Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

«Вы должны стать стражем храма вашего тела, и вы сами решаете, что в этом храме происходит».

Потом мы с Кейт обсуждали вопросы, которые она начинала со слов «А знаете ли вы…».

– А знаете ли вы, что взбитые сливки могут вызвать вагинальную дрожжевую инфекцию? Точно так же, как и любые другие продукты, в которых много сахара, при контакте с вашими половыми губами.

– Что может вызвать? – раздался вопрос.

Это была симпатичная белая зеленоглазая девушка, в высоких кожаных сапогах и с кольцом в носу. Девушку звали Евой, и я ее мельком видела на занятиях по некоторым другим предметам. Она одевалась, как клубная особа, которой нравится хип-хоп. Ее губы были накрашены розовой помадой с ярко-красной обводкой по контуру, а отдельные пряди длинных каштановых волос, собранных в хвост, были выкрашены в белый цвет.

– Всегда приводит к инфекции? – озабоченно спросила она. Все засмеялись.

– Интересно, чем это ты там занималась? – шутливым тоном спросил Джонатан и снова «дал пять» нескольким девушкам из класса.

– Нет, дорогая, – ответила Кейт. – Не всегда. Но надо быть очень внимательной.

– Вот как, – сказала Ева, успокаиваясь. – Спасибо за ответ. Дело в том, что на этикетке такие последствия не указаны, так что полезно было узнать.

Она рассмеялась, после чего рассмеялись и все остальные.

* * *

Ева жила поблизости от Академии на пересечении Двадцать восьмой улицы и Восьмой авеню. За исключением одного раза, когда я с папой посещала какого-то его знакомого, я никогда в жизни не была внутри жилых домов на Манхэттене. Я думала, что Ева должна быть богатой, но оказалось, что вместе со своим отцом Юриком, который пережил холокост, она живет в красном кирпичном здании, обитатели которого – престарелые и малоимущие.

Юрик был художником. В младенчестве мать – бабушка Евы – тайком вывезла его из еврейского гетто в Варшаве.

Они жили в большой светлой квартире с двумя спальнями. Вся квартира была увешана абстрактными картинами отца Евы на тему холокоста.

– Глядя на эти картины, мне становится стыдно, что я не умираю от голода, – сказала Ева, шутливо показывая на картину с изображением исхудавших людей, потерявшихся в лесу, и микроволновую печь под ней.

– Ты смешная, – сказала я ей.

Ева подала поздний ужин – две тарелки пасты в форме «бантиков» с фасолью и морковью. Я с ней постоянно смеялась, и при этом она была очень наблюдательной и много чего правильно замечала. С ней оказалось очень легко общаться. Мне она сразу понравилась, как только я увидела ее в классе.

Ева стала моим первым настоящим другом в Академии. Наши короткие прогулки после занятий переросли сперва в обеды на улицах Челси, потом во встречи в ее квартире, и в конце концов я стала у нее ночевать.

Мы очень быстро сблизились. Я рассказала ей урезанную версию своей биографии, оставив некоторые вещи до времен, когда в наших отношениях будет еще больше доверия. Она никогда не утверждала, что собирается мне помогать, но делала это постоянно. Когда я у нее оставалась, она всегда что-то готовила, давала мне одежду, позволяла мыться у себя в душе. Даже в обеденный перерыв она платила за часть моего обеда и никогда не выказывала никакого неудовольствия.

– А твой папа помнит войну? – спросила я ее однажды, сидя в пижаме у нее на кухне.

Мы прошли с Калебом курс истории и обсуждали то, как она на нас влияет. На этом курсе я узнала о геноциде, и мне было приятно говорить о том, о чем я имела какое-то представление.

– Немного. Он тогда совсем маленький был. Но его папа был главой одной важной еврейской организации. Папины воспоминания начинаются с послевоенных времен, когда его папа, мой дедушка, занимался помощью людям с психологическими травмами. Так что папа много чего наслушался.

Ева очень любила психологию. Она умела слушать, сочувствовать людям и понимать мотивацию, борьбу и желания.

– Мне кажется, что эта работа – его катарсис. Для того чтобы избавиться от такой глубокой травмы, нужно много сил. Он должен был как-то осмыслить масштаб потери.

Ева все понимала. С ней мне было спокойно, хорошо и весело. Я хотела видеть ее каждый день и мечтала, чтобы мы остались друзьями навсегда.

Иногда к нам присоединялся еще один наш друг из Академии. Его звали Джеймс, и мы вместе ходили на историю. Он был высоченным мулатом, то есть ребенком от смешанного брака черных и белых родителей. У него была кожа цвета карамели, афроприческа и мускулистое тело. Ему нравилось все японское, и на уроки он часто приходил в майках с японскими иероглифами или в старой куртке для занятий кунг-фу.

Мы познакомились с ним на одной лекции, во время которой преподаватель постоянно к месту и не к месту использовал слово «понятненько». Преподаватель так часто говорил это, что я не смогла сдержать улыбку и посмотрела на других студентов, чтобы понять, смешно им или нет. Рядом со мной сидел Джеймс, который буквально согнулся от беззвучного смеха. Я передала ему записку с текстом: «Матт говорит, что ему понятненько». Ниже я написала, сколько раз преподаватель использовал это слово.

Джеймс громко рассмеялся, и преподаватель попросил его пересесть от меня. Во время обеденного перерыва я увидела, что он сидит один за столом. Я набралась храбрости, подошла к нему и засунула пальцы в его картофельное пюре.

– Этот обед отстой, – сказала я. – Пойдем на улицу, я угощу тебя чем-нибудь другим.

Он с недоверием посмотрел на меня, потом на мои пальцы в его пюре и ответил:

– Конечно.

Мы поели сандвичи, сидя на улице и глядя на Гудзон. Потом я жевала чипсы и наблюдала, как Джеймс катается на роликах по пристани около реки. После этого случая мы стали часто обедать вместе и общаться после занятий. Иногда я оставалась на ночь у Евы, иногда у него. Джеймс вместе со своей матерью жил на Манхэттене рядом с Бронксом, в месте под названием Вашингтон-Хайтс.

В его спальне была двухъярусная кровать. Сперва я ложилась на верхнюю кровать, но потом переместилась вниз к нему. Мы полночи болтали. На стенах его спальни был плакат с изображением горы Фудзияма, а за окном рос огромный дуб. Иногда мы просто засыпали, иногда занимались любовью. Наши любовные отношения естественным образом развились из нашей близкой дружбы.

* * *

Я потеряла свою семью, но начала строить новую. Ева, Бобби, Сэм, Фиф, Дэнни, Джош и Джейми – люди, с которыми меня связывала взаимная привязанность и любовь. Они помогали мне пережить сложный период.

Конечно, папа и Лиза были моими ближайшими родственниками, но после смерти мамы мы совсем отдалились друг от друга. Лиза осталась жить у Брика, а папа был в приюте. Мне кажется, нашим отношениям мешало очень много недосказанного. Я полагала, Лиза винит меня за то, что я в трудный момент бросила маму. А мои отношения с отцом раз и навсегда изменились после того, как меня забрали в приют Святой Анны.

Было ощущение, что мои отношения с ним сломались, как сухая ветка, и со временем мы отдалялись друг от друга все больше и больше. Мне казалось, я подвела его тем, что в свое время бросила школу, после чего меня забрали в приют. Я, со своей стороны, была недовольна, что папа даже не известил меня о выселении из квартиры на Юниверсити-авеню. Я воспринимала его поведение как то, что я стала ему безразлична. Я уже не была его любимым ребенком, девочкой, которая делает вид, что она мальчик и послушно играет в машинки. Мне казалось, что я потеряла папу.

Моя жизненная орбита перестала пересекаться с орбитами Лизы и папы, и мы жили совершенно независимо друг от друга. Ко времени окончания моего первого года обучения мне стало казаться, что мы уже совершенно чужие люди.

Мы делали неловкие попытки наладить наши отношения. Встречались на дни рождения и праздники в любимом папином месте, где продавали вкусные десерты. Эти встречи оказывались крайне натянутыми, и атмосфера на них была тяжелой. Я второе лето подряд работала в организации по сбору пожертвований и за все платила.

Все наши встречи проходили одинаково. Мы с папой приходили вовремя, Лиза чуть опаздывала. Мы болтали о мелочах, но не говорили о главном в нашей жизни. После того, как приходила Лиза, мы садились за стол. Столиков на троих в ресторанах нет, так что проблемы начинались уже с рассадки. Нас всегда сажали за стол на четверых, поэтому один пустой стул символизировал мамино отсутствие. Официантка выносила торт с зажженными свечками, и мы – люди, которые уже практически не знали друг друга, – послушно пели песню «С днем рождения тебя!».

Лизины дни рождения были самыми сложными. Я прекрасно видела, как папа волнуется. В ее присутствии он напрягался гораздо больше, чем со мной. Папа становился таким же нервным, как и тогда, много лет назад, когда отправил нас гулять со своей дочерью и нашей старшей сестрой Мередит. Казалось, папу гнетет чувство вины. Он сидел, не зная куда деть руки, натянуто улыбался, и было видно, что ему совершенно не хочется петь.

У меня все внутри переворачивалось от папиного вида, и я надеялась, что Лиза не замечает, как ему неудобно. Сестра не знала, что я сама звонила отцу и просила его связаться с Лизой по поводу ее дня рождения. Папа просил меня купить Лизе поздравительную открытку:

«Я не умею выбирать открытки, Лиз. И денег у меня сейчас совсем нет. Пожалуйста, выбери ей что-нибудь. – И потом добавлял: – Спасибо, что я бы без тебя делал?»

Однако выбрать Лизе открытку от папы было не так-то просто. Все поздравления на день рождения дочери были написаны от лица отцов, которые выполняли свои родительские обязанности. На открытке мог быть изображен рисованный портрет среднестатистического отца со словами: «Поздравления от любящего папы». Или: «Все эти годы я с любовью смотрю на тебя. Я так рад, что ты моя дочь».

Такой текст мог обидеть Лизу, потому что в нашей семье все обстояло немного не так. «Мой дочурке на день рождения. Ты всегда так много для меня значила»… Мне не хотелось ставить Лизу в неловкое положение и обижать в ее собственный день рождения. И я решила искать открытку для Лизы не в секции, где стоят поздравления от пап, а в секции, где собраны открытки, выражающие сочувствие и сострадание, которые можно подарить на годовщину смерти близких. Например: «Я много думаю о тебе». Или: «Сегодня и всегда я буду с тобой рядом». Такие тексты выражали любовь и подспудно передавали трагедию и пережитые сложности. Только открытки из этой секции более-менее отражали реальную ситуацию в нашей семье и роль, которую играл папа в жизни Лизы.

Папа хотел, чтобы я сгладила шероховатости в его отношениях с Лизой и общую натянутость наших встреч. Когда Лиза выходила в туалет, я незамедлительно передавала ему деньги, чтобы он мог при ней расплатиться по счету. Официантка появлялась с чеком, папа брал его со словами: «Я плачу», – и быстро передавал деньги.

«С днем рождения, Лиза», – добавлял папа после этого.

Дело совсем не в том, что мы перестали любить друг друга. Просто мы уже не знали, как находиться друг с другом. Мы не были готовы, мы не знали, что делать, когда семейная жизнь трагически заканчивается. Мы не знали, что делать, когда мама заболела и когда она умерла. Мы не объединялись, хотя и пытались объединиться. Мы искренне старались.

Через несколько дней после того, как мне исполнилось восемнадцать, мы встретились в нашем обычном месте. Я приехала на Одиннадцатую улицу первой, папа появился через несколько минут. Мы ждали Лизу.

– Как дела в школе? – спросил папа, выбрав самый безопасный предмет разговора.

Со школой все было хорошо. Он и сам знал, что у меня там все в порядке. Вероятно, школа была единственной частью моей жизни, о которой папа был хорошо осведомлен. Он попытался вести со мной легкую светскую беседу и заговорил о том, что недавно прочитал в газете:

– Послушай, в наше время произошел огромный прогресс в создании лекарств от СПИДа. Вполне вероятно, что скоро смогут найти и панацею от этой болезни.

Обычно мы избегали всех тем, которые могут вывести нас на разговор о маме. Папа, видимо, заметил, что я смутилась, и отвернулся, делая вид, что смотрит, не появилась ли Лиза. Однако он упорно не хотел менять тему:

– Новые лекарства позволяют больным СПИДом жить нормальной жизнью. Их положение стало гораздо лучше. Теперь со СПИДом можно жить годами. – Я хотела вставить, что, затрагивая вопрос СПИДа, он кое-что позабыл, но папа продолжил: – Ты знаешь, что и я сам ВИЧ-позитивный? В апреле диагноз поставили.

В апреле? Сейчас – конец октября. И он полгода молчал об этом? Даже учитывая, что мы не были такими близкими людьми, как раньше, он мог бы это сделать. Я чувствовала, будто меня ударили в солнечное сплетение, и кровь прилила к лицу. Я посмотрела на единственного живого из моих родителей и поняла, что не хочу его терять. Мы стояли на тротуаре около ресторана, и краски окружающего нас города мгновенно потускнели.

Из толпы появилась Лиза. Она еще не успела к нам подойти, папа наклонился ко мне поближе и прошептал на ухо:

– Лиз, ты только ей не говори. Сделай, пожалуйста, такое одолжение.

Мы расселись вокруг стола в ресторане. Я слушала, как папа с Лизой пытаются общаться. Голова кружилась, но я старалась делать вид, что у меня все прекрасно. Я пробовала отвлечь себя будничными мыслями. Надо будет напомнить отцу о наступающем дне рождения Лизы, купить ей от него открытку, заказать столик в ресторане…

В тот вечер папа смеялся чаще и громче, чем обычно. Принесли торт с восемнадцатью зажженными свечами, и они хором спели мне «С днем рождения тебя». Папа под столом сжал мою руку. Он очень редко шел на физический контакт, поэтому я поняла значение его жеста. Он пытался достучаться до меня, сказать мне: «Лиззи, я с тобой». Я не могла оторвать от него глаз. Я попыталась запомнить, как папа хлопает в ладоши после того, как я задула свечи. Что будет потом, никто не знает. Мне хотелось крепко обнять его и защитить от страшной болезни. Мне так хотелось, чтобы беды перестали валиться на нашу семью, так хотелось, чтобы он был здоров.

«Господи, дай мне спокойствия, чтобы принять то, что я не могу изменить, и смелости изменить то, что могу. А также мудрости, чтобы понять разницу».

Я не загадала никакого желания перед тем, как задуть свечки. Вместо этого я пообещала себе простить отца и приложить все силы, чтобы наладить с ним отношения. Я не хотела повторять ошибку, которую уже один раз совершила с мамой.

Я понимала, что он не был самым лучшим в мире отцом, но другого отца у меня не было. Мы нужны друг другу. Несмотря на то что он много раз меня разочаровывал, жизнь слишком коротка, чтобы помнить все обиды. Я должна забыть и простить. Я должна перестать желать, чтобы мой отец изменился, и принимать его таким, какой он есть.

Я представила, что вся моя обида и горечь накачана в воздушный шарик, который я отпускаю в воздух, и простила его.

* * *

Хотя я много лет избегала ходить в школу, именно Академия стала моим спасением. У меня оставалось еще два семестра, и я воткнула в свой распорядок дня максимальное количество курсов, предметов и лекций. Мне нравилось, что обучение помогало изменить мою жизнь. Я начала получать удовольствие от долгих часов, которые вкладывала в учебу, и от того, что постепенно у меня получалось лучше и лучше.

Я складывала слова в предложения эссе, словно собирала пазл. Помню, как однажды Пери на лекции сказал, что синтаксис, грамматика и пунктуация имеют такое большое значение, что способны спасти жизнь.

«Пунктуация меняет все, меняет смысл предложения, – говорил он. – «Казнить, нельзя помиловать» или «Казнить нельзя, помиловать». Понимаете? Это диаметрально разные по значению предложения».

Мы засмеялись.

Однако я любила школу не ради ее самой. Я не считала себя «книжным червем», не хотела в будущем заниматься научной работой. Мне нравилось, что я учусь вместе с другими людьми, меня привлекал социальный аспект учебного процесса, а также то, что хорошее образование является основой хорошей жизни.

Работа в школе для меня была неотделима от людей, которые в ней учились или преподавали. Я любила школу за то, что она давала мне возможность завязать отношения с людьми, которых я ценила и любила. Мне нравилось работать бок о бок с теми, кто стремился изменить свою жизнь к лучшему, потому что именно этим занималась я сама.

Я любила дни и вечера с Джеймсом, проведенные в квартире Евы, когда мы готовились втроем. Наши учебники и тетради были разложены по всей комнате, на полу, на столе и на диване. Мы могли заниматься часами. Я сворачивалась калачиком на диване, клала голову Джеймсу на колени, а он теребил мои волосы.

Иногда мы сидела за столом напротив друг друга. Мы смеялись над глупыми шутками, Джеймс просматривал свой учебник по японским иероглифам. Он переписывал их рядами в тетрадку. Ева нам готовила пасту с курицей, фасолью и морковью в молочном соусе. Иногда, когда у нас были деньги, мы позволяли себе авокадо и грибы портобелло. Я старалась как можно чаще приносить Еве продукты. Несмотря на мой загруженный график, я всегда могла что-нибудь купить в продуктовых магазинах поблизости.

Однажды вечером после школы я ехала к Еве. Как я уже неоднократно делала, я собиралась зайти в магазин, только в этот раз я решила не платить за покупки, а украсть все, что мне было нужно. Я поговорила с Евой по телефону, и мы условились, что я принесу куриные котлеты и кусочек пармезана. Я знала, и то и другое может незаметно исчезнуть в моем рюкзаке, после чего я смогу спокойно выйти из магазина. Не потому, что у меня не было денег, чтобы купить запланированное. Напротив, все мои сбережения от работы летом были у меня с собой. Но деньги в моем понимании были равны выживанию, и я всеми силами старалась их экономить. Точно так же, как я уже неоднократно делала, я вошла в магазин с твердым намерением не платить за товары.

Я уже держала в руках продукты и осматривалась, чтобы улучить благоприятный момент и незаметно положить их в рюкзак. Неожиданно я обратила внимание на менеджера магазина, который стоял в торговом зале и читал какие-то бумаги. Видимо, он проверял документы на отгрузку товара. Периодически он отвлекался от бумаг и давал указания сотрудникам магазина. За ухо менеджера был заложен карандаш. Он потел и хмурился.

Я осмотрелась кругом. Заметила кассирш, усердно сканирующих этикетки товаров, потом пожилую даму с тележкой. Я почувствовала, что у меня нет никакого желания воровать в этом магазине. Я не хотела делать ничего противозаконного. Я видела менеджера, который в поте лица трудился за свою зарплату. Я не хотела его наказывать, это было бы совсем неправильно. Не знаю, почему я раньше не обращала внимания на такие вещи. У меня все было готово, чтобы украсть необходимые продукты, но я почувствовала омерзение от собственного поведения.

В начале семестра у нас в Академии произошел неприятный случай – украли бумажник одного из учащихся. Было созвано общее собрание, на котором Пери сказал: «Вопрос даже не в том, что украли бумажник. Все гораздо хуже – кто-то пытается разрушить атмосферу доверия, которая сложилась в нашей школе. Вопрос сводится к тому, можем ли мы доверять друг другу. Чтобы вернуть доверие, потребуется немало времени».

Тогда мне стало понятно, что действия одного отдельно взятого человека имеют последствия для целой группы людей. Тем не менее в более широкой перспективе эта идея оставалась для меня весьма абстрактной. До тех пор, пока я не собралась украсть продукты в магазине, не увидела менеджера, работников и покупателей и не задумалась об их жизни и последствиях своих действий.

До Академии я никогда не считала себя частью большого сообщества, поэтому мне казалось, что мои действия влияют только на меня саму и небольшую группу моих друзей. Я чувствовала себя, словно остров в океане. Тогда в супермаркете я начала осознавать последствия своих действий.

В лучшем случае воровство в магазинах может привести к увеличению цен. Семьям придется платить за продукты больше, если, конечно, они смогут себе это позволить. В худшем случае магазин разорится, менеджер и кассиры потеряют работу. Доверие между людьми будет утрачено. Я снова посмотрела на менеджера, вспомнила слова Пери и пошла к кассе с котлетами и пармезаном в руках.

Не стану кривить душой – после этого случая я все равно воровала. Но в тот день начался большой поворот к тому, чтобы я раз и навсегда перестала это делать. Тогда я начала понимать, что не одна в этом мире и что я совсем не остров в океане.

Я положила покупки на ленту и достала деньги. Кассирша улыбнулась мне и дала сдачу мелочью. Я посмотрела, как упаковщик быстро сложил мои покупки в пакет, и дала ему сдачу, полученную от кассира. Он сказал мне: «Gracias».

* * *

Плакат получился очень яркий и бросающийся в глаза. Мы рисовали его для урока по биологии о том, как В‑лимфоциты приказывают Т‑лимфоцитам бороться с болезнью.

Мы с Евой делали презентацию о роли клеток в работе иммунной системы и борьбе со СПИДом и ВИЧ. Мы немного отошли, чтобы получше рассмотреть наш рисунок, изображавший боксеров на ринге с поднятыми для боя руками в перчатках. В углу ринга стоял тренер с полотенцем и бутылкой воды. Это был В‑лимфоцит. Боксер небольшого роста был Т‑лимфоцитом. Напротив него высился горой мускулов другой боксер, который изображал болезнь.

Ева снова присела около плаката и заложила длинную челку за ухо, чтобы она ей не мешала. Сэм, которая училась в Академии уже второй семестр, передала ей фломастер, чтобы она сделала более жирной подпись к рисунку: «Все на борьбу с распространением ВИЧ!»

– Надо изобразить их, будто дерутся Crips и Bloods[25]25
  Названия известных гангстерских формирований в США.


[Закрыть]. Типа: «Ща я тя урою! Просёк?» – предложила Сэм.

Она жила в приюте и нахваталась там уличного и бандитского жаргона. Я была несказанно рада, что она тоже поступила в Академию, потому что Сэм была для меня практически членом семьи. Она не ходила в Академию каждый день, но, несмотря на это, ее любили и учащиеся и преподаватели. В тот день мы должны были делать презентацию, поэтому Сэм приоделась в длинную юбку, мужскую синюю рубашку и панковские высокие ботинки.

– Мне нравится идея с боксерами, – подвела итог Сэм и надула огромный пузырь жвачки, который громко лопнул. Она наклонилась и нарисовала фингал под глазом боксеру, изображавшему ВИЧ.

– Его надо послать в нокаут, – добавила она.

– Суперидея, – ответила я и подрисовала боксеру разбитую губу. – Давай его немного отметелим.

И мы с радостью взялись за карандаши.

На нашу презентацию собралась небольшая толпа учащихся. Мы хотели рассказать им о СПИДе и ВИЧ, а также наглядно показать, как между клетками происходит борьба не на жизнь, а на смерть. Среди тех, кто пришел прослушать нашу презентацию, были Бобби, Джош и Фиф. Они тоже уже второй семестр учились в Академии. Как только я поняла все прелести Академии, я начала активно агитировать своих друзей, чтобы они подавали в нее документы. Теперь с Сэм и Бобби мы встречались на некоторых лекциях.

Впрочем, то, что мои друзья стали учиться в Академии, не во всем было для меня позитивно. Они иногда прогуливали, и мне очень хотелось к ним присоединиться. Я видела, как они убегают с занятий, и знала, что они будут гулять по Гринвич-виллидж, сидеть в парках или пойдут в кино. Мне не хотелось, чтобы мои друзья стали считать меня «зубрилой», поэтому иногда было очень трудно отказаться от их предложения пропустить пару уроков. Но я вспоминала, что поставила себе цель закончить на одни пятерки, а также о девушке-бегунье, которая преодолевает препятствия, и благоразумно оставалась в школе. Я понимала, что прогулы не помогут мне поступить в колледж.

Благодаря зачислению в Академию моих друзей она стала для меня второй семьей. Я помню, как мы с папой смотрели сериал «Веселая компания», и когда один из героев по имени Норм входил в комнату, все присутствующие хором его приветствовали. Тогда я была совсем маленькой и не совсем понимала все тонкости повествования, но четко уловила, что между героями существует чувство общности. Я очень хотела, чтобы у меня самой была такая компания друзей, на которых я могу положиться и с которыми мне хорошо. До Академии у меня не было компании, в которой все друг друга знали и вместе работали ради достижения какой-либо цели. Сейчас я обрела такую компанию и была очень рада.

«Пойдем, нас уже ждут», – сказала Ева и взяла плакат.

Она нарисовала сидящих на кровати мужчину и женщину, которые переживают, потому что не помнят, использовали ли они после вчерашних возлияний презерватив во время секса или нет. Девушка на картинке насупила брови, и вид у нее был очень озабоченный. Над каждым из героев был «бабл» с их мыслями, в котором слова «доверие», «выбор» и «последствия» были написаны жирным фломастером.

Сэм, Ева и я вышли к ждущей нас аудитории.

«Никто не подозревает, как легко можно заразиться инфекцией ВИЧ», – начала я нашу презентацию.

Я оделась в зеленый свитер и синие джинсы. В последнее время я перестала носить черное, предпочитая более разнообразную цветовую гамму.

«Тем не менее заразиться этим вирусом более чем реально. В результате болезни разрушаются семьи и умирают люди. Сегодня мы хотим рассказать вам о ВИЧ».

На протяжении получаса мы рассказывали и показывали подготовленные плакаты. Когда мы дошли до описания, как вирус распространяется в теле человека, я подумала о маме. Перед моим внутренним взором мама предстала не на последней стадии болезни, а тогда, когда мы в парке загадывали желания и сдували «парашютики» одуванчиков. Тогда мама улыбалась, хотя вирус уже начал разрушать ее тело. Я подумала, что тогда мама, наверное, пожелала мне учиться в школе, иметь возможность выбирать и быть здоровой.

* * *

Копир выплюнул распечатки моих оценок. Сидя в офисе Джесси, я внимательно их просмотрела. За один семестр я прошла более десяти предметов, и оценки по ним в основном были отличные. Я рассчитывала проходить за семестр программу одного года школы, и пока все шло по плану. Все ученики прибыли на общее собрание в зал рядом с офисом Джесси. Сегодня я планировала написать и подать заявление на получение стипендии. У меня оставался еще год до колледжа, однако я хотела заранее решить финансовый вопрос.

Джесси Кляйн оказала мне в этом деле огромную помощь. В последние несколько месяцев во время обеденного перерыва мы часто обсуждали мое поступление в вуз.

«Лиз, у тебя отличные оценки, поэтому ты можешь выбирать колледж. У тебя прекрасные шансы на то, что тебя примут. Но ты должна понять, как ты собираешься платить за свое образование, и с этим вопросом я советую тебе разобраться как можно быстрее», – советовала мне Джесси.

Несколько дней назад Джесси вручила мне толстый конверт со списком подобранных для меня колледжей и их анкетами на получение стипендии. Как объясняла Джесси, учитывая мои оценки, государственные вузы, скорее всего, предоставят мне возможность учиться совершенно бесплатно. Для подачи заявления на стипендию в государственные вузы необходимо заполнить так называемую анкету FASFA[26]26
  Free Application for Federal Student Aid – Обращение за стипендией для учащихся в государственных вузах.


[Закрыть]. Джесси объяснила, что образование в частных колледжах может «встать в копеечку», и советовала мне разослать несколько заявлений в разные вузы, чтобы иметь возможность выбора.

«Хм, – задумчиво заметила я. – Стоимость образования в лучших вузах страны действительно очень высокая… Интересно, а в них существует возможность, чтобы получаемая стипендия полностью покрыла плату за образование?»

Джесси посмотрела на меня так, словно я ребенок.

И вот наконец я начала разбираться с вопросом заполнения заявок на стипендию. Я просматривала документы из разных учебных заведений и очень быстро поняла, почему Джесси смотрела на меня, будто я младенец, только вчера родившийся на свет. Вот уже более часа я внимательно изучала глянцевые брошюры с фотографиями групп студентов, среди которых присутствовали представители всех рас. Студенты на фото улыбались и одобрительно поднимали вверх большой палец, наглядно показывая, как они довольны предоставленными грантами, стипендиями и ссудами на получение образования.

За стеной шло шумное собрание. В ответ на заявление преподавателя, которое я не расслышала, раздались громкие аплодисменты учащихся. Я решила не идти на это собрание, потому что мне надо было срочно разобраться с документами и отправить заявки на стипендии до окончания срока их приема. Я поняла, что все подробно не успею прочитать, поэтому начала просматривать только информацию о том, сколько именно можно получить в виде гранта или стипендии.

Одна финансовая компания предлагала 500 долларов победителю в конкурсе эссе на тему «Свободная торговля в условиях свободного рынка». Другая компания обещала выплатить 250 долларов победителю конкурса на лучшее эссе на политическую тему об известном политике.

«Что за ерунда? – подумала я. – Этих денег не хватит, чтобы на семестр еды купить».

Я быстро листала бумаги: одна компания предлагала стипендию в 400, другая в 1000 долларов, и я начала задумываться о том, как дети из бедных семей без стипендии и гранта могут получить хорошее образование за тридцать тысяч долларов в год.

Наконец, я дошла до документа, который Джесси предусмотрительно отметила желтым стикером с размашистой надписью синими чернилами: «Тебе должно понравиться». Это было объявление о Программе поддержки получения высшего образования, вырезанное из газеты The New York Times. В рамках этой Программы предоставляли 12 000 долларов за каждый год обучения в колледже. Без всяких сомнений, ее создатели были в курсе реальной стоимости обучения! Помимо оценок, списка факультативных занятий и описания хобби, необходимо было прислать эссе о сложностях, которые приходится преодолевать на пути к получению знаний.

Я не поверила своим глазам. Вот это тема прямо про меня! Я сдвинула все со стола, чтобы освободить место, вынула блокнот и начала составлять план сочинения. Через несколько минут все было готово. Я решила сделать перерыв и выйти к кулеру, чтобы попить воды. Как раз в эту минуту закончилось общее собрание, и учащиеся стали выходить из зала. Ко мне подошел один из учеников последнего года обучения по имени Бессим и пожал руку со словами:

– Молодец! – Я посмотрела на него в полном недоумении. – Поздравляю, – добавил он.

– С чем?

– Со всеми твоими грамотами и дипломами. Ты же стала лучшей практически по всем предметам.

Я даже не подозревала, что пропустила собрание, на котором вручали грамоты и объявляли имена лучших учеников.

Я трусцой побежала в офис Пери. Он говорил по телефону.

– Что ж ты не пришла? – Он протянул мне папку с моим именем на обложке и продолжил свой разговор.