Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

– Садись, где тебе нравится, – сказал учитель, скомкал записку от координатора, выбросил ее в мусорное ведро и вернулся к математической проблеме: – Кто решит четвертое задание?

В шумном классе было свободно всего одно место. Я подошла и села, не поднимая глаз и надеясь, что никто не обратил внимания на мое появление.

На парте, за которой я сидела, кто-то вырезал слово «Phreak»[11]11
  Неверно написанное слово Freak – человек со странностями.


[Закрыть]. Я потрогала пальцами надпись и услышала за собой смех. С первого класса школы я подвергалась насмешкам. Кровь прилила к моему лицу, и в горле появился комок. «Ну, вот опять», – пронеслось в голове. Я глубоко вздохнула и опустила голову.

Несмотря на то что я научилась ежедневно мыться, регулярно менять одежду и нижнее белье и даже то, что сейчас на мне были не мои собственные, а Лизины вещи, я умудрялась привлекать к себе негативное внимание учеников. Я подумала, над чем могли смеяться окружающие, и пришла к выводу, что смеялись, скорее всего, не надо мной.

Я обернулась и увидела красивую латиноамериканскую девушку и белого парня. Они сидели рядом и плевались друг в друга комочками жеваной бумаги из раскрученных трубочек ручек. Они откровенно дурачились, и вид у них был совершенно счастливый. Девочка выстрелила в парня жеваной бумагой, но промазала и попала в волосы девочки, сидящей в другом конце класса. Учитель не обращал на них внимания. Девочка и парень начали заразительно смеяться, и я сама не смогла скрыть улыбки. Потом я увидела, что латиноамериканка смотрит на меня, и быстро отвернулась.

Мистер Стрезу расписывал на доске математическую задачу, а латиноамериканка стала рассказывать соседу пошлую шутку. Эта шутка была похожа на те, которые вещала мама, вернувшись из бара, где не отказывала себе в коктейлях «Белый русский». Я была уверена – мистер Стрезу прекрасно слышит, что говорит латиноамериканка, и решила, что она его провоцирует. Мне было интересно, что сделает мистер Стрезу. Потом совершенно неожиданно латиноамериканка обратилась ко мне. Сперва я подумала, что она говорит с кем-то другим, но она наклонилась вперед и положила руку на мою парту.

– В следующем месяце мне исполнится тринадцать. Я собираюсь отметить день рождения и приду в школу в плаще. – Я даже не знала, как мне расценивать ее улыбку. До этого ко мне обращались только для того, чтобы надо мной посмеяться. Я решила подождать, пока ситуация не прояснится. – Ты понимаешь, что я имею в виду, – продолжала латиноамериканка. – Только в плаще. Чтобы раскрывать плащ и демонстрировать себя учителям.

Она схватилась за плечо парня, и они вдвоем согнулись от хохота. На этот раз я тоже рассмеялась вместе с ними. Было очевидно, что латиноамериканка обращалась именно ко мне, следовательно, в такой ситуации я должна была ей что-то ответить.

– Ты правда собираешься это сделать? – Я не могла придумать ответа лучше. – Это будет прикольно.

Наконец мистер Стрезу обратил внимание на шум:

– Хватит! Я к тебе, Бобби, обращаюсь, заканчивай! Саманта, сделай задание номер девять.

Он протянул ей мелок.

– Уже иду. Смотрите. – Она щелкнула пальцами, встала и приняла картинную позу, демонстрируя свои женские прелести и лучезарно улыбаясь.

Только когда латиноамериканка встала, я смогла полностью оценить ее красоту. Парень по имени Бобби согнулся от смеха.

Саманта подняла вверх руки, громко чихнула и снова села на место.

– Мистер Стрезу, я не могу решить эту задачу, извините. Ничем не могу вам помочь, – сказала она учителю, словно делала ему одолжение.

Многие ученики засмеялись, другие молчали, те, кто сидел на первых партах, были явно недовольны. Красиво одетая девочка подняла руку и вызвалась решить задачу.

После звонка я пошла за Самантой и стала спускаться по параллельной лестнице так, чтобы находиться в поле ее зрения. Я хотела, чтобы она меня заметила. Поглядывая друг на друга, мы начали все быстрее сбегать по лестнице, словно играли в какую-то игру, а потом громко рассмеялись. На последней ступеньке мы остановились и познакомились.

– Как тебя зовут? – спросила Саманта, прижимая ладони к бедрам.

Я чуть было не сказала «Элизабет», но потом вспомнила, как это слово звучит в устах социальных работников, ненавидящих меня одноклассников и – хуже всего – от мамы, когда она находится на пороге очередного нервного срыва.

– Меня зовут Лиз, – ответила я.

– Рада познакомиться, Лиз. Меня зовут Сэм, – сказала латиноамериканка.

– Прогуляемся? – спросила я ее, показывая на выход из школы.

Сэм, наверное, ответила утвердительно, потому что потом мы гуляли по улице, но единственное, что я запомнила, была ее широкая улыбка.

* * *

На следующий день я сидела в одиночестве в кафетерии, закрываясь от окружающего мира книгой в надежде избежать контакта с другими учениками. Я потихоньку жевала еду из стоящих на пластиковом подносе тарелок. Неожиданно пальцы чьей-то руки приземлились прямо в мой яблочный соус. Я подняла глаза и увидела Сэм.

– Вот это есть точно не стоит, – сказала Сэм. – Это полная гадость. Мне кажется, что нас хотят отравить. – Я рассмеялась. Сэм мне нравилась все больше и больше, она умела превратить обычный день в приключение. Она вытерла соус с пальцев, положила на стол свой блокнот для рисования и сказала: – Подвинься.

Сэм нарисовала похотливую фею с надутыми губами, шикарным телом и сложными крыльями, как у бабочки. На фее была мужская рубашка на пуговицах. Эта рубашка была на несколько размеров больше ее тела, что делало фею похожей на героинь кино, которые надевают мужские рубашки после секса. Рукава были немного подвернуты, и на руках феи виднелись татуировки красно-желтого пламени.

– Суперский рисунок, – сказала я, отодвинув в сторону поднос с едой.

– Это шлюшка по имени Пенелопа, – ответила Сэм. – Она готова переспать с кем угодно, даже с мистером Таннером.

Я громко рассмеялась. В этот момент в кафетерий вошел мистер Таннер – старый учитель с седыми волосами и плохой кожей. Я поняла, что Сэм прекрасно видит, что происходит вокруг нее, и если бы в кафетерий вошел кто-то другой, она бы назвала его имя.

Мистер Таннер сложил ладони рупором, и все дети в кафетерии притихли. Он начал говорить, и, к моему удивлению, все дети стали повторять то, что он говорит: «Игровая площадка на улице открыта». Сэм закатила глаза и продолжила раскрашивать крылья феи в зеленый цвет.

– Как долго ты уже работаешь над рисунком? – спросила ее я. – У тебя очень здорово получается.

На ходу допивая молоко и дожевывая еду, дети выбегали на площадку.

– Спасибо. Но на самом деле я хочу быть писателем, – ответила Сэм. – Если я к тридцати годам напишу книгу, можно спокойно умереть. Или даже покончить жизнь самоубийством.

Сэм очень любила драматические высказывания. На протяжении нашей дружбы, продолжавшейся долгие годы, я была свидетелем того, как она завоевывала внимание окружающих бранной речью, громким рыганием и вообще довольно антисоциальным поведением.

В те годы меня привлекало подростковое бунтарство Сэм, оно помогало мне чувствовать себя более социально признанной. Я ощущала себя не такой, как все, поэтому меня восхищало ее эксцентричное поведение. Я смотрела, как вызывающе Сэм ведет себя, и мне казалось, что она бросает миру вызов, пробует его на прочность. Когда мы были вдвоем, реакция окружающих на такое поведение не имела большого значения. В общем, поведение Сэм казалось мне верхом смелости.

– А о чем ты хочешь написать?

Меня прервал чернокожий парень, присевший рядом с Сэм. На нем были мешковатые штаны и модная рубашка. Он был одет, как и многие мои сверстники, только немного аккуратней.

– Угадай, какую радиостанцию я слушаю? – спросил он меня.

Удивительно, но со мной заговорил еще один человек. Я пыталась представить, зачем он это сделал, и решила, что все это благодаря тому, что я нахожусь в обществе Сэм. Казалось, от ее близости мне досталась частичка ее бравады и привлекательности.

– Ну, попробуй угадать, – не унимался парень.

– Честное слово, не знаю, – ответила я, пытаясь выглядеть как человек, который постоянно знакомится с другими и много общается. – Мне кажется, точно это отгадать практически невозможно.

На самом деле я не могла припомнить ни одного названия радиостанции.

Кажется, парень остался доволен моим ответом.

– Я так и думал. Я слушаю Z100. Поскольку я черный, многие думают, что мне нравится хип-хоп.

Сэм подняла голову от своего рисунка и показала на парня ручкой.

– Ты странный… Кажется, твоя фамилия Майерс, верно?

Парень улыбнулся, кивнул и сказал:

– Да. Мне нравится твой рисунок, Сэм.

Меня не удивило, что он знал имя Сэм и что сама она не была уверена, как его зовут. Я подумала – она, как магнит, притягивает всех парней.

К нашему столу подошел белый парень Бобби, который сидел вчера на уроке рядом с Сэм.

– Как дела? – спросил он меня и, повернувшись к Сэм, высунул язык. – Эй! – радостно закричал он ей.

Сэм засмеялась, после чего все мы расхохотались.

У Бобби были карие глаза и волнистые каштановые волосы. На его лице жила полуулыбка, словно он был готов в любую секунду рассмеяться. Когда я смотрела на него, я сама была готова рассмеяться. Сидя рядом с ним и Сэм, я чувствовала себя совершенно счастливой.

С Бобби был его приятель – высокий парень в мешковатых джинсах, который представился именем Фиф.

– У него такая кличка, потому что он похож на мультипликационного мышонка из того фильма[12]12
  Возможно, имеется в виду «Американская история: Фивел едет на Запад» («An American Tail. Fievel goes west»).


[Закрыть]. Из-за его ушей, – объяснила Сэм.

У Фифа была ирландская кровь, лицо у него сияло веснушками, и уши действительно были довольно большими. Я подумала, что он вполне мог быть членом моей семьи.

– Привет, ребята, – сказал Фиф, присаживаясь к нам за стол.

Весь обеденный перерыв мы болтали. Мы были группой, и я – одним из ее членов. Я говорила с ребятами, они смеялись над моими шутками, и я предлагала, чем можно заняться после школы. Прозвенел звонок, мы вместе поднялись наверх и расстались в коридоре, помахав друг другу на прощание рукой. Это был первый раз в моей жизни, когда я точно знала, что на следующий день обязательно приду в школу.

* * *

Распорядок дня Брика был железным и не допускал никаких изменений. Каждое утро я вставала в 7.15 под мотив песни «Happy, Happy Birthday» на радиостанции «Классические хиты», с которой начиналась викторина, где можно было выиграть билеты в кино. Ведущий зачитывал имена победителей, и над нашими с Лизой головами клубился дым сигарет, которые курил Брик. Двухъярусная кровать, где мы с сестрой спали, стояла в гостиной. Раздавались крики Брика, который будил маму.

«Джин, Джин, – рычал Брик. – Уже утро, пора вставать».

Мама готовила ему кофе и будила нас, пока Брик мылся в ванной. Обязательность и режим дня были понятиями, крайне далекими от нашей мамы. Ей всегда было сложно утром вставать, поэтому Брику приходилось часто будить ее криком на ухо, а иногда и вытаскивать из кровати. Я знала, что причиной маминой утомленности являются не наркотики (она уже их не употребляла), а прогрессирующее заболевание.

Из разговоров Брика с мамой я поняла – Брик знает, что она больна. Но, стоя над мамой в слишком узких трусах, он не проявлял к ней никакого снисхождения. Такое отношение Брика к маме вызывало во мне чувство протеста и негодование. Я помнила обиду, когда голос Брика прерывал наши с мамой разговоры, пока я была в приюте. Никто никогда не будил маму, в особенности папа. Он сам прекрасно мог обслужить себя утром, да и в любое время дня и ночи.

При мысли о папе я снова начинала о нем волноваться. Телефон в квартире на Юниверсити-авеню отключили, и мы разговаривали очень редко. Я с одной стороны хотела, а с другой – боялась, что папа узнает или увидит, как Брик относится к маме. Я думала, что, видимо, папино невнимание, его тайная жизнь подтолкнули маму к Брику.

После завтрака мама с Бриком уходили, он на работу, она – в бар, где ее обслуживали еще до официального открытия и прихода посетителей. Маме начинали наливать, еще когда официанты протирали стаканы и снимали перевернутые стулья со столов. На самом деле у мамы не было никаких причин вставать рано за исключением того, чтобы накормить Брика завтраком. «Люди встают во столько-то», – говорил ей Брик, и она слушалась. Чтобы убить время, мама шла прямиком в бар и начинала пить. К полудню она возвращалась домой, не в состоянии связать и двух слов.

Лиза вставала раньше всех. Правда, причиной на этот раз были не демонстративные сборы в школу. Мы с Лизой впервые жили в одной комнате, в гостиной, и сестра вела себя агрессивно. Она могла потерять терпение даже от самого невинного вопроса.

«Лиза, в доме есть туалетная бумага?»

«Не знаю, ты здесь тоже живешь, так что сама выясни этот вопрос».

Мне казалось, что я постоянно ей мешаю.

Лиза вставала около шести утра и начинала экспериментировать с косметикой перед большим зеркалом. Она подходила к своей внешности, как художник к картине. Она работала медленно, и каждый раз результат меня удивлял.

Сперва Лиза доставала сумочку на молнии, в которой хранились мягкие карандаши и другая косметика. Она занималась своими губами. Когда днем Лиза встречалась с бойфрендом, она подводила себе глаза, как у Клеопатры. Ее зрение ухудшилось, и поэтому, когда она красилась, между ее лицом и зеркалом оставалось места ровно столько, чтобы мог поместиться тот косметический инструмент, который она использовала. При помощи лака и геля она создавала прическу, при которой ее огромные золотые круглые серьги едва-едва виднелись из-под волос.

Вечерами, когда она возвращалась домой, ее «боевая раскраска» казалась потускневшей, тени поплывшими, а губная помада смазанной. Я не осмеливалась спрашивать сестру о синяках на шее, а ждала, когда она сядет на мою нижнюю кровать и начнет рассказывать о том, каково жить, когда тебе семнадцать лет.

* * *

– А MTV у вас есть? – спросила меня Сэм, когда в первый раз пришла ко мне в гости в квартиру Брика. По телевизору показывали суд из Лос-Анджелеса над О. Джей Симпсоном[13]13
  Игрок Национальной футбольной лиги, актер, получивший скандальную известность из-за обвинения в двойном убийстве – жены и ее любовника. Был оправдан, несмотря на улики.


[Закрыть]. Камера брала близкий план лица обвиняемого, когда зачитывалась новая информация об уликах против него.

В тот день мы прогуливали школу. Почти два месяца я исправно ходила на уроки, поэтому решила, что могу позволить себе один день отдыха. Лиза еще не вернулась из школы, а мама уже пришла из бара и спала на кровати в спальне Брика в окружении разбросанного нижнего белья, ящиков с банками и стопок старых журналов. Мы сидели в гостиной, Сэм красила ногти на ногах в черный цвет.

– Может быть, и есть, но я не уверена. Я всю жизнь прожила без кабельного телевидения.

– Все, что угодно, только не это, – сказала Сэм, нажимая кнопки на пульте дистанционного управления. Раздались звуки гитары. Сэм подтянула колени к подбородку и начала дуть на свои свежевыкрашенные ногти на ногах.

– У вас прикольная квартира. Значит, бойфренд твоей мамы всегда отсутствует? А сама она спит весь день?

– Как-то так.

– Просто идеальная ситуация.

Несмотря на то что жить в доме чужого человека и наблюдать, как мама постепенно слабеет, вовсе не весело, я понимала, почему она так говорит. Я один раз была у Сэм дома и знала, какие у нее проблемы. Мне не надо заниматься младшими братьями и сестрами. У меня не было отца, перед которым я должна ходить исключительно на цыпочках. Я вообще почти не имела дела со взрослыми, если не считать социальных работников, перед которыми я должна была периодически отчитываться.

Сэм подняла руку к затылку и одним движением вынула из волос металлическую заколку. Пучок светло-каштановых волос кудрявым потоком упал ниже талии. Среди распущенных волос была одна связанная разноцветными резинками косичка. Резинки были расположены, как цвета радуги.

– Бог ты мой! – воскликнула я. – Вот это волосы! Я и понятия не имела, что они такие длинные. Красиво.

– Сойдешь с ума расчесывать, вот что я тебе скажу. Моему папе нравятся такие волосы. Мог бы тогда себе такие отрастить, – сказала Сэм и немного распустила кончик косы, от которой исходил запах персикового шампуня.

На экране начался клип группы Nirvana, и мы увидели лицо Курта Кобейна.

– О, вот это красавец! – оживилась Сэм. – Я бы ему дала.

Ее комментарий показался мне неожиданным.

– Ну, да, милый, – неуверенно сказала я.

Тогда я еще не очень интересовалась мальчиками. Они казались мне точно такими же, как и девочки, только чуть выше и крупнее. Изредка я ловила себя на том, что смотрю на какого-нибудь мальчика дольше, чем обычно, мне интересно, что он делает, и я ощущаю некоторое любопытство. Но я еще не знала, что такое влечение.

Я смотрела на покрытое светлой щетиной небритое лицо Курта и на то, как он настраивает свою гитару. Я представила, что можно почувствовать, если потрогать его за щеку и подержать за руку. Неожиданно лицо Курта превратилось в улыбающееся лицо Бобби.

– Да, он точно красавец, – сказала я Сэм. Не знаю, почему, но я тут же смутилась, однако Сэм этого не заметила.

– Это точно, – сказала она и сделала звук громче.

– Передай, пожалуйста, – попросила я, протягивая руку к лаку для ногтей.

Я подумала, что, если бы папа увидел меня сейчас, он бы, наверное, решил, что я веду себя совсем как женщина. Я потрясла флакон с лаком в такт музыке и громко сказала:

– Да, я бы ему тоже дала!

* * *

Мы проводили с Сэм дни напролет. Мы поклялись, что будем дружить всю жизнь, пока не превратимся в старушек, еле передвигающих ноги где-нибудь в доме престарелых во Флориде. Пока этого не произошло, мы распланировали нашу совместную жизнь на ближайшие пятьдесят лет.

Сразу после окончания школы мы поедем в Лос-Анджелес, где станем известными сценаристами, а потом, когда нам надоест мишура Голливуда, когда мы заработаем столько денег, что их невозможно будет потратить, и посетим больше стран, чем существует в мире, переедем в Сан-Франциско. Мы будем жить на склоне холма, который я видела на папиных фотографиях и в рекламных проспектах. У каждой из нас родится по трое детей, а когда дети вырастут и разъедутся в разные стороны, мы купим себе большие солнечные старушечьи очки и не будем их снимать с тех пор, как нам исполнится шестьдесят. Мы будем загорать на лужайках наших домов, стоящих рядом. Тогда мы уже переедем в Нью-Йорк.

Но мы еще не замечали, что фактически начали жить вместе.

Постепенно все больше и больше вещей Сэм перекочевывало в квартиру Брика. В ней появились ее блокноты для рисования, кассеты, туфли и одежда, которые лежали сначала отдельно от моих вещей, но постепенно окончательно и бесповоротно перемешались с ними. В любое время дня и ночи мы могли гулять в Бедфорд-парке. Я часто предлагала зайти к Бобби, и, стоя под его окном, мы кидали в него камушки. В окне появлялось лицо Бобби, и мое сердце екало. Он бросал нам упаковки с чипсами и шепотом рассказывал о просмотренных матчах по реслингу, а также своих успехах в видеоиграх.

Иногда к нам присоединялись Майерс и Фиф, и мы смеялись над учителями и по очереди рассказывали друг другу истории. Я поведала им о своих похождениях с Риком и Дэнни, о пожаре в доме престарелых и о том, как Рика ударило током.

«Я сказала, чтобы он попробовал, и он так и сделал. У него пальцы от этого обгорели».

Сэм очень нравились истории об убийцах, которые рассказывал мне папа. Ее интересовало, как психологи объясняют мотивы убийц. Я удивлялась, что мои новые друзья пугались точно так же, как и я сама, когда впервые слышала эти истории, и тому, что через некоторое время само упоминание имени Рика вызывало у них гомерический хохот.

* * *

Большую часть времени мы проводили с Сэм вдвоем. Мы заходили в круглосуточное кафе на Бедфорд и Джером, в котором подружились с ночным менеджером, высоким и часто пьяным мексиканцем по имени Тони. Мы сидели за тарелкой картошки фри с сыром моцарелла, делясь историями и слушая мексиканскую музыку.

В те ночи, когда мы гуляли вместе, Сэм рассказывала мне о сложностях, с которыми она сталкивается дома. Я не могу пересказывать это в книге из-за сугубо личного характера информации и скажу лишь, что Сэм оказалась в ситуации, когда ей лучше было как можно меньше находиться дома. Во мне крепло желание помочь Сэм ради нашей дружбы и любви. Я сказала, что она может жить у меня.

Я тайком начала проводить Сэм в квартиру без ведома Брика. Он предупредил меня, что после десяти вечера в доме не должно быть гостей, но сам всегда ложился спать в девять тридцать, поэтому это правило легко было обойти. Я повесила занавеску перед нашими с Лизой кроватями, а потом взяла одеяло и положила его под свою кровать. Вечером мы громко открывали и закрывали дверь, чтобы создать видимость ухода гостей, после чего на цыпочках возвращались в гостиную. Сэм спала под моей кроватью, и я передавала ей стаканы газировки, печенье и другую еду, взятую со «складов» уцененных товаров Брика.

Я обнаружила, что Сэм может быть не только отчаянной и эпатажной. Иногда она вела себя, как маленький щенок, которому нужна забота и любовь. Она, например, могла войти в лифт и стоять, не нажимая кнопку нужного этажа, а когда мы переходили улицу, она, не глядя по сторонам, шла рядом со мной. Если бы я совершила ошибку, нас мог задавить грузовик. Она полностью доверяла мне свою жизнь. Ее такая ситуация устраивала, и меня тоже.

Иногда ночами из-под кровати я слышала ее плач. Если я спрашивала, что случилось, она говорила, что у нее аллергия или мне послышалось. Но я точно знала, что она плакала. Иногда, когда она тихонечко посапывала во сне, я опускала руку и гладила ее волосы. Месяц освещал нашу комнату, и я обещала себе, что позабочусь о Сэм и не дам ее в обиду.

Однажды вечером, когда я наливала себе на кухне лимонад, из спальни Брика раздались крики. Кричал один человек, но никто ему не отвечал, хотя казалось, что это должен быть диалог. Я подошла к двери, чтобы послушать, что происходит. Мне удалось уловить только часть разговора.

– В моем, черт побери, доме я не могу найти чистой вилки… Мне такое не нужно… Если ты и твои ленивые девчонки… Это вам не бесплатная дача…

О чем это Брик кричал? О немытой посуде? Вокруг меня грязь была втоптана в пол, везде валялись пожелтевшие от времени газеты, пустые коробки от еды и пакеты от чипсов. Жаловаться на беспорядок было крайне странно потому, что он давно стал частью жизни.

Кроме всего прочего, моя мама практически не пачкала вилок. Она питалась главным образом коктейлями и успокоительными, которые принимала в любое время дня и ночи. Даже если я ставила ей на тумбочку ее любимый суп из моллюсков и крабов или оставляла сандвич с тунцом, еда оставалась нетронутой. Иногда я не мыла за собой посуду, но это уже моя ошибка, а не мамина. Зачем он на нее орал?

Сквозь небольшую щелку в двери я наблюдала, как Брик размахивал рулоном салфеток над лежащей на кровати без движения мамой, которая, защищаясь от его нападок, прикрыла голову рукой. Брик в нижнем белье и майке, обтягивающей плотный животик, безбожно орал. На тумбочке лежала гора грязных вилок, которые, он, видимо, где-то нашел. Брик поднял рулон салфеток над головой и закричал:

– Джин, ты слышишь меня?

Потом он принялся бить маму рулоном по голове.

– Ты что делаешь? – закричала я. – Она же больна!

Но до того как я успела войти в комнату, Брик схватил ручку двери.

– Гуд-бай, – сказал он и с силой захлопнул дверь.

Моя голая ступня оказалась под дверью, которая содрала кожу и поломала ногти. Я почувствовала дикую боль и чуть было не закричала, но ради мамы сдержалась. Черный лак содрался с трех моих ногтей, под которыми быстро наливались кровоподтеки. Я закусила губу, чтобы не заплакать.

Ходить в обуви с такой ногой было слишком больно. Я припрыгала в коридор и нашла тапки на несколько размеров больше моего, надела их и выскочила из дома. Садилось солнце, и наступал вечер. Я побрела по улице, с трудом представляя себе, куда направляюсь. Когда навстречу мне шли люди, я закрывала лицо, чтобы они не видели моих слез. Я не могла сосредоточиться, и мысли роились в голове, как разгневанные пчелы.

Мама попала в очень тяжелую ситуацию, и я ничем не могла ей помочь. Брик был с ней груб именно тогда, когда ей так необходимы забота и нежность. Мы, дети, были для него только обузой. Это было понятно. Впрочем, этот вопрос решался легко: стоило мне пропустить несколько дней учебы, и меня снова отправят в приют. Брик избавится, по крайней мере, от меня. Мистер Домбия только и ждал, когда я сделаю неправильный шаг.

«Тебя ждет та же судьба, что и твоего отца, наркомана и человека, не закончившего образование», – сказал мне однажды Брик.

Это случилось, когда я не могла найти туалетную бумагу, хотя знала, что бумага точно где-то есть, потому что Брик покупал такое количество вещей и продуктов, словно собирался пережить блокаду. Брик жаловался, что кто-то из нас не спускает за собой воду в унитазе. Потом он показал мне, что туалетная бумага лежит на самой верхней полке в кладовке. Как выяснилось, он специально спрятал от нас туалетную бумагу, чтобы научить нас спускать за собой. Я поняла, что он такой же сумасшедший, как и бабушка. Его психическое состояние было нестабильным, и мама ничего не могла с этим поделать. Я больше не могла видеть Брика и не могла смотреть, как медленно умирает мама.

Начал моросить дождь. Я переходила Байнбридж-авеню, и ветер свистел мне в лицо, выдувая из меня тепло. Люди с «дипломатами» и зонтами торопились домой после работы. Я опустила голову пониже, чтобы они не видели моих слез.

Я с удивлением подумала, что не помню, когда в последний раз мы с мамой общались. Мы говорили друг другу «привет» и «пока». Последний раз мы серьезно разговаривали, наверное, пять месяцев назад, когда она записывала меня в школу № 80.

От этих мыслей я только сильнее начала плакать. Раньше я думала, что я нормально переношу ее заболевание, более того, я гордилась тем, как мне это удается. Но я лишь убегала от проблемы. Мне казалось, что я разобралась с болью, которую испытывала по поводу маминой болезни, но вид мамы, закрывающейся от ударов Брика, вывел меня из равновесия.

Я почувствовала реальность маминой болезни. В моей семье никто не говорил про СПИД, родители обходили молчанием эту тему, доктор Моралес ее не обсуждала, а Брик и подавно. Он видел, как мама принимает таблетки, замечал, что она слабеет, но все равно оставался к ней таким же требовательным. Судя по разбросанным по спальне упаковкам от презервативов, они еще и занимались сексом.

Несмотря на то что СПИД убивал маму на наших глазах, никто не говорил про эту болезнь. СПИД был совершенно реальным, постепенное ухудшение маминого здоровья было реальным, и наше нежелание признать проблему и бороться с ней – тоже реальным.

За две недели до описанных событий я сидела на кухне. Неожиданно вбежала мама. Ее трясло. На глазах у нее были слезы. Не замечая меня, она бросилась к холодильнику, на котором лежал пакет с ее медицинскими препаратами. Видя, какую боль испытывает мама, я застыла и смотрела, как она пытается открыть крышку на банке с таблетками. Я молчала. Когда мама открыла банку, таблетки разлетелись по всей кухне. Мама схватила две из них, положила в рот и с трудом на секунду прекратила плакать, чтобы их проглотить. Только после этого она заметила меня.

«Мам», – это единственное, что я смогла произнести. Я прекрасно понимала, что от этого мало пользы.

«Ты для этого слишком молода, – сказала мама, подняв руку, словно защищаясь от меня. – Прости, ты слишком молода».

Она повернулась и вышла, а таблетки так и остались лежать на кухонном столе и на полу.

Я никогда не была слишком молодой для всего остального: для наркотиков, историй о проституции, которые мама мне рассказывала, но я оказалась слишком молода для СПИДа. Я ненавидела себя за то, что я мало помогала маме, когда моя помощь была ей так нужна. Я присутствовала во всех аспектах маминой жизни, кроме ее болезни. Или это она отдалила меня от себя? Что-то произошло с тех пор, как мы уехали с Юниверсити-авеню, после ее лечения в психбольнице. Маме становилось все хуже, и мы перестали быть близкими людьми.

У меня появилась Сэм, с которой мы мечтали о совместной жизни, и новые друзья. Чем больше радости я испытывала от общения с ними, тем труднее мне становилось возвращаться в квартиру, в которой болела мама. Мне было трудно видеть умирающего человека. Гораздо проще было находиться с друзьями и обо всем этом не думать.

«Я такая эгоистка!» – бормотала я, утирая слезы. На 202‑й улице я остановилась около дома Бобби и посмотрела на окно его спальни. Я вспомнила его теплую улыбку и сияющие глаза и стала подниматься вверх по лестнице.

Перед дверью его квартиры я утерла слезы и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Его мама, Паула, накормила нас отбивными с рисом, которые мы съели перед включенным телевизором в гостиной. Показывали реслинг, и с интервалом в пару минут Бобби триумфально вскидывал вверх руки, отчего его майка поднималась, и я видела узкую полоску волос, поднимающуюся вверх от его пупка.

Мы перешли в его комнату.

– Хорошая у тебя комната, – произнесла я, но тут же вспомнила, что несколько минут назад уже говорила это.

– Спасибо, – ответил Бобби, вежливо не замечая моей оплошности. – Это «Человечище», – объяснил он мне, показывая на блестящего от пота человека-гору в маске на экране.

«Человечище» зарычал в камеру, прыгнул спиной на веревки ринга, отскочил от них и с громким ударом упал на лежащего на ринге противника. Толпы зрителей ликовали. Бобби в очередной раз вскинул вверх руки. Я не представляла, как поддержать разговор на тему реслинга. Обычно на эту тему высказывалась Сэм.

– Здорово… Скажи, а он уже давно выступает?

– «Человечище» просто сумасшедший, – заявил Бобби, сквозь открытую дверь посмотрел в другую комнату и закричал: – Крисси, закрой дверь!

В дверном проеме появилась очень похожая на Бобби девочка. Перед тем как закрыть дверь, она оглядела меня и наверняка заметила, что на мне майка ее брата. Моя сохла в ванной, и Бобби дал мне свою.

– Закрой дверь и иди, – скомандовал Бобби. Девочка закатила глаза и громко хлопнула дверью. – Так вот, – продолжил он. – Этот парень сумасшедший на всю голову.

– А в чем секрет его мастерства?

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, ничего… Значит, он сумасшедший?

– Да. Еще есть другой спортсмен, Брет Харт, он известен своей точностью. Понимаешь, Лиз, у каждого из них – свои сильные стороны и особенности.

До поздней ночи Бобби рассказывал мне о реслинге и показывал статьи и фотографии из журналов. Я залезла в его кровать, накрылась одеялом и мирно заснула под его рассказы и жужжание фена его матери.

* * *

«Добрый день! Вас беспокоит мистер Домбия из отдела по детским вопросам социальной службы. Я звоню по поводу Элизабет Мюррей, опекуном которой вы являетесь. Из школы № 80 мне сообщили, что Элизабет не посещает занятия, что нарушает правила опекунства. Пожалуйста, перезвоните мне…»