут на сборы. Я взяла одежду, мамину монетку из «Анонимных наркоманов» и ее черно-белую фотографию.

Папа неловко обнял меня. Его руки тряслись.

– Прости, Лиззи, – сказал он.

Я отвернулась, потому что не хотела, чтобы он увидел мои слезы. Если бы я не прогуливала школу, всего этого не произошло бы.

Я села на заднее сиденье автомобиля. Никто не сказал мне ни слова. Я пыталась понять, куда мы едем, но плохо слышала из-за рева мотора и сильного акцента социальных работников. Я смотрела в окно и не узнавала улицы. Мы подъехали к большому кирпичному офисному зданию без вывески над входом.

Меня привели в комнату, похожую на кабинет врача.

– Присядь, – сказала высокая женщина, показала на стул и вышла.

Дверь кабинета осталась открытой. На стенах ничего не висело. На окнах был толстые и ржавые решетки. Солнце освещало замусоренную улицу с задней части здания. Я заметила, что в коридоре сидит девочка с дредами и в тренировочных штанах. Взгляд у девочки был совершенно отсутствующий, как у пациентов психлечебницы, в которой лежала мама. Прошло полчаса, но никто мной не занимался. Я встала со стула, вышла в коридор и заговорила с девочкой.

– Привет, ты здесь за что?

– Они думают, что я пырнула ножом моего кузена. Блин, как мне это надоело! – пробормотала девочка, даже не поднимая на меня глаз.

– Вот как… – ответила я и вернулась на свое место в комнате. Не знаю, сколько прошло времени, но высокая женщина наконец вернулась. Она захлопнула дверь комнаты, открыла папку, недолго почитала, повернулась и посмотрела на меня поверх очков.

– Разденься, пожалуйста, – сказала женщина.

– Догола? – переспросила я.

– Да, мне нужно тебя осмотреть.

Я не хотела раздеваться, но выбора у меня не было. Женщина пролистала бумаги в папке, а я положила свою одежду на свободный стул. В комнате было прохладно, и у меня по коже пошли мурашки.

– Нижнее белье тоже надо снять.

– Зачем? – спросила я, но сделала так, как меня просили.

Все стало бы более понятным, если бы мне объяснили, что происходит. И я бы гораздо меньше боялась. Однако женщина говорила со мной холодным бюрократическим тоном, который предполагал, что я для нее не человек, а всего лишь работа.

Женщина не сразу ответила на мой вопрос. Она посмотрела в свои бумаги и начала вещать, как «с листа».

– Элизабет, я проведу твой осмотр и задам тебе несколько вопросов. Пожалуйста, отвечай на них честно. Понимаешь?

– Да, – ответила ей я. Я стояла перед ней совершенно голая.

Женщина посмотрела на меня и карандашом показала на синяк на голени.

– Откуда у тебя вот это, Элизабет?

У меня на теле было много синяков. У меня светлая кожа, и поставить на ней синяк очень легко. Каждый раз, возвращаясь с улицы после игры, я замечала на теле новые синяки. Ну как я могла знать, откуда взялся тот, о котором она спрашивала?

– Не знаю… На улице играла.

Женщина что-то записала.

– А вот этот? – спросила она, показывая на другой синяк.

Как я должна была отвечать на ее вопрос? И что будет, если я скажу «не знаю»? Что она подумает? Что папа меня бьет? Если это так, значит ли это, что нашей квартиры я уже не увижу? У меня было больше вопросов, чем ответов. И вообще, почему никто не объяснил мне, что со мной происходит?

– От велосипеда… От того, что залезала и слезала с велосипеда.

Женщина долго продолжала задавать свои вопросы. Она просила меня повернуться, поднять руки и вытянуть ноги. Наконец, она разрешила мне одеться. Женщина вышла из комнаты, в которую сразу вошел латиноамериканец с едой. Он не сказал ни слова. Он просто кивнул и положил на стол что-то завернутое в целлофан. Внутри целлофана оказались куски ветчины, сыра и черствая булка. Он дал мне пакетик сока и удалился так же беззвучно, как и вошел. Через некоторое время снова появился мистер Домбия, мы вышли и сели в автомобиль. Сложив руки на груди, я бездумно уставилась в окно.

Приют Святой Анны оказался неприметным, но суровым кирпичным зданием в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. По внешнему виду – что-то среднее между домом престарелых и государственной школой. Позже девушки сказали, что заведение официально называется «Диагностический центр с проживанием», в котором содержат проблемных детей: хронических прогульщиков, страдающих умственными заболеваниями, малолетних преступников и так далее, чтобы потом отправить ребенка на постоянное место содержания или обучения. По слухам, здесь надо было пройти трехмесячный курс консультирования со специалистами-психологами.

У меня сохранились отрывочные воспоминания о моих трех месяцах пребывания. Я помню урывками запахи, картинки и звуки. Я в то время была не участником, а больше свидетелем собственной жизни. Даже если я очень напрягаюсь, все рано воспоминания остаются отрывочными.

Я помню, что привели меня туда двое мужчин-сотрудников, между которыми я была зажата, словно колбаса в сандвиче. Они показали свои пропуска на входе, раздался звук электрического замка, точно такой же системы, как в психбольнице у мамы, и мы вошли. Двери открывались и закрывались автоматически.

Я пыталась понять, считают ли меня сумасшедшей. Если меня послали туда, где никто не говорит со мной человеческим языком, значит, со мной что-то не так?

Толстая, лысая и похожая на тролля женщина кивнула моему эскорту, те молча развернулись и ушли. Когда они выходили из двери, в здание ворвались звуки улицы, заполненной людьми, наслаждающимися свободой. Я очень четко осознала, что я теперь не принадлежу к их числу.

Ситуация сложилась очень печальная. Мне нельзя было здесь находиться, да и папа был в слишком плохом состоянии, чтобы оставаться одному. Я знала, что разберусь с картой метро и обязательно доеду отсюда до дома, если, конечно, смогу убежать. Но глядя на все, что меня окружало, я поняла, что в этом здании были приняты серьезные меры предосторожности от потенциальных побегов. На всех окнах стояли крепкие решетки, а внутри здания все было пусто и стерильно, что исключало вероятность где-то спрятаться.

– Зови меня «Тетушка», – сказала женщина. – Я здесь главная. Ты будешь жить на третьем этаже. Никаких конфликтов. Ты меня поняла, девочка? – На третьем этаже по коридору шли несколько меланхоличного вида девушек. – Вот твоя комната. Ты будешь жить с Рейной и Сашей. И учти – мы не терпим неуважительного отношения. Отбой в девять вечера, завтрак в семь, и занятия не пропускать. Если есть вопросы, спроси соседок. – Женщина кивнула в сторону девушек.

Рейна была худой чернокожей с узким лицом. На ее голове торчали короткие косички. Она, кажется, не умела молчать и постоянно что-то тараторила о девушках, которые «говорят лишнее и за это получают по полной. Понимаешь, о чем я?». Рейна постоянно делала паузы в разговоре, чтобы получить подтверждение собеседника.

– Ага, – отвечала я на все, что она мне говорила.

Моя вторая соседка Саша оказалась тихой девочкой, в особенности если сравнивать с разговорчивой Рейной. Каждый раз, когда Саша выходила из комнаты в туалет, Рейна начинала поливать ее грязью, говоря, какая та «страшная» и «себялюбивая».

– Я сама дома очень кайфово одевалась, правда, потом проблемы начались. А эта слишком много о себе думает, и если это будет продолжаться, я ее, суку, урою!

Говорить о стиле и моде в стенах резиденции Святой Анны было делом бесполезным, потому что все хорошие вещи воровали, и к тому же всю одежду стирали с хлоркой, что неизбежно убивало не только цвет, но и сами вещи. Чуть позже я поняла, что Рейна была не совсем адекватна, а молчание Саши объяснялось не заносчивостью, а скорее стратегическими соображениями.

Рейна смотрела на меня так, будто пыталась понять, что со мной делать.

– Белая, ты мне нравишься, давай дружить. Будем друг другу помогать, понимаешь, о чем я?

– Конечно, – ответила я.

* * *

В первый вечер я сидела за столом в столовой и наслаждалась горячей едой. Неожиданно я почувствовала, как живот и ноги обжигает горячая жидкость. Я закричала от боли. Меня облили горячим супом, и на джинсах остались рисинки и кусочки моркови. Группа девушек, согнувшись от смеха, удалялась от меня. То, что они сделали, оказалось по душе многим, и я услышала: «Так тебе и надо, белая сучка!»

В конце дня всех выстроили перед раковинами, чтобы почистить зубы на ночь. В туалете на окнах тоже были решетки. По поведению девушек я поняла, какие из них являются наиболее сильными и уважаемыми. Такие умывались и чистили зубы чуть дольше остальных, поправляли волосы и смотрелись в зеркало, пока остальные в очереди ждали. Все остальные быстро умывались и механически чистили зубы.

Пахло зубной пастой, шампунем и мылом, которое нам выдавали. Потом, стоя босиком на кафеле с полотенцем в руке, мы ждали своей очереди в душевую кабинку. Одновременно происходила перекличка, и надзирательницы записывали количество минут, проведенных каждой из нас в душевой кабинке. Из закрытых занавесками кабинок вместе с паром поднимался запах мыла с добавлением какао-масла.

Время мытья никто не затягивал. Все боялись появления Тетушки и того, что она начнет ругаться и угрожать. Пока мы мылись, большой холл в коридоре оставался пустым и освещенным конусами света потолочных ламп.

«Лорин, Элизабет, Райа, вы не в своей собственной ванной! Поторопитесь, а то Тетушка потеряет терпение. Вы копаетесь, как улитки».

Первый раз в жизни меня заставляли мыться перед сном. Мне казалось странным, что все люди моются каждый день. Но мне понравилось, что кожа чистая и как она соприкасается с выстиранной одеждой. Тетушка рьяно следила, чтобы в девять вечера все выключали свет. Во время ночной смены в коридоре сидела одна из надсмотрщиц.

Кроме самого факта заточения, мне было трудно привыкнуть к поминутному распорядку дня, которому неукоснительно следовали. Очень раздражали громкие крики Тетушки со звоном ключей, пристегнутых к поясу ее платья. Каждое утро мы просыпались в шесть тридцать. Именно в это время открывали настежь двери наших комнат, и Тетушка начинала кричать:

«Поторапливаемся, девочки! Подъем, подъем, подъем!»

Иногда какая-нибудь новенькая девочка отказывалась вставать, и ее вытаскивали из кровати.

«Не надо с Тетушкой связываться, тебе дороже обойдется. Только попробуй и увидишь, что Тетушка здесь главная».

* * *

– Расскажи мне, что ты думаешь о том месте, где сейчас находишься.

– Я здесь застряла.

Я игнорировала написанное на лице доктора чувство неудовольствия. Время шло, а я молчала. Длинная стрелка на часах с логотипом препарата Prozac медленно и терпеливо ползла по кругу. Вместо цифры «12» на циферблате красовалась огромная бело-зеленая таблетка.

Доктор Эва Моралес пила кофе из кружки с надписью «Cornell University» – Корнелльский университет. Эта чашка, точно так же, как и девушки из приюта, не покидала стен здания. Чашка перемещалась от стола до накрашенных красной помадой губ доктора, сидевшей в офисе без окон. Мы встречались с ней три раза в неделю по сорок минут на протяжении всего моего пребывания в приюте Святой Анны.

«Последовательность дает положительный результат, а показателем того, что будет положительный результат, является последовательность», – говорила доктор, делая небольшой кивок на каждом слоге.

Обычно мы обсуждали мою «недостаточную дисциплинированность». Кроме этой проблемы, доктора интересовали вопросы: «Тебе не кажется, что у тебя слишком длинные волосы?» и «Если ты будешь оставаться такой же застенчивой, у тебя никогда не будет друзей».

Доктор Моралес знала всего два выражения лица: сочувствующее (одна рука подпирает щеку) и задумчивое (прикушенная губа и сцепленные пальцы рук). Сочувствующее выражение лица неизбежно приводило к сентенции: «В жизни надо брать быка за рога и отвечать за свои поступки».

Похоже, она считает, что всю мою жизнь я не отвечала за свои поступки.

Доктор была настолько далека от того, о чем сама говорила, что мне иногда казалось – наши встречи проходили, только чтобы она могла практиковать фразы, заученные во время обучения. Большую часть беседы я просто кивала, соглашалась и делала вид, что поражена озарениями и банальными трехкопеечными мудростями, которые она высказывала.

«Я хочу тебе помочь, но все знают, что нельзя помочь человеку, который сам этого не хочет», – говорила доктор, подняв брови и пытаясь вывести меня из затяжного молчания.

«Я понимаю», – отвечала ей я. Я очень часто использовала эту фразу.

Я старалась выглядеть максимально внимательной, чтобы ей не надо было повторять то, что она сказала. Так что в течение сорока минут мы с доктором старались «понять» друг друга ради какого-то мифического прогресса. Я понимала, что если буду с ней соглашаться, то скорее окажусь дома. Я должна была показать ей, что меня надо вернуть домой, а не держать в приюте Святой Анны.

Поэтому я делала понимающее лицо, кивала и демонстрировала ей, что поражена ее логическими конструкциями. Да, я совершенно согласна с тем, что мне пора задуматься о своем будущем. Да, я хочу быть образованной девушкой, полностью использующей свой потенциал. Да, вы очень хорошо мне помогаете, и я меняюсь в лучшую сторону, доктор Моралес.

* * *

Через несколько дней после моего заселения в приют Святой Анны я поняла, что Рейна имела в виду, обещая «урыть» Сашу, – когда Тетушка затащила в нашу спальню плачущую Сашу с красными, как помидоры, глазами.

– Шуточки решили с Тетушкой пошутить? – спросила она меня с Рейной. С лысой головой и курносым носом, она была похожа на бульдога. – Кто из вас налил хлорку в Сашин шампунь? Хотите, чтобы я догадалась?

Рейна стала так убедительно доказывать, что она не могла это сделать, что я на секунду засомневалась в том, что это сделала именно она.

– Это Элизабет! Я говорила, что ей достанется от Тетушки, но она меня и слушать не хотела! – выпалила Рейна. – Она сказала, чтобы я не вмешивалась не в свои дела. Так что это не я сделала, клянусь богом, чтоб мне с этого места не встать!

Тетушку убедили ее аргументы.

– Я никогда… – начала я.

– Я не знаю, как в твоей семье принято, но у нас такое поведение не проходит. Пошли со мной! – приказала мне Тетушка. Я последовала за ней в коридор, а Рейна победно ухмыльнулась.

* * *

Меня поместили в «тихую комнату» – очень маленький карцер с плохим освещением и жестким ковром, в котором отбывали наказание провинившиеся девушки.

В карцере было маленькое окошко с решетками. Из окошка была видна кирпичная стена соседнего здания и если вытянуть шею и смотреть вверх, то и небольшой клочок неба. Карцер пах по́том и мочой.

– Ненавижу это место, ненавижу, – сказала я вслух.

После инцидента с хлоркой меня перевели из комнаты с Рейной и Сашей в номер, в котором была только одна соседка по имени Талеша. Ей исполнилось пятнадцать лет, то есть она была на два года старше меня. У Талеши была темная кожа, небольшие глаза и полугодовалый сын. Талеша – старше меня, поэтому Тетушка решила, что с ней я должна буду держать себя в рамках.

Я зашла в комнату с пластиковым пакетом для мусора, в котором были мои вещи. Талеша придержала мне дверь и улыбнулась. У нее были длинные дреды, крупные губы и трехсантиметровые ногти цвета металлик.

Как только дверь закрылась, Талеша упала на свою кровать и сказала:

– Я знаю, что не ты налила хлорку в Сашин шампунь. Ты здесь единственная белая, поэтому точно себе такого бы не позволила. Это Рейна, черт ее возьми. – Она внимательно на меня посмотрела и добавила: – Ты не выглядишь сумасшедшей.

– Я не подливала хлорки в Сашин шампунь, – сказала я.

– Как ты здесь оказалась? Где твоя семья? – спросила Талеша.

Я поняла, что не хочу рассказывать ей всю свою историю и даже думать не могу о том, как папа один справляется со всем в квартире на Юниверсити-авеню, поэтому только пожала плечами и начала распаковывать свои вещи.

Талеша жила здесь уже больше года. Это была ее вторая «отсидка» в приюте Святой Анны, и поэтому она знала все про его обитательниц. Она рассказала мне о прежней жизни многих девушек, которые здесь содержались, и даже о прошлом самой Тетушки. Как выяснилось, мама Рейны курила кокаин и в один прекрасный день пришла к своему дилеру с предложением отдать дочь за кокаин.

– Она говорит им: «Рейна может вам убрать в доме и навести порядок», и парни отвечают: «Йо, отлично, пусть уберется, это же тоже денег стоит». Но суть в том, что мама дочку потом не забрала.

Узнав историю Рейны, я поняла, что моя мама не такая уж и плохая. Она бы никогда себе такого не позволила.

Талеша продолжала рассказ:

– А ты в курсе, что у Тетушки раньше были длинные дреды? Однажды она заболела и волосы выпали. Она по сей день хранит свои дреды в пакете за кушеткой в своем офисе!

– Да ладно! Ты серьезно? – удивилась я.

Я не верила в эту историю до тех пор, пока через пару месяцев своими глазами не увидела, как Тетушка гордо демонстрирует дреды надзирательницам. Из пластикового пакета она вынула длинные, как змеи, дреды и объявила: «В моей семье были индейцы. Мой отец из племени чероки. Я могу дреды снова в любой момент отрастить. И они на мне, кстати, отлично смотрятся».

Больше всего Талеша говорила о своем сыне Малике. После отбоя она могла часами рассказывать о том, как здорово, когда у тебя есть бойфренд, и как себя чувствует беременная женщина.

«Когда видно, что ты беременна, люди начинают в автобусе место уступать. Когда у тебя ребенок, у тебя есть человек, которого ты любишь».

Много раз ночью Талеша плакала, потому что скучала по сыну. Она говорила, как ненавидит свою мать за то, что та взяла ребенка, а саму Талешу отправила в приют. Иногда она начинала мечтать, как здорово она будет жить с Маликом, когда выйдет из приюта. Она хотела снять дом с большим участком, чтобы Малику было где играть.

Иногда после того, как Талеша засыпала, я долго думала о своей собственной семье и плакала. Я думала, как папа один справляется в большой квартире, как болезнь постепенно разрушает мамино тело и что я, к сожалению, не могу им помочь.

* * *

Меня выписали из приюта Святой Анны весной, когда на Нижнем Ист-Сайде расцвели вишни. Я не знаю, кто именно – доктор Моралес, мистер Домбия или Тетушка – принял решение, чтобы попечительство обо мне передали Брику. В любом случае я была счастлива выбраться из приюта. Я покинула приют без сожаления, разве что с небольшой грустью о том, что расстанусь с Талешей.

«Удачи, подруга! Мне тебя будет не хватать», – сказала на прощанье Талеша и обняла меня так тепло, как меня уже давно никто не обнимал. Я поблагодарила ее за все, пожелала удачи, собрала вещи в черный мешок для мусора и спустилась вниз к мистеру Домбия.

На шумной улице Манхэттена у приюта Святой Анны я осознала, что не имею никакого понятия о том, как сложится у меня жизнь. Несмотря на то что я «возвращалась домой» к маме и Лизе, я окажусь там, где никогда не была. Каждый раз, когда мы общались с мамой по телефону, она убеждала меня, что нет жизни лучше, чем у Брика. К сожалению, мамины расчеты не включали папу.

Я села на заднее сиденье такси рядом с мистером Домбия, который сообщил водителю мой новый адрес на бульваре Бедфорд-Парк. Я почувствовала, что не еду домой, а меня перевозят из одного места, в котором я не хочу быть, в другое.

V. В тупике

Квартира Брика состояла из одной спальни и гостиной. Все пространство было завалено предметами и рекламными материалами, связанными с сигаретами. Везде валялись штрихкоды с сигаретных пачек, которые он собирал, чтобы отправить в компанию и получить за это какой-нибудь подарок. На спинках стульев висела куча маек с сигаретными брендами.

Пластиковые тарелки в его доме были разноцветными, в виде перевернутых шлемов бейсболистов. Они были получены в обмен на вырезанные с коробок сока штрихкоды. С упаковок на бутылках газировки или соуса были сняты штрихкоды, а сами товары распиханы куда попало в ожидании часа, когда их используют. Массовые закупки смеси для выпечки дали Брику бесплатную подписку на журналы Sports Illustrated и Better Homes and Gardens. Везде стояли переполненные пепельницы с раздавленными окурками и сгоревшими спичками. И я знала, что папа сказал бы, что нигде не видно ни одной книги.

В то утро, когда я приехала с мистером Домбия, мама намазывала майонез на сандвич с ростбифом, а Брик сидел в ожидании, когда его обслужат. От сигарет дым стоял коромыслом. Из трехкопеечного радио на столе неслись звуки песни «Only you». Дверь нам открыла Лиза и неловко меня обняла. Ее губы были ярко накрашены, а в ушах торчали большие золотые кольца, гораздо более массивные, чем было ей к лицу.

– Дорогая! – радостно приветствовала меня мама. – Наконец-то ты здесь!

Она крепко меня обхватила, держа в одной руке нож.

Мы обнялись, и я почувствовала, что она похудела. Она весила, наверное, как ребенок. Я уже была выше ее ростом и тяжелее. Меня поразила эта разница, от которой я почувствовала себя старше своих лет.

– Мам, мне тебя очень не хватало, – прошептала я ей на ухо.

В это время Брик подписывал разложенные мистером Домбия на кухонном столе бумаги по передаче ответственности за меня ему, а не государству.

– Приятно ощущать себя свободным человеком? – спросил меня Брик и зашелся надрывным кашлем заядлого курильщика.

Я не ответила ему, потому что вопрос показался мне излишне грубым, а вместо этого посмотрела на маму, которая сказала:

– Лиззи, я так рада, что ты здесь!

– Не забывайте, – произнес мистер Домбия и снял темные очки. Зубочистка, которую он постоянно держал во рту, сейчас словно прилипла к нижней губе. – Вы на испытательном сроке. Посмотрим, какие успехи Элизабет покажет в школе. И вообще посмотрим, как она приживется на новом месте. Если возникнут проблемы, Элизабет снова вернется в нашу систему.

Несмотря на то что в приюте Святой Анны обучение сводилось к шитью, которым мы занимались под надзором женщины по имени Ольга, чисто формально я закончила седьмой класс.

На следующий день после переезда в квартиру Брика я должна была пойти в восьмой класс средней школы № 80. Маме надо было сходить со мной, чтобы меня записали.

– Пенни Маршалл[9]9
  Пенни Маршалл – американская актриса, режиссер и продюсер, которая получила известность после роли Лаверны в телесериале «Лаверна и Ширли».


[Закрыть] и Ральф Лорен[10]10
  Ральф Лорен – американский модельер и дизайнер, кавалер Ордена Почетного легиона. Настоящее имя – Ральф Лифшиц.


[Закрыть] ходили в эту школу, – сообщила мне мама, когда мы пересекли трассу Мошолу по пути в учебное заведение. – Правда, тогда его звали Лифшиц. Ну, представь себе марку одежды под брендом «Ральф Лифшиц». Никто в жизни не купит. – Я никак не отреагировала на ее сообщение. – В общем, Лиззи, – продолжила мама, – это хорошая школа. – И потом добавила, скорее для себя, чем для меня: – Надеюсь, что ты ее закончишь.

Я не была уверена, что смогу выдержать неделю школы, но при одной мысли о возвращении в приют Святой Анны у меня заболело все тело.

Охранник сказал, что нам надо найти координатора учебного процесса, который определит класс, в который я пойду. Началась перемена, и дети бегали из одного помещения в другое, играя в догонялки. Они были хорошо одеты, с красивыми ранцами, они смеялись, но я чувствовала себя гораздо старше их.

Мы шли к офису координатора, и мама вела себя так, что я начала ее стесняться. Через головы бегающих вокруг нас учеников она громко рассказывала довольно похабные истории о своих новых друзьях из местного бара. Мама перестала употреблять кокаин и постоянно принимала всякие лекарства, от которых ее руки и ноги непроизвольно дергались, словно она была марионеткой в руках невидимого кукловода. «Дороги» вен на ее руках от многолетних уколов были особенно заметны при хорошем освещении школьного офиса. Там, где вены были проколоты тысячи раз, образовались фиолетовые пятна. Я была уверена: все, кто их увидит, поймут, что это.

В офисе оказалась еще одна мама с ребенком – мальчиком моего возраста. Женщина была одета в аккуратный офисный костюм и удобные туфли. Мама говорила, а та ерзала на своем стуле, словно ей неприятно, и что-то шептала на ухо сыну. Мама недавно коротко подстриглась и была одета в одну из маек Брика с надписью: «Marlboro. Вот что значит быть мужчиной». Я сгорала от стыда.

Координатор вызвала следующих посетителей, которыми оказались приличная мама с сыном. Мама расслышала только слово «следующий», вскочила и встала между мальчиком и его мамой.

– Нет, мам, они следующие, – смущенно пробормотала я, но женщина жестом показала, чтобы мы пошли первыми. Мама даже не заметила этой сцены, потому что уже спокойно сидела у стола координатора.

В средней школе № 80, как и во многих других, учеников распределяли по сильным и слабым классам. В качестве названий разных по уровню классов могли использовать такие слова, как «Звездный» (Star), «Преуспевающий» (Excel) или «Земля» (Earth).

– Цель нашей встречи, – сказала координатор, женщина уже в летах, похожая на библиотекаршу, – определить успеваемость и уровень знаний вашего ребенка.

– Она очень умная, – убежденно заявила мама. – Определите ее в самый сильный класс, там ей место.

Мне стало стыдно. Я пыталась придумать, как бы мне отгородиться от мамы, потому что она глупо и громогласно гордилась мной без каких-либо оснований.

Координатор рассмеялась и сказала, что вопрос успеваемости ребенка и мнение родителей о способностях чада – совершенно разные вещи. Существуют записи и оценки, которые я получила в моей прошлой школе. Я нервно теребила заколку в волосах. Я разрывалась между чувством стыда, страхом и любовью к матери, которая очень разочаруется, если узнает о моей успеваемости.

Координатор быстро просмотрела документы в папке и радостно сообщила:

– У меня как раз есть для тебя прекрасное место.

Она вынула список учеников класса «Земля» и вписала в него мою фамилию. Класс «Земля», как она мне сообщила, является местом, где учатся «дети, твердо стоящие ногами на земле».

– Сейчас, Элизабет, у них обед. Приходи в класс к мистеру Стрезу к двенадцати дня, – сказала она и передала записку для учителя. После того как мама встала, координатор добавила: – Тебе стоит ходить в школу. Будет обидно, если снова начнешь пропускать. Моложе ты не станешь, дорогая, и есть вещи, которые можно упустить безвозвратно.

Мы с мамой съели по куску пиццы перед школой, наблюдая за проезжающими машинами. За школьной оградой с криками играли дети. Я быстро прожевала свой кусок и смотрела, как мама курит, практически не прикоснувшись к еде. Улицу перешла женщина с тремя малышами в одной коляске. Граффити на стенах нигде не было. Все в Бедфорд-парке было по-другому.

Мама рассказала поучительную историю: когда они с братом и сестрой учились в средней школе, то заходили к учителю, который вел занятия у брата или сестры, чтобы рассказать, как тот болен и плохо себя чувствует, чтобы его освободили от занятий. После этого они встречались за школой, долго смеялись и пробирались в кино на целый день. Мы вместе похихикали, но после этого мама стала неожиданно серьезной:

– Я бы хотела, чтобы все было иначе. Я жалею о том, что не ходила в школу, Лиззи, потому что сейчас я уже ничего не могу изменить. Не попадай в ситуацию, когда у тебя во взрослом возрасте нет никаких вариантов выбора. Ты же не хочешь оказаться в тупике.

– А ты в тупике, мама? Ты чувствуешь, что в тупике с Бриком? – спросила я.

– Нам повезло, что он у нас есть, – ответила мама.

Я снова обратила внимание на мамину хрупкость. Мы сидели под открытым небом в незнакомом мне районе и ели на деньги совершенно незнакомого мне человека. От этого мама со своей близорукостью и полным отсутствием перспектив показалась мне еще меньше, чем она была на самом деле. Ей ничего другого не оставалось, кроме как переехать к Брику. Если бы мама не ушла к нему, куда бы она вообще пошла? Что еще она могла сделать для себя, меня и Лизы? Она использовала слово «в тупике». Наверное, не стоит сейчас расспрашивать ее о Брике, решила я. Когда угодно, но только не сейчас.

Мы сидели в молчании. Я подумала, что когда-нибудь я пройду мимо этой школы, а ее уже не будет на земле. Я решила сделать мысленный снимок этого момента, как мы сидим и едим. Вот мамино тело, полное жизни и чувств. Мы любим друг друга, этого никто не сможет изменить.

«Я всегда буду в твоей жизни… Ты вырастешь, но все равно будешь моим ребенком», – сказала мама в ту страшную ночь, когда рассказала мне, что у нее СПИД.

Я наклонилась и сорвала два белых и круглых одуванчика и протянула один маме. Она взяла его той же рукой, в которой держала сигарету, и внимательно рассмотрела.

– Спасибо, Лиззи, – сказала она наконец.

– Загадай желание, мам. – Я рассмеялась. – Только никому не говори о том, что ты загадала, иначе не сбудется.

Я сделала вид, что не замечаю ее смущения. Мы взялись за руки и сдули одуванчики, семена-парашютики которых разлетелись во все стороны. Некоторые из них зацепились у нее в волосах. Я подумала: надо пожелать, чтобы у меня в жизни было больше вариантов выбора, а также, чтобы в школе все пошло нормально. Но вместо этого я пожелала, чтобы у мамы было все в порядке.

Я так никогда и не узнала, что пожелала она.

* * *

Мой восьмой класс в своем нынешнем составе существовал уже два года. Около двадцати пяти тринадцатилетних учеников класса были поделены на плотно сбитые группы. Когда я вошла в классную комнату с запиской от координатора и красной сумкой с тетрадками, учитель мистер Стрезу вел урок математики. Это был мужчина в возрасте около тридцати пяти лет в темной, застегнутой под горло рубашке и поношенных штанах цвета хаки. Он взглянул на записку, которую я ему передала, и нахмурился:

– Добро пожаловать… Элизабет.

Я кивнула ему в ответ. Недовольные учителя – это гораздо хуже, чем учителя, которых ты вообще не успеваешь узнать. Еще до того, как я переступила порог класса, я решила, что не собираюсь близко знакомиться с учителями, которые работают в школе № 80.