Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

На той же неделе мы встретились с папой на пересечении Девятнадцатой улицы и Седьмой авеню. К тому времени я разработала детальный план действий. Меня запишут в школу, летом я буду работать и копить деньги, а потом – ходить в школу и жить на собственные сбережения. Но сейчас мне была необходима помощь папы, который взял бы за меня ответственность и поставил свою подпись. Все остальное я была в состоянии решить сама.

Когда пасмурным утром в четверг я пришла на встречу, папа уже стоял в назначенном месте. Облокотившись на фонарный столб, он читал книгу. Я не хотела, чтобы во время разговора мы с папой слишком расчувствовались, поэтому, подходя к нему, делала глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Мы с папой пытались изобразить, что у нас нет чувств, чтобы эти самые чувства нас не захлестнули.

Тем не менее один вид папы разбудил во мне бурю эмоций. За последние месяцы я привыкла видеть вокруг себя новые лица и постоянно перемещалась из одного места в другое, поэтому знакомое с детства папино лицо вызвало во мне массу чувств и воспоминаний. Пусть в наших отношениях было много боли, но я все равно скучала по отцу. Вот он снова стоял передо мной – постаревший, побитый жизнью и похудевший. Он выглядел таким же ранимым, как мама в тот день, когда мы загадали желания и сдули «парашютики» одуванчиков. Я помнила своих родителей главным образом в обстановке квартиры на Юниверсити-авеню, а не на улицах города, где по сравнению с другими людьми они казались такими хрупкими, болезненными и легко ранимыми.

Вчера вечером я позвонила в его приют и услышала, как ответившая на мой звонок женщина резким и грубым тоном подозвала его к телефону. Голос папы был тихим, и мне показалось, что он спал, а я его разбудила.

– Папа, я иду в школу. Ты должен помочь мне в нее записаться. Я надеюсь, что ты мне поможешь.

Я сразу перешла к делу потому, что знала, что в приюте не разрешают долго разговаривать по телефону. Он два раза просил меня разъяснить, что происходит.

– Нет, папа, эта никакая не программа, это обычная средняя школа. Да. Мне очень нужна твоя помощь.

Я очень не хотела от него чего-либо требовать. Я даже не знаю, что бы делала, если бы он отказался. Но папа без колебаний согласился со мной встретиться. Я не упомянула о том, что ему придется соврать. Это я приберегла для личной встречи.

Для школы я придумала историю, в которой я выглядела совершенно нормальным человеком, а не бездомной. В графе «Адрес» я написала выдуманные данные. Я скажу в школе, что мой отец работает водителем-дальнобойщиком, месяцами находится в отъезде и поэтому с ним сложно связаться. Эта история казалась вполне реалистичной, и теперь мне надо было убедить папу меня поддержать.

Папа улыбнулся мне. По мере того, как я подходила ближе, его улыбка становилась все шире и шире. Я улыбнулась в ответ, забыла обо всем, что я от него хочу, и почувствовала, насколько рада его видеть. Мы обнялись, потом папа аккуратно загнул край страницы своей потрепанной книги, положил ее в рюкзак, и мы пошли.

Я чувствовала себя слишком зыбко во всех серьезных вопросах, которые мы могли бы обсудить: наши жизни, маму, Лизу, поэтому сразу перешла к делу и рассказала ему о школе, словно мы виделись каждый день и нам надо было решить только эту небольшую проблему.

Я стала «натаскивать» папу и учить его тому, что он должен говорить.

– Номер дома 264 на 202‑й улице, Восток. Индекс 10458. Пап, ты в состоянии это запомнить?

Он сморщился, и я поняла, что он волнуется по поводу авантюры, в которую я его втравливала.

– Лиззи, ты хочешь, чтобы я все это сказал? Ты уверена, что я выгляжу как водитель-дальнобойщик?

– Как ты выглядишь, не имеет никакого значения. Они же не будут выспрашивать у тебя какие-либо детали жизни водителей? И, да, я хочу, чтобы ты все это им сказал.

Папа запаниковал, и его руки начали трястись.

Я подумала, что наверняка мое отвращение к любым бюрократическим формальностям передалось мне от него по наследству.

– Так, еще раз, где я живу? – переспросил меня папа.

* * *

Мы должны были встретиться с Винсом, вторым директором Академии. Винс оказался мужчиной средних лет в очках. Он был гораздо более серьезным, чем Пери, хотя тоже часто улыбался. Мы вошли в его кабинет, и Винс разложил перед папой документы. Все строчки, которые папа должен был заполнить, были предусмотрительно отмечены крестиками.

– Доброе утро, мистер Мюррей, – произнес Винс и протянул папе руку.

Папа улыбнулся в ответ. По нему было видно, что папа явно чувствует себя не в своей тарелке.

– На самом деле моя фамилия Финнерти, – поправил он Винса. – Мы с мамой Лиз не были официально женаты. Это были семидесятые, сами понимаете. Мама Лиз была очень возбудимой и все такое, более того, я бы сказал, что она была сумасшедшей.

Папа рассмеялся. Я нахмурилась. Лицо Винса было непроницаемым. Он улыбнулся папе.

– Зовите меня просто Питер, – сказал папа.

Он явно нервничал, и от этого начинала нервничать я сама. Что я буду делать, если сейчас все сорвется? Куда я подамся? Я же не могу упустить свой последний шанс. Я внимательно посмотрела на Винса, пытаясь понять, какое впечатление мы на него производим.

– Хорошо, – влезла я в разговор. – Давайте перейдем к делу. Я никого не хочу торопить, но у папы много дел. По работе и вообще.

Папины руки дрожали, но он аккуратно вывел свою подпись. Я много раз видела, как он расписывается на различных документах для социальных контор. Он что-то невнятно бормотал про себя и облизывал губы.

– Так… Отлично… Все готово, – произнес он.

Я не отрывала глаз от Винса, и мое сердце учащенно билось. Тем не менее я старалась выглядеть радостной и расслабленной.

– Адрес? – спросил папу Винс, положив пальцы на клавиатуру компьютера.

Папа устремив взор в потолок, потом потер лоб, силясь вспомнить адрес.

– 933 … – начал неправильно давать адрес Бобби.

– 264! 264, папа! – быстро вставила я. – Вот видишь, что происходит, когда мало спишь! – Я погладила папу по руке и нервно улыбнулась, неодобрительно покачивая головой. – Он слишком много работает, – объяснила я Винсу. – 264, 202‑я улица, Восток, – сказала я и продиктовала номер телефона.

Меня начало трясти. Мы чуть было все не провалили. Но Винс протянул папе руку, что значило – встреча подошла к концу, и я расслабилась. Папа улыбнулся Винсу так же, как я улыбалась всем социальным работникам.

– Прекрасно, Лиз. Добро пожаловать в Подготовительную гуманитарную академию, – сказал Винс, повернувшись ко мне. Я надеялась, что папа будет молчать. – Теперь тебе надо подойти к секретарю и договориться, когда ты заберешь расписание занятий на следующий семестр.

Я улыбнулась, поблагодарила его и начала подталкивать папу к двери. По пути на улицу мне пришлось убедить папу, что не стоит воровать журнал Time, который лежал в приемной.

Мы вышли на улицу, и я проводила папу до станции метро. Мы успели все сделать за сорок пять минут. Мы стояли перед входом на станцию, и папа мялся и маялся – он открывал и закрывал хлястик, стягивающий зонтик, поглаживал голову, смотрел не мне в глаза, а куда-то в глубь станции.

– Ну, Лиз, кажется, у нас все получилось… Извини, что немного тормознул… но, по-моему, все прошло нормально. Послушай, ты действительно собираешься ходить в школу?

В его тоне звучало сомнение.

– Да, обязательно буду ходить, – ответила я даже с большей уверенностью, чем ожидала от самой себя.

В тот день на мне была одежда, которую я взяла у Бобби. Чуть больше размером и висела на мне мешковато, но чистая. Я сама придумала историю с «работой» папы. Я сказала ему, что живу у Бобби постоянно. Папа не задавал мне никаких вопросов, и я надеялась, что и не будет. Я очень хотела скрыть от него все, что со мной сейчас происходит. Если он узнает, что я бездомная, ему будет больно, и он обязательно начнет волноваться. А если он начнет волноваться, то я буду волноваться и переживать потому, что он волнуется. От этого ни мне, ни ему никакой пользы. Пусть лучше думает, что у меня все в полном порядке.

– Я рад, что у тебя такой хороший настрой, – сказал папа. – Приятно слышать. Думаю, что у тебя все получится. Это отлично… Будем надеяться, что ты далеко пойдешь.

– Есть такой план, – улыбаясь, ответила я.

Папа вынул из кармана салфетку с логотипом McDonald’s и высморкался. Он брал салфетки в McDonald’s и в других ресторанах фастфуда, сколько я себя помню.

– Как там у тебя в приюте идут дела? – поинтересовалась я. Мне кажется, что и я не хотела слишком много знать про его жизнь – потому что не хотела слишком много волноваться за него и переживать.

– Там все в порядке, – ответил он. – Есть кондиционер. Ко мне хорошо относятся. В общем, грех жаловаться. Лиззи, у тебя есть деньги? На жетоны метро и на обед?

Я заняла у Бобби десять долларов, из которых у меня осталось восемь. Я взяла себе деньги на поездку обратно в Бронкс, остальное отдала ему.

– Спасибо, – поблагодарил папа.

Мне было приятно снова быть ему полезной.

– Не за что. Я немного накопила денег, так что все нормально, – соврала я.

Я спустилась с ним по лестнице. Мы обменялись обещаниями не забывать друг друга и скоро увидеться, потом обнялись. Он попрощался и пошел по платформе. Проходя мимо телефона-автомата, он засунул пальцы в отделение для монеток в поисках забытой мелочи.

* * *

Я должна была начать учебу в сентябре, а сейчас шел май. Я хотела использовать время, чтобы подготовиться. Чтобы закончить процесс регистрации в Подготовительной гуманитарной академии, я должна была отвезти туда справку о своих оценках, забрав ее в своей старой школе имени Джона Кеннеди.

Я приехала в школу, которая по сравнению с Академией показалась мне невероятно огромной. Прошла через металлические детекторы на входе. Никто не обращал на меня внимания. Вокруг меня сновали тысячи студентов. У меня было ощущение, словно я нахожусь на центральном автовокзале.

Сидя в вагоне метро по дороге в Академию, я разорвала полученный в старой школе конверт и увидела список предметов, которые так никогда и не сдала. Выписка об успеваемости была такой, что хуже не бывает. Одно дело – говорить про свои оценки, другое – воочию их увидеть. Выписка об успеваемости – это конкретный документ, показывающий, чего я в этой жизни добилась, а также напоминание, что мне предстоит сделать. Я смотрела документированное доказательство своего академического провала и понимала, что мне предстоит много работы.

Потом меня осенило, и я поняла, что зачетки, которые я получу в Академии, будут абсолютно пустыми, в них не поставят оценок. Получалось, что у меня вообще нет никаких оценок, и я могу начать новую жизнь.

Мне понравилась идея начать все с чистого листа. Я осознала, что у меня есть возможность убежать от собственного прошлого и всех ошибок, которые я совершила. Я получила у секретаря Эприл пустые зачетки, которые представляли собой распечатку списка всех предметов с колонкой для будущих оценок. И передала Эприл документы с моими прошлыми оценками из средней школы имени Джона Кеннеди, чтобы больше никогда в жизни их не видеть.

Незаполненные зачетки из Академии я стала носить с собой, ведь они напоминали мне, что я могу изменить свое будущее. Однажды ночью на лестнице дома в районе Бедфорд-парка я вынула распечатку и мысленно поставила в графе «Оценки» несколько пятерок. Я смотрела на распечатку и понимала, что в один прекрасный день мои мечты могут стать реальностью. В мечтах я уже получила эти пятерки, и теперь осталось получить их наяву.

Я помню, какие документы собирала мама. Это были бумаги, необходимые для получения социального пособия. Любые вопросы в социальной конторе решались только на основании полного набора правильно составленных документов. Стены социальной конторы были покрашены в блевотный зеленый цвет, на потолках гудели длинные лампы, а на окнах стояли решетки. В коридорах всегда было так много людей, что стульев не хватало, и люди сидели на подоконниках, на полу или ходили из угла в угол.

Втроем с мамой и Лизой мы часами просиживали в этих коридорах в ожидании своей очереди. Мама время от времени нервно проверяла принесенные документы. Когда нас, наконец, вызывали, и мы входили в кабинет, общение между работником социальной службы и мамой было очень странным. То, что мама говорила или могла сказать, не имело никакого значения, потому что смотрели только на принесенные ею документы: свидетельства о рождении, удостоверенные нотариусом письма, справки врачей, подтверждающие ее заболевания, и контракт на аренду квартиры. Никто не слушал, что мама говорила, да и сама мама оставались для сотрудников совершенно невидимой. Все было очень просто: или у тебя на руках есть набор правильно подготовленных документов, или его нет. Третьего не существовало.

Если, например, не хватало копии справки от врача, то твое дело откладывали в сторону и не рассматривали. То, что для получения каждой бумажки требовались часы ожидания, никого не волновало. Социальный работник говорил «Следующий», и мы выходили из кабинета, чтобы вернуться после получения недостающего документа. Ведь документы, как известно, могут быть составлены либо правильно, либо неправильно.

Чем выписка о моих собственных оценках отличалась от документов, которые собирала мама? По сути, ничем. В один прекрасный день, когда я захочу поступить в колледж, какой-то человек в костюме откроет мое дело, прочитает документы и решит, можно меня зачислить или нет. Да или нет, без каких-либо других вариантов. Если сочтут, что у меня нет оснований для зачисления, мою папку закроют и вызовут из коридора следующего. Как я поняла, некоторые вещи в жизни не подлежат обсуждению. Зачетки – это мой шанс начать новую жизнь. Теперь я должна думать о том, что делаю, и оценивать свои поступки только с точки зрения моих зачеток и того, какие оценки в них стоят.

Позже я не раз чувствовала, что у меня нет никакого желания идти в школу. Я бы с удовольствием продолжала спать на полу у Фифа или болталась с Бобби и Джейми по улицам Гринвич-виллидж. Многие мои сверстники прогуливали и веселились, но не я. И потом было много солнечных и теплых дней, когда мне совершенно не хотелось сидеть на жестком стуле в душной аудитории. Но я вспоминала о своих зачетках и оценках и напоминала себе, что они для меня значат. Или я смогу пробиться в этой жизни – или нет. К тому же мои друзья никогда не будут платить за мою квартиру.

XI. Заработок

ОФИЦИАНТКА В РЕСТОРАН

Требуется официантка на полставки для работы в популярном кафе в центре города. Позитивный настрой обязателен. Ненормированный рабочий день.

ПРИСМОТР ЗА ДЕТЬМИ

Семья, проживающая на Ист-Сайд, ищет терпеливую девушку, которая будет присматривать за детьми и помогать по хозяйству. Знание английского обязательно.

Я сидела и просматривала объявления в бесплатной газете The Village Voice в молодежной организации под названием The Door. Мне нужна была работа. И еда. Проблема в том, что я еще не была взрослой (семнадцать мне исполнялось только в сентябре), и, конечно, в том, что я считалась ребенком, убежавшим из дома. Я боялась привлечь к себе внимание социальной службы, чтобы меня снова не отправили в приют, поэтому я вела себя так, чтобы вообще не привлекать к себе излишнего внимания. От друзей я узнала о существовании организации The Door, которая оказалась очень полезной.

The Door располагалась в трехэтажном здании на Брум-стрит на Манхэттене. Организация работала только с молодыми людьми. Если тебе еще не исполнился двадцать один год, то никто не задавал никаких вопросов. В организации мне часто давали с собой еду: чипсы, изюм, арахисовое масло и хлеб. Я заталкивала эту снедь в рюкзак и шла писать заявления о найме на работу по продуктовым магазинам и автозаправкам.

Пять дней в неделю в 17.30 здесь, на втором этаже, кормили бесплатными обедами. Во время походов в поисках работы я неоднократно пользовалась возможностью бесплатно поесть в The Door. Благодаря этому я стала гораздо меньше воровать в магазинах. Я садилась за стол, ела свою порцию курицы с картофельным пюре и просматривала газетные объявления о работе.

В один прекрасный день я сидела в столовой The Door и изучала объявления. В газете было много предложений работы, но, главным образом, для тех, кто имел опыт и образование. У меня не было ни того, ни другого. Ключевыми словами в поиске работы для меня были слова «амбициозный», «трудолюбивый» и «гибкий график». Мое внимание привлекло объявление NYPIRG – Нью-Йоркской группы исследования общественных интересов[20]20
  New York Public Interest Research Group (NYPIRG) – некоммерческая организация, занимающаяся исследованиями общественного мнения.


[Закрыть].

«Вас волнуют вопросы охраны окружающей среды? Вам нравится работать с людьми? Вы хотите чего-то добиться в жизни? Тогда, вполне возможно, наша организация может вам помочь. Звоните, чтобы назначить собеседование. И не забывайте – если вы не помогаете общему делу, вы только усугубляете проблему!

Зарплата 350–500* долларов в неделю за то, что с вашей помощью мир становится лучше!

Опыт работы не обязателен.

* ЗП в виде комиссионных».

Я не совсем поняла значения слова «комиссионные», но «350–500 долларов в неделю» звучало убедительно. Я вырвала объявление из газеты и засунула в карман.

В NYPIRG во время летних каникул работало много студентов. Я оказалась самой молодой и самой плохо одетой среди всех, кто пришел на собеседование, и волновалась, что меня не возьмут. Как выяснилось, зря, потому что приняли всех. В организации, где платят только комиссионные, попасть гораздо легче, чем в те, которые предлагают гарантированную фиксированную оплату.

Там же на месте я поняла, что такое «комиссионные». Это процент от продаж, которые делает сотрудник. Если ты ничего не продал или – в случае с организацией, с которой я тогда связалась, – не собрал в виде пожертвований, ты ничего не получаешь. Но если ты собрал много пожертвований, то и получишь прилично. Интересно, думала я, насколько легко я смогу заработать?

Выступавшая перед нами женщина по имени Николь подчеркнула, что жить на деньги, полученные в этой организации, вполне реально. Небольшая комната, в которой проходило собрание, была набита студентами. Казалось, что многие из них решили одеться как можно более сомнительно. Белые девчонки и парни носили дреды, украшения из конопли и майки с призывами социального характера. Студенты дорогих и престижных вузов стремились выглядеть как бомжи, правда, их дырявая одежда была дорогой и чистой. Пожалуй, среди них только одна я выглядела правдоподобным бомжом. Судя по украшениям и брендам, которые носили студенты, они совсем не бедствовали.

Николь объяснила, как мы будем работать. Пять дней в неделю утром мы прослушиваем инструктаж о той или иной экологической проблеме, которой занимается NYPIRG. Потом нас, как она выразилась, «агентов», загружают в микроавтобусы по восемь человек и везут на место работы – тот или иной район в штате Нью-Йорк.

Мы должны ходить по домам, рассказывать простым людям о проблеме, которой занимается наша организация, – в данном случае вопросом распыления в жилых районах пестицидов, способствующих появлению рака. То есть NYPIRG считает, что рак связан с использованием пестицидов, говорила Николь, размахивая страницами отчета об исследовании, в котором пришли к таким выводам. NYPIRG лоббировала проект закона о прекращении использования пестицидов.

Далее агенты предлагают гражданам поддержать «правое дело» и сдать «членские взносы», то бишь просят помочь организации деньгами. Каждому из нас дают копию этого отчета и бейджик с фамилией.

Я сидела в микроавтобусе, который несся по трассе Генри Хадсон, и очень сожалела, что ввязалась в эту авантюру. Пока мы не доехали до места, нам надо было отрепетировать нашу речовку. Мне эта речовка давалась сложнее всех остальных.

«День добрый, меня зовут Лиз… Я из Нью-Йоркской группы общественных исследований… то есть Нью-Йоркской группы исследования общественных интересов… я борюсь с раком… А вы?»

У всех остальных студентов в автобусе все получалось гораздо более складно. Рядом со мной сидела Анна из Скарсдейла, и ее речь звучала очень убедительно с самой первой попытки: «Я призываю вас присоединиться к делу борьбы против рака, возникающего от воздействия химикатов и пестицидов. Общими усилиями мы сможем побороть эту страшную болезнь».

Я поразилась, как убедительно Анна говорила и как привлекательно выглядела в своих сережках с жемчужинами и с простой холщовой сумкой через плечо. По сравнению с ней моя речовка казалась детским лепетом. И вообще, какие слова она использовала! Например, combat[21]21
  Combat – бой, борьба (англ.).


[Закрыть]. Что это слово вообще значит? Мне казалось, что это продукт, предназначенный для выведения насекомых. Но Анна использовала это слово не для того, чтобы обозначить дохлых тараканов, значит, оно имеет еще какое-то значение. Я открыла свой дневник и записала несколько слов, значение которых мне надо было выяснить.

Каждый из находящихся в микроавтобусе студентов говорил красиво, страстно, убедительно, использовал богатый словарный запас и подчеркивал смысл сказанного жестикуляцией. Я просто глаз от них не могла оторвать, в особенности – от одного парня по имени Кен.

Кен мне очень понравился, но при этом я чувствовала себя неуверенно в его присутствии. Он не был похож на парней из района, в котором я выросла, и именно поэтому я немного нервничала. Кен был высоким блондином, красавцем с зелеными глазами, в которых играли золотые искорки, его кожа была загорелой, что подчеркивала контрастная белая майка с надписью «Все люди равны». Он учился в Брауновском университете и, как я подслушала из его разговора с Анной, только что закончил отношения, в которых долго находился.

Не знаю, как получилось, что мы с Кеном сели вместе. Супервайзер сказал, чтобы мы репетировали нашу речовку парами. Я была одета в черную майку с надписью «Korn»[22]22
  «Korn» – американская нью-металл-группа.


[Закрыть] и толстые черные джинсы, потела и постоянно завязывала волосы в хвостик, чтобы чем-то занять руки. Кену не очень просто давалась речовка, но он старался и звучал, в общем-то, убедительно.

– Молодец, – похвалила я его с бо́льшим энтузиазмом, чем хотела вложить в эти слова, и покраснела.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся. Он тоже покраснел, начал путаться в словах и рассмеялся.

Я не могла отвести от него глаз.

* * *

После прибытия на место наш супервайзер Шен обозначил район, где каждый из нас должен был работать. Новым и неопытным агентам давали плохие участки, улицы, на которых жили бедные люди в неказистых домах. Агенты с опытом и документированно хорошей историей сборов получали участки пожирнее, на улицах, где жили люди побогаче, с ухоженными газонами и статуями перед домами. Зачастую, чтобы дойти от улицы до такого дома, нужно было потратить минут пять.

В первый день работы мне дали плохую и бедную улицу с низким потенциалом сбора пожертвований. Супервайзер сказал, что моя дневная норма составляет 120 долларов, и пожелал удачи. Когда микроавтобус забрал меня в девять вечера, я собрала 240 долларов чеками, которые радужным веером были прикреплены зажимом к моей папке для бумаг.

– Нормально? – спросила я супервайзера, передавая ему чеки.

Шен два раза пересчитал сумму на чеках, держа их в свете фар микроавтобуса, и ответил:

– Отлично.

Со следующего дня мне поручили работать в богатом районе, где ежедневно я собирала по нескольку сотен долларов пожертвований.

Старожилы NYPIRG изначально не думали, что я стану таким успешным агентом, потому что настроение даже самого хорошего сотрудника начинает портиться после того, как перед его носом несколько раз захлопнут дверь. Но ведь никто не обещал мне, что эта работа будет легкой. Коллеги начали судачить, пытаясь понять причину моего успеха, и гадали: «Лиз очень волнует проблема защиты окружающей среды», или «Она прошла очень хороший курс продаж», или «У нее большой опыт работы».

Все эти объяснения, конечно, не имели под собой никаких оснований. Причина моего успеха была простой: я была голодной и эти летние месяцы не планировала отдыхать. В отличие от моих коллег, которые хотели весело провести каникулы и не вкладывали в работу много сил, я должна была накопить денег на то время, когда мне надо будет учиться и у меня не будет возможности работать. Я откладывала каждый цент. Впервые в жизни я начала активно трудиться и зарабатывать, чтобы выбраться из той дыры, в которой оказалась. Только в этом и заключалось мое конкурентное преимущество.

Кроме всего прочего, я испытывала и голод иного толка, который мне самой было сложно понять и объяснить. Я наблюдала совершенно новую для себя жизнь. Никогда раньше я не заходила в большие дома, перед которыми на усыпанных гравием дорожках стояли несколько автомобилей, а дети катались на дорогих велосипедах по улицам, где были посажены высокие деревья. Двери мне открывали домохозяйки, за юбки которых держались дети. Мне нравился прохладный воздух и звук работающего кондиционера. Я показывала бумаги с данными исследований и рассматривала внутреннюю обстановку каждого дома, в который входила. Мне было интересно увидеть, как живут люди, потому что их жизнь была такой непохожей на мою собственную.

Каждый новый дом был настоящим приключением, каждый разговор – волнующим и интересным. Я с нетерпением предвкушала, что нового увижу за следующей дверью, которая передо мной откроется.

Но самыми лучшими днями того лета были те, когда мы работали в паре с Кеном или на соседних участках. Когда микроавтобус отъезжал, мы часто начинали работать вместе. Мы не планировали заранее, кто именно и что будет говорить, но между нами существовало настоящее партнерство. Мы хорошо работали в паре. Мы делали дневную норму, а потом немного больше, чем от нас требовали, и, если у нас оставалось время до того, как нас заберет микроавтобус, садились в тенечке, чтобы поболтать.

Сперва я не знала, что интересного могу рассказать Кену. О матери? Или о жизни на Юниверсити-авеню? Может быть, о том, как я убежала из мотеля от Карлоса? Или о том, как пару дней назад ночевала в вагоне метро? Я справедливо предполагала, что это не самые увлекательные и интересные темы для беседы. Зачем говорить о грустном, когда стоит ласковое лето, поют цикады и пахнет землей? Если все, что связано с подробностями моей жизни, сплошное «грузилово», зачем об этом вообще вспоминать?

Поэтому я давала Кену возможность рассказывать о своей семье, о бывшей девушке и университете, в котором он учился. Я внимательно слушала все, что он мне говорил. Потом мы изображали Николь и Шена, смеялись, болтали о работе. Чаще всего просто много смеялись.

Мне было легко рядом с Кеном, в окружении красивых домов, ухоженных лужаек и подстриженных кустов. Мне было легко смеяться и представлять, что окружающая нас идиллическая жизнь когда-нибудь, возможно, будет доступна и мне.

* * *

Однажды, когда в августе я ехала на поезде линии А в Академию, чтобы заполнить какие-то бумаги, я увидела Сэм. Она сидела в вагоне линии С, стоявшем на противоположной стороне платформы. Мы заметили друг друга, когда двери вагонов наших поездов уже закрылись. Поезда, в которых мы сидели, тронулись и двинулись в одном и том же направлении, как скаковые лошади на ипподроме. Мы ехали параллельно в темном тоннеле.

Я приложила ладонь к стеклу двери, и Сэм сделала то же самое. Мы начали смеяться, такой неожиданной показалась нам эта встреча. Сэм показала мне средний палец. У нее были зеленые волосы, собранные в два пучка на голове, и она была одета в длинную рубашку и длинную юбку. Сэм выглядела здоровой, и мне показалось, что она набрала вес по сравнению с нашей последней встречей. Жестами я пыталась показать ей, что надо выйти на следующей остановке, но пролетающие между нами колонны мешали ей понять, что я имею в виду. Тем не менее нам все-таки удалось понять друг друга, мы вышли на Четырнадцатой улице и крепко обнялись на платформе. От Сэм пахло мылом и детской присыпкой. Я дрожала от радости.

– Где ты все это время пропадала? – закричала Сэм, ударяя меня по плечу.

Тогда, в мотеле, наши отношения стали напряженными из-за Карлоса, но теперь, в этот ясный августовский день много месяцев спустя, я чувствовала, что люблю ее, как сестру.

– Да нигде, – ответила я. – Я занимаюсь своей жизнью. У меня теперь есть работа. Хочешь прогуляться?

Мы вышли на улицу и двинулись по Челси. Я была удивлена, когда Сэм достала пачку сигарет и закурила, но ничего не сказала о ее новой привычке. Я не хотела навязывать ей свое мнение после долгого периода разлуки.

Сэм рассказала, что нового произошло в ее жизни. Она жила в приюте, в котором неплохо себя чувствовала, новые подруги стали ее семьей. Она собиралась выйти замуж за Оскара. Пока они не строили никаких определенных планов, но Сэм знала, что они обязательно поженятся. Ее лучшей подругой была девушка из приюта по имени Лайла, которая будет на свадьбе подружкой невесты.

– Мы даже хотим сделать татуировку GHFL – Group Home for Life[23]23
  Приют на всю жизнь.


[Закрыть].

– Отлично.

Мы гуляли, и я редко поднимала глаза, пиная впереди себя небольшой камушек. Может быть, мне приснилось, что мы с Сэм были когда-то так близки? Интересно, скучала ли она по мне? Я по ней точно скучала.

– Послушай, не хочешь пройтись со мной до моей новой школы? – спросила я ее.

– Конечно! – ответила Сэм. Она была в тот день свободна, так что могла даже и записаться в школу.

Вместе с Сэм мы дошли до Академии, и она заполнила анкету. Эприл сказала Сэм, что ей в ближайшее время перезвонят. Пери на месте не было, поэтому мы пошли назад к метро, спустились на станцию и расстались на платформе. Сэм написала синей ручкой мне на ладони телефонный номер своего приюта. Она крепко меня обняла. «Вот и все», – пронеслось у меня в голове. Мы пообещали друг другу скоро увидеться. Сэм сказала, что обязательно позовет меня на свадьбу. И даст знать, когда с ней свяжутся из Академии.

* * *

Когда мама Кена подъехала на своем мини-вэне, шел дождь. Она была светловолосой, как и ее сын, с коротко подстриженными волосами, в которых проглядывала седина, и с жемчужными серьгами. Она подвозила Кена и четырех его коллег, включая меня, от остановки метро до их дома на побережье в районе Рокавей.

Моросил мелкий дождь, и асфальт блестел, как смазанный маслом. У мамы Кена были мускулистые руки и здоровый загар. Она была одета в шорты с большими карманами и белую майку, которые казались такими новыми, словно их только что сняли с вешалки магазина. Она расспрашивала нас, как идут дела в школе и нравится ли нам учиться. Я молчала и старалась не привлекать к себе внимания. Я боялась себя выдать. Дело в том, что я сказала всем, что заканчиваю среднюю школу и подаю документы в колледж.