Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

Сами того не подозревая, эти люди задавали мне на первый взгляд простые, но в реальности сложные вопросы, такие, как: «А где твой отец?» или «Теперь с ней все будет в порядке?». Я не знала, как на них отвечать. Я же не могла сказать незнакомым людям: «Мой отец живет в приюте для бывших наркоманов, а с ней ничего в порядке не будет, потому что она умирает». Я благодарила этих незнакомцев, заводила маму в квартиру и закрывала входную дверь. Я раздевала маму, клала в теплую ванну, мыла ей голову, в то время ее волосы выпадали большими пучками. Иногда маму рвало в ванной, и нам приходилось начинать процесс мытья с самого начала.

Когда на человека наваливается много проблем, мозг отсекает мелкие неурядицы и концентрируется на главном. Хотя я на многое старалась закрывать глаза, реальности избежать было сложно. Однако после того, как я мыла маму, одевала ее в чистую одежду и укладывала в кровать, я снова возвращалась к своей жизни. Я тихо закрывала за собой дверь и уходила в мир друзей, которые обо мне заботились, в мир мест, которые мы вместе могли посетить, в мир бесконечных приключений с Сэм. Там я не знала никаких проблем. У меня была своя семья, вокруг меня было много людей и Карлос – так что мне было нечего бояться.

Незадолго до того, как маму увезли в больницу, я узнала, как сильно он обо мне заботится. До появления Карлоса я всегда занималась мамой сама, даже если рядом находились Бобби, Лиза или Сэм. Я их за это совершенно не осуждала, ведь моя мама была в таком состоянии, когда на нее смотреть было больно, не говоря уже о том, чтобы к ней прикасаться. Я все понимала. Я не осуждала ни Бобби, ни Сэм за то, что они, сидя на диване, спокойно смотрят, как я ухаживаю за мамой. Именно поэтому меня так сильно поразило отношение Карлоса.

– С ней надо больше говорить. С ней вообще кто-нибудь разговаривает? – озабоченно спросил он, помогая мне уложить маму в кровать. Из гостиной слышался смех наших друзей и громкая музыка. Я попыталась его остановить, сказав, что я сама справлюсь, но он не стал меня слушать. Когда в тот день мама вошла в квартиру, он взял ее за руку и поддержал за спину. Он сделал это с огромной теплотой, словно прекрасно видел за болезнью человека. – Джин, тебе надо помочь. Я помогу Лиз за тобой ухаживать.

– Ты кто? – спросила мама.

– Я – человек, который очень любит Лиз и который уже давно хотел с тобой встретиться, – ответил он.

Его слова сразили меня наповал. Как, он меня любит? Ведь он только что именно это сказал! Я мыла маму в ванной и не пустила его внутрь, несмотря на все его просьбы. Однако Карлос никуда не ушел, а остался за дверью. Через тонкую фанерную перегородку он обращался непосредственно к маме.

– Джин, я считаю, что Лиз просто потрясающая. Я зову ее Шэмрок, потому что она – самое лучшее, что случилось со мной в жизни. – Мама открыла глаза и заплакала, слушая Карлоса, который продолжал: – У моей матери тоже были проблемы с наркотиками. Я бы очень хотел, чтобы она в свое время заботилась обо мне так, как ты заботилась о Лиз. Я знаю, что Лиз тебя очень любит и гордится тем, что ты уже давно не употребляешь кокаин. Молодец, Джин! Ты тоже должна гордиться своими успехами.

Я взяла маму за руку. Она закрыла глаза и устало улыбнулась.

– Я тоже очень люблю Лиз. Ты моя любимая дочка, – произнесла она тихим голосом, обращаясь к Карлосу. Она сказала это так тихо, что, скорее всего, только я ее услышала. Мне мама давно не говорила, что любит меня, и я едва смогла сдержать слезы.

Карлос внимательно слушал, что я говорю, и ничего не забывал. Он видел мою маму, трогал ее, говорил с ней и заботился.

Когда я уложила маму в кровать, Карлос подошел и сел рядом. Выходя из комнаты, я увидела, что он взял ее за руку и начал что-то говорить. Потом очень нежно поправил одеяло и поцеловал ее в лоб.

– Хороших снов, – сказал Карлос. – Все в порядке, спи.

Карлос взял меня за руку и провел мимо Сэм и Бобби, которые сидели у телевизора в гостиной, на кухню. Там он усадил меня на стул, а сам остался стоять. Он сказал мне, что любит меня и что я стала для него самым дорогим человеком на свете.

– Посмотри на меня, – сказал Карлос с нежностью в голосе. Но я не могла поднять глаз. Я боялась, он увидит, что я на него надеюсь, что я привязалась к нему, увидит мой страх по поводу происходящего с матерью. – Посмотри на меня, – повторил он и, взяв своими сильными руками меня за щеки, пристально посмотрел в глаза. – Не волнуйся, Лиз, я тебе помогу. – Я заплакала. – Не волнуйся, Лиз, я обязательно тебе помогу. Я с тобой.

Он вытер мои слезы и поцеловал меня в лоб. Потом нежно и медленно поцеловал меня в губы. Я почувствовала соленый вкус собственных слез, щекотание его бородки, его силу и то, что он не даст меня в обиду.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я и посмотрела ему в глаза.

– Что ты сказала?

– Я тоже люблю тебя, Карлос. Я люблю тебя.

Он обнял меня сильнее.

– Я здесь, я никуда не денусь, – сказал он и прижал мою голову к своей груди.

Я почувствовала его тепло и услышала, как громко и обнадеживающе бьется его сердце. Я так рассчитывала на его поддержку.

* * *

В то время, когда развивались мои отношения с Карлосом, Сэм встретила парня по имени Оскар, жившего неподалеку от квартиры Брика. Оскару было двадцать лет, Сэм недавно исполнилось четырнадцать, и через несколько дней они впервые поцеловались.

– Разница в возрасте – ерунда! Мне кажется, что я достаточно зрело выгляжу. И я ему нравлюсь, – сказала мне Сэм однажды вечером после того, как Карлос проводил меня до дома. Мы жевали печенье и пили сок, которые экспроприировали из бездонных запасов Брика. – Он вообще просто красавец, – добавила Сэм и улыбнулась.

Я согласилась с тем, что Сэм многое в жизни повидала и действительно выглядит старше своих четырнадцати лет.

– Если ты выглядишь старше, ты, наверное, и ведешь себя с ним в кровати, как опытная женщина? – спросила я ее.

– Еще бы! – ответила Сэм, и мы начали обсуждать вопросы секса.

– Я точно знаю, что мама с Бриком занимаются сексом. Иногда я сплю не в кровати, а на раскладном кресле в их комнате, чтобы быть ближе к ней, если ей потребуется какая-либо помощь. Так вот однажды она пришла из бара и говорит ему: «Брик, дай мне пять долларов! Ну, всего лишь пять долларов», а он: «Нет, Джин, не могу». После этого начали скрипеть пружины кровати и появились такие хлюпающие звуки. Ну а потом он дал ей денег. И она сразу прямиком за дверь. Не знаю… Не могу сказать, что у меня после этого возникает дикое желание заниматься сексом, все это как-то мерзко.

– Лиз, перестань, настоящий секс совсем другой. Он, конечно, немного грязный, но это очень приятно. Оскар в постели просто бесподобен. – Сэм начала описывать мне позы, в которых они с Оскаром занимаются сексом, рассказала, что, когда он прикасается к определенным частям ее тела, она начинает испытывать истому и «сладкую слабость», которые являются частью любви. – Лиз, он меня любит, – сказала Сэм.

Я попыталась представить себе, что значит «сладкая слабость», и поняла, что любовь – очень странная и непонятная вещь.

Я пыталась представить себе Сэм и Оскара, но вместо этого перед мысленным взором возник образ меня с Карлосом, когда мы лежали в траве на Харрис-Филд и над нами мерцали звезды. Как я ни старалась, мне не удалось представить, что мое физическое тело способно любить. Тем не менее я еще долго и безрезультатно пыталась вообразить себя на месте Сэм и Карлоса на месте Оскара.

* * *

Если бы я знала, что уже никогда не вернусь под эту крышу, я бы, вероятно, не сделала тогда то, что сделала. В конечном счете, когда кончается детство? Наверное, когда человек берет на себя ответственность и начинает самостоятельно о себе заботиться. Если это так, то мое детство закончилось, когда мне было пятнадцать.

«Что это такое? Ты что тут делаешь? Это тебе не приют! А ну, убирайся!»

Я по сей день не знаю, как Брик узнал, где прячется в квартире Сэм. Может быть, мы раскрыли себя полуночным смехом и разговорами? Может быть, нас выдала Лиза? Мы часто будили ее своими беседами, а я в конце концов, отказалась стирать ее белье за то, чтобы она нас не выдавала. Может быть, Лиза рассказала о нас Брику из зависти или ненависти? Как он узнал о Сэм?

«Это мой дом!» – орал Брик. Он сорвал покрывало, которым я застилала кровать, в его руке дымилась сигарета, а плотное тело нависало над нами, как скала. Разбрызгивая кругом слюни, своими криками он испугал нас до полусмерти.

Сэм сжалась в комок, я инстинктивно приподнялась, чтобы загородить ее от Брика. Было три часа ночи.

«Продолжай в том же духе, и ты сама вылетишь отсюда!» – угрожающе сказал Брик, глядя мне прямо в глаза. Он вышел из комнаты, оставив за собой след едкого дыма, и громко хлопнул дверью. Я услышала, что он включил свет в спальне и начал громко жаловаться на мое поведение маме.

Если бы не письма из социальной службы, я бы, наверное, более трезво взвесила последствия решения, которое тогда приняла. Тем не менее не буду утверждать, что мое решение было спонтанным. Я уже давно, задолго до того, как Брик застукал Сэм, подумывала, что пора покинуть его квартиру и начать жить на улице.

Позже мы с Сэм пришли к выводу, что нам в некотором роде повезло – по крайней мере, Карлос в ту ночь не ночевал в квартире. Иногда и он оставался у меня. Я даже и думать боюсь, какие последствия могло бы иметь столкновение Карлоса с Бриком.

Иногда даже не верится, что я умудрялась прятать Сэм более года. Я делилась с ней едой, накрывала моим одеялом и позволяла выйти из укрытия через десять минут после ухода Брика на работу. Я думаю, что начала сильно рисковать тогда, когда разрешила Карлосу время от времени ночевать в квартире. Дело в том, что его выгнали из дома его приятеля, а он был мне слишком дорог, и я не хотела его потерять.

«Скоро все изменится, – говорил Карлос. – Как только я получу наследство, все будет совсем по-другому».

Он рассказывал нам о жизни, в которой мы сами будем решать, что нам делать, у нас будет своя квартира, и никто не сможет нас обидеть. Мы мечтали, как заживем, решали, какого цвета будет наш ковер и что нашу будущую собаку будут звать Кейти. Мы даже условились, что пойдем в торговый центр и сделаем там «китчовую» фотографию нас троих, которая будет изображать идиллию семейного счастья. Мы не хотели, чтобы Карлос спал на улице, поэтому он довольно часто ночевал в квартире Брика.

Когда Карлос оставался на ночь, он не прятался под моей кроватью. Ночью мы выходили на лестничную площадку и поднимались на последний этаж дома. Там мы вили «гнездо» из одеял, брали с собой бутерброды с арахисовым маслом и книжки. На лестнице на верхнем этаже дома мы провели много ночей. Мы спали, как ленивые щенята, практически друг на друге, дышали в унисон и согревали друг друга. Но однажды ночью Сэм пописала на лестничной площадке этажом ниже, управляющий дома понял, что ночью на лестнице кто-то ночует, и мы были вынуждены затаиться.

Однако у нас было много друзей, у которых мы могли переночевать. Мы приходили к Бобби после того, как его мать ложилась спать. Втроем мы спали на диване Бобби, вдоволь насмотревшись кино и наевшись чипсов. В квартире Фифа мы спали на подушках от дивана, а его хорек, которого он на ночь выпускал погулять, копался в многочисленных мусорных мешках.

После того как Брик вышел, в комнате повисло молчание.

– Сейчас соберу свои вещи, – сказала Сэм и начала быстро складывать их в сумку.

Пока Сэм собиралась, а Брик кричал в соседней комнате, я напряженно думала. Всю свою жизнь я отвечала за свои поступки и сама о себе заботилась. Что принципиально изменится, если я сейчас уйду из дома? Что, в конечном счете, заставляет меня здесь оставаться? Я никогда не считала эту квартиру своим домом. Я вспомнила письмо из социальной службы, в котором говорилось о возможности моего возвращения в приют.

От мысли о приюте Святой Анны кровь ударила мне в голову. Если я сейчас останусь, как скоро за мной придут и заберут? Мне надо было принимать решение. Уж лучше перебиваться самой, чем возвращаться туда, где тебя за человека не считают. Я умела выживать, значит, я могу уйти из квартиры и выжить.

Мне не хотелось отпускать Сэм. Карлос умел выживать, он может поделиться своим опытом и научить нас. И самое главное, мы будем вместе. Я поняла, что мой этап жизни в квартире Брика подошел к концу. Настала пора уходить.

– Сэм, подожди, – сказала я. Сэм застегивала свой рюкзак, в котором у нее лежали дневник, нижнее белье и одежда. – Я с тобой. Подожди, я быстро.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах были слезы.

В кладовке я начала ломать голову, думая о том, что мне с собой взять. Если я оставлю свой дневник, то могу взять чуть больше одежды. Если я возьму меньше одежды, то смогу захватить фотоальбом, расческу и кроссовки. Я знала, что все то, что оставлю, вряд ли когда-нибудь еще увижу. Я заплакала от того, что мне было сложно определиться, и от того, что в соседней комнате Брик громко кричал на маму. Как я могу ее оставить? Но, с другой стороны, как я могу жить здесь дальше? Я горько плакала, засовывая одежду, зубную щетку и носки в сумку.

– Давай уйдем до того, как он снова вернется. У меня нет никакого желания его видеть, – сказала Сэм и нервно показала пальцем на дверь спальни.

– Хорошо-хорошо, сейчас, еще одна вещь, – ответила я и принесла в кладовку стул, чтобы достать до верхней полки, где у меня была спрятана мамина монетка из «Анонимных наркоманов» и ее черно-белая фотография тех времен, когда она подростком жила на улице. Я открыла свой дневник и положила фотографию между страницами. – Вот сейчас можно идти, – сказала я.

VII. Переламывая ночь

Мошолу-парк – это длинная лесополоса, со скамейками и фонарными столбами, в районе бульвара Бедфорд-парк. В центре парка находится большая поляна. На этой поляне мы с Сэм легли на наши фланелевые рубашки и прижались друг к другу, чтобы было теплее. Мы слушали, как шелестят листья на деревьях и как вдали проезжают редкие автомобили.

– Интересно, куда люди едут в такую рань? – громко спросила Сэм.

– В такую рань… люди, наверное, едут домой.

Мы ощущали насыщенный запах земли. Все казалось плоским и нереальным: высокие дома с горящими окнами, фонарные столбы, загнутые, как шеи лебедей, Нью-Йоркский ботанический сад вдалеке. Над нами пролетел самолет.

– Полетели! – закричала я громко в небо, и ночь поглотила мои слова, как черная дыра.

– Ого-го! – закричала Сэм.

Рев моторов самолета показался почему-то смешным.

– Странно, кто из нас на земле: они или мы? – рассмеялась я.

– Ты уверена, что мы не упадем? – спросила Сэм и сделала испуганное лицо.

– Надо пристегнуться, – закричала я и закутала голову рубашкой. Мы громко рассмеялись.

Когда мы проснулись, солнце пригрело мои ноги под черной юбкой. Я подняла голову и осмотрелась. Только-только рассвело, и поблизости от нас несколько женщин в летах, азиатского происхождения, синхронно водили в воздухе руками. Сэм прикрыла ладонью от солнца глаза и удивленно спросила:

– Черт возьми, чем это они занимаются?

– Доброе утро, – ответила я и вынула несколько листиков из ее волос. – Кажется, это называется тай-чи.

Мы долго сидели и смотрели на женщин. Солнце вставало и золотило крыши домов, птицы пели и прыгали по деревьям.

– Что ж, мы убежали, – сказала наконец я.

– Ага, – отозвалась Сэм. – Остается надеяться, что наша жизнь не окажется тяжелее, чем мы предполагали.

– Понятия не имею, как у нас все сложится, – ответила я.

* * *

Мы спрятались за припаркованными автомобилями напротив входа в дом Бобби и ждали, когда его мама Паула уйдет на работу.

– Мне кажется, она выходит сразу после семи, – сказала Сэм. – Надо подождать.

Время от времени дверь подъезда открывалась, и из нее на свежий утренний воздух выходили люди. У женщин были аккуратные прически и застегнутые на все пуговицы блузки пастельных цветов, черные штаны и цокающие высокие каблуки. Выходили родители и вели за руку детей в школу или в детский сад. Мужчины появлялись в застегнутых наглухо рубашках, галстуках и с массивными часами, через плечо они несли сумки.

Это были офисные работники, сотрудники магазинов, ресторанов. Гладко выбритые, хорошо вымытые, с плеерами в ушах. Толпы шли в сторону метро. Это была совсем другая публика. На Юниверсити-авеню ранним утром можно было встретить больше наркоманов и алкоголиков, которые не торопятся заканчивать длинную ночь, чем тех, кто спешит на работу.

– А вот и она, – сказала Сэм и присела, чтобы ее не было видно за машиной.

Мама Бобби, Паула, вышла из подъезда, посмотрела на часы, села в автомобиль, закурила и отъехала. Из окна их квартиры на первом этаже раздалась громкая музыка в стиле панк.

Бобби впустил нас, а мы первым делом бросились к холодильнику и стали есть остатки вчерашней запеченной свинины с рисом, передавая друг другу банку лимонада.

– Главное, уходите отсюда до 15.30, когда придет мама, – сказал Бобби перед уходом в школу.

Я крепко его обняла.

– Спасибо, Бобби, – прошептала я ему в ухо. – Я очень тебе признательна.

Дверь за Бобби закрылась, и мы занялись своими делами.

– Теперь в душ! – воскликнула Сэм.

– Это очень правильный шаг, – согласилась с ней я и выразительно втянула ноздрями воздух. – От тебя пахнет как-то странно.

Сэм показала мне средний палец и ухмыльнулась.

Пока она мылась, я открыла свой дневник, который она подарила мне несколько недель назад. Я посмотрела на фотографию мамы и начала с новой страницы: «Сэм и я сбежали и теперь совершенно свободны. Сегодня должны встретиться с Карлосом. Он будет нами горд. Не могу собраться с мыслями от возбуждения».

* * *

После того как мы с Сэм приняли душ, я взяла принадлежащий Пауле дезодорант, намазала подмышки и аккуратно поставила его на место. Потом я резинкой подвязала волосы. Сэм стояла перед зеркалом и подводила глаза карандашом. Я подумала, что наши отражения в зеркале выглядят уставшими.

Сэм неодобрительно посмотрела на свои подведенные глаза и бросила карандаш в Паулину косметичку.

– Тебе без этого лучше, – сказала я.

– Я думаю о моей семье, – ответила она.

– Чего это вдруг?

– Просто так, – ответила Сэм и нашла ножницы. Я поняла, что она в плохом настроении; я уже не раз замечала, что при разговоре о доме и семье вид у нее становится недовольным.

– Что ты собираешься делать? – спросила ее я.

– Как ты думаешь, мне пойдет короткая прическа? Моему папе нравятся мои волосы… Будем надеяться, что от короткой стрижки он не будет в восторге. – Сэм приподняла свою длинную косу и быстро отрезала волосы. – В Калифорнии в любом случае жарко. Я уже давно думала, чтобы срезать волосы. Сегодня, по-моему, самое подходящее время.

Я зажала рот руками, рассмеялась, а потом сказала:

– Ты с ума сошла!

Сэм передала мне длинную и тяжелую косу, которую только что отрезала.

– Хочу вообще налысо побриться, – сказала она.

– Ты прекрасна с волосами и без них.

Она показала мне язык. Я опять рассмеялась, обхватила ее за талию и крепко обняла.

– Мне нравится короткая прическа. Я давно хотела подстричься, но смелости не хватало, – сказала Сэм.

Мы нашли бритву, и я помогла ей побрить часть головы. В конечном счете, на голове Сэм осталась только длинная челка. Потом мы долго убирали из ванной ее волосы, чтобы Паула их не заметила.

* * *

Наш план был простым – держаться нашей группы. Мы все – как одна большая семья. Кто знает, может быть, эта семья – единственное, на что я могла положиться. Приходить домой к друзьям, когда их родители отправлялись на работу, есть, мыться, отдыхать.

«Не раскисайте, – советовал Карлос и обещал помогать нам, пока не получит свое наследство. – Наслаждайтесь свободой и всем тем, что она дает».

И мы именно так и поступали.

Мы бесконечно много ходили. Никогда в жизни, ни до, ни после этого я не ходила больше. Мы гуляли по Гринвич-виллидж, по центру Манхэттена, смотрели на панков, фриков, религиозных фанатиков, трансвеститов, студентов Нью-Йоркского университета, бродили по тем же тротуарам, по которым во времена их юности ходили мои родители.

На площади Св. Марка, на Восьмой улице, в парке Вашингтон-сквер мы сталкивались с такими же уличными детьми, как и мы сами. На их головах были ирокезы, а на теле пирсинг и татуировки. Они могли быть пьяными, под воздействием наркотиков или просто сумасшедшими, а главное, голодными. Голод объединял нас всех. Я помню, как сжимается и урчит пустой живот, наполненный не вовремя выделившимся желудочным соком. Голод был самой большой проблемой тех лет.

«Надо добиваться того, что ты хочешь, надо «разводить» людей, – отвечал Карлос на наши с Сэм вопросы о том, как нам найти деньги на еду. – Йо, в этом мире всем всего хватит, вопрос только, чтобы это достать. Не унывайте, и вы достанете все, что вам нужно. Я уже долго так живу. Не надо думать, надо мотивировать людей, чтобы они сделали то, что вы от них хотите».

Надо отдать должное, Карлос действительно жил по своим заповедям. Я думала, что хорошо знала многие места в городе: Гринвич-виллидж, Восемьдесят четвертую улицу, Фордхэм-роуд и Бедфорд-парк. Но когда я оказывалась в этих районах с Карлосом, я всегда открывала для себя что-то новое.

Я поняла, что нормы и устои общества являются бессмысленным звуком. Карлос показал мне, что убеждение и убалтывание могут творить чудеса. Можно войти в кафешку без цента в кармане и выйти с пакетом вкусной еды. Незнакомые люди готовы раскошелиться и помочь, просто нужно этих людей найти.

«Вы видите, как я себя веду? Кругом много людей точно таких же, как мы с вами. Если вы работаете и у вас есть деньги, то почему бы вам не накормить того, кто голоден? Людей, которые так думают, надо найти и «развести».

Везде и всегда Карлос разговаривал с людьми. Куда бы мы ни пришли, у него были знакомые. Если мы шли с ним по улице, то останавливались каждые несколько минут для того, чтобы он мог обняться и пообщаться с продавцом хот-догов, ямайским растаманом, который раздавал флаеры, или татуировщиком, который бесплатно набил Карлосу его имя, под которым он иногда подрабатывал диджеем, – Tone. Однако, когда мы встречали девушек, я начинала беспокоиться и слегка задумываться.

Мы с Карлосом официально стали парой на кухне в квартире Брика, хотя незадолго до того случая Карлос уже сделал мне «предложение» около статуи Гарибальди в парке на Вашингтон-сквер. Мы сидели в кафешке на Четвертой улице, когда услышали раскаты грома и шум дождя. Карлос схватил меня за руку, и мы выбежали к статуе Гарибальди. Там, держа над нашими головами пластиковый пакет для мусора, он попросил меня: «Будь моей девушкой!» Потом мы целовались под струями дождя, а он сжимал меня в своих крепких объятиях.

Когда мы встречали девушек самого разного возраста, расы и внешности, с пятисантиметровыми ногтями и огромными серьгами в ушах, все они при виде Карлоса начинали урчать, как довольные кошки, часто называя его самыми разными именами – такими, как Хосе или Диего. Чем красивее оказывалась девушка, тем реже Карлос нас с ней знакомил. Мы с Сэм стояли в сторонке и ждали. Иногда эти девушки бросали на меня быстрый взгляд, иногда закатывали глаза. Некоторые улыбались или махали мне рукой. Иногда Карлос брал у девушки ее номер.

«Это кто такая?» – спрашивала я, пытаясь скрыть обиду в голосе. Каждый раз красивой девушкой оказывалась соседка, дальняя родственница или подруга приятеля.

«Подруга одного моего приятеля. Милая, правда? – спокойно объяснял Карлос. – Может быть, я к ним сегодня на ужин зайду, она дала мне адрес».

Каждое объяснение Карлоса было железобетонным, как стена. Я не хотела устраивать сцен и подробно расспрашивать. Лучше не задавать лишних вопросов, ведь он заботился обо мне, и это было главным. И без этого достаточно было проблем, и нам с Сэм надо было научиться распоряжаться нашей новой «свободой».

Карлос заверял нас, что нам надо «работать над имиджем». Мы просили денег у общежития студентов Нью-Йоркского университета около парка Вашингтон-сквер. Карлос сидел в книжном магазине напротив и не хотел присоединяться к нам, объясняя, что мы, девушки, без него разберемся лучше. Он будет рядом, наблюдая, как у нас идут дела.

Мимо нас проходили люди, обычные граждане, твердо стоящие на ногах люди, лица которых я часто видела во сне. Деньги просила я.

«Не думай о них, пусть дадут, сколько могут, и дело с концом», – учила я Сэм.

Казалось, что я заразилась самоуверенностью Карлоса, но на самом деле я старалась убедить саму себя.

«Нечего их стесняться, это всего лишь люди».

Это были действительно люди, но кем мы были для них – непонятно. Если мы обращались к ним, а они не удостаивали нас даже взглядом, значит, мы для них были невидимыми. Некоторые бросали на ходу: «Возвращайтесь в Коннектикут» или «Найди себе работу», но не останавливались, чтобы объяснить, где находится этот Коннектикут или как найти работу, если у тебя нет дома, постоянного адреса и чистой одежды. Иногда встречались добрые люди, которые бросали нам пару монет и улыбались. Это были ангелы, которые оплачивали наши обеды в забегаловках, где мы научились выжимать по максимуму из наших денег.

В городе были места, в которых можно было расслабиться и отдохнуть. Одним из моих любимых была публичная библиотека на Сорок второй улице (вторым любимым местом был диван в квартире Бобби). У входа в библиотеку стояли два каменных льва-близнеца, внутри были стены, облицованные красным деревом, ряды медных ламп для чтения и потолок, украшенный резьбой с цветочными узорами. Стены читального зала были декорированы фресками с изображением обнаженных человеческих фигур, выполненных в викторианском стиле, настолько реалистичных, что казалось, они вот-вот оживут. Карлос и Сэм садились за стол, она учила его рисовать, а я читала книги.

Я могла часами читать завернутые в целлофан книги с твердой обложкой, наподобие тех, которые были у папы на Юниверсити-авеню.

«У меня все отлично», – заверяла я однажды папу из телефонной будки на улице, расположенной совсем недалеко от приюта, где он жил. Холодный ветер леденил мое лицо и пальцы рук.

«Я сейчас у друзей, в школе все отлично», – убеждала его я и надеялась, что он не будет сам звонить в квартиру Брика.

Я брала в библиотеке книги, которые напоминали мне о папе, носила их в рюкзаке и читала, когда могла спокойно посидеть, – в вагоне метро и у друзей.

Квартиры друзей были для нас тихой гаванью в те периоды, когда жизнь переставала напоминать приключение, а все больше и больше становилась похожей на марафон. Можно долго идти, но в конце концов устанешь и тебе захочется отдохнуть. Наши товарищи всегда нас поддерживали. Мы с Сэм мерзли, голодали, путешествовали, но наши друзья – Бобби, Фиф, Джейми, Диана, Майерс и Джош – всегда были рады нам помочь.

Паула уходит в семь, а мама Джейми – в восемь. Вопрос, к кому пойти, решался просто: не надо слишком часто ходить в один и тот же дом, где родители недавно сделали продуктовые покупки. Нам было важно, чтобы никто из взрослых не заметил наше пребывание по исчезновению продуктов из холодильника.

Однако дружеские отношения неизбежно мутировали и менялись. Когда в 90 процентах случаев встреча обоснована тем, что мне что-то нужно, и лишь в 10 – желанием повалять дурака и пообщаться, даже самые близкие друзья начинают задумываться о том, что отношения складываются, по меньшей мере, однобоко. Меня перестала волновать мысль, хотел ли Бобби видеть меня на своем пороге. Мои друзья жертвовали ради меня своим личным временем, они рисковали получить выговор, потому что продукты бесследно исчезали необъяснимым образом, а также потому, что родители могли обнаружить следы нашего с Сэм пребывания в их квартире.

«Шэмрок, послушай, не стоит париться на эту тему. Если бы они оказались в такой ситуации, ты бы им помогла? – успокаивал меня Карлос. – И потом, разве у тебя сейчас есть другие варианты? По сравнению с ними ты находишься в фиговой ситуации».

Однако сравнивание людей и ситуаций, в которые они попали, дело неблагодарное и очень субъективное. Если взять Майерса или Бобби, у которых в распоряжении всегда была своя комната, кровать и неограниченный доступ к еде, наша ситуация была хуже. Но насколько плохой была наша ситуация, если сравнивать с другими людьми?

Мы с Сэм не были теми бездомными, весь скарб которых помещался в тележку для продуктов и состоял из рамки для фотографии, радио и одежды в мешке для мусора. Глядя на таких бездомных, становилось ясно, что они находятся на самом дне. По сравнению с ними мы жили, как короли.

Мы были очень молоды. Даже если я спала в парке на скамейке под грохот метро, под звездами, я знала, что такое семья и что такое дом. У меня был небольшой рюкзак, а не тележка для покупок. Поэтому, по сравнению с некоторыми, моя жизнь была не такой уж и плохой, что я и говорила Карлосу. Я всю жизнь носила все свои вещи с собой, так что мне было не привыкать. Я занималась тем, что «переламывала» ночь, дожидалась восхода солнца, после чего мой день начинался снова.

Свое шестнадцатилетие я встретила в квартире Фифа. Все друзья скинулись и купили торт-мороженое. Его с горящими свечами занесли в дальнюю часть квартиры, где мы с Сэм спали на голых матрасах. Меня разбудили, и, увидев грязный матрас, я спросонья решила, что спала в нашей квартире на Юниверсити-авеню.

Пока все хором пели «С днем рождения тебя!», я трогала руками пружины матраса, и мне казалось, что я разговариваю с мамой. Кто-то намазал мне мороженым лицо, после чего я окончательно проснулась и поняла, где нахожусь. Карлос, целуя меня, слизал мороженое, пока все остальные громко хлопали. Тем не менее без Лизы, мамы и папы день рождения казался мне каким-то неправильным. Я хотела встретить его с моими родными. Я встала, пошла в душ. Было такое ощущение, что все тело онемело.

* * *

К осени мы с Сэм три-четыре раза в неделю просыпались без Карлоса. Если мы ночевали в квартире приятеля, он мог оставить нам информацию, куда он пошел и когда собирается вернуться. Если мы ночевали на лестницах на верхних этажах домов, он часто оставлял нам записку. Мы с Сэм могли читать ее все утро, сидя в парке или у Бобби. Один раз я расположилась на полу ванной в квартире у Бобби с запиской от Карлоса, а Сэм мылась. Мне начинало казаться, что я чаще вижу записки от Карлоса, чем его самого.

«Привет, Шэмрок!

Мне надо по делам – сегодня у моей бабушки день рождения и я хочу купить ей что-нибудь хорошее, например массажное масло или абажур для лампы. Встретимся на лестничной площадке на верхнем этаже в доме Брика или у Бобби. Если вы будете где-нибудь в другом месте, я найду вас.

С любовью,

Всегда твой муж,

Карлос Маркано».

* * *

– Послушай, ты действительно думаешь, что он пошел к своей бабушке? – спросила я.