Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

Через несколько недель, во время которых я полностью зависела от милости друзей, я сознательно начала несколько ночей в неделю проводить в метро. Я садилась в конце вагона, и со стороны казалось, что я обычный пассажир, который едет домой после работы и прикорнул от усталости. Никто же не знал, кто я и куда еду. Однако сон в метро был чреват опасностями. Главная из них – хулиганы и мелкие воры, которые ночами часто «работали» в метро. Это были молодые ребята с надвинутыми на глаза капюшонами. Несколько раз я просыпалась от того, что чувствовала их присутствие, но, слава богу, никто меня ни разу не тронул. Мне просто повезло. Тем не менее я решила, что гораздо безопаснее спать не в вагоне, а на лестничных площадках жилых домов.

На последнем этаже любого здания в районе Бедфорд-парка было гораздо безопасней. Засунув под голову рюкзак, я лежала на полу и слушала звуки из жизни обычных семей – споры любовников, смех детей, звон расставляемых на столе тарелок, рэп, бормотание телевизора. Я вспоминала свою жизнь на Юниверсити-авеню. Думала о том, как Лизе живется у Брика, как идут у нее дела в колледже, как она справляется со всем с уходом мамы. У меня не было сил ей звонить, потому что я не знала, как ответить на ее вопросы: «Как у тебя дела, Лиз? Что ты собираешься делать со своей жизнью? Когда ты вернешься в школу?» Я не могла ответить на эти вопросы, поэтому и не звонила.

Очень часто ночами я мечтала о доме. Я хотела ощущать спокойствие и безопасность, и я совершенно не знала, где мой дом.

Иногда в первые секунды после пробуждения я не понимала, где нахожусь. Мне казалось, что я в квартире на Юниверсити-авеню и слышу шаги родителей, которые собираются «отжигать» всю ночь. Или мне казалось, что я проснулась у Брика, и Сэм где-то совсем рядом. Потом я видела, что меня окружает, ощущала запахи и слышала звуки, и понимала, что я у Бобби, Фифа или в одной из квартир друзей моих друзей.

Однажды я неделю прожила в квартире одной девушки, у которой часто собирались ребята и которая дружила с приятелем Бобби Дэнни. Этот Дэнни был высоким и красивым пуэрториканцем с выразительными карими глазами. Каждый раз, когда я его видела, у него была новая девушка, и кроме этого несколько других девушек считали его своим парнем. Одной из таких девушек была Пейдж, у которой я и прожила неделю. Дэнни привел к ней в гости кучу своих друзей и меня в том числе.

Пейдж было двадцать два года, и она в детстве сбежала из дома. Дэнни говорил, что у Пейдж все в порядке: у нее есть стабильная работа, и она сама, без соседей или друзей, снимает квартиру. У Пейдж была очень маленькая квартирка над китайским рестораном. Настолько маленькая, что можно было из гостиной вкатиться по полу на кухню, потому что все это пространство было единым. Но это была ее квартира. Она сама на нее зарабатывала.

Пейдж приготовила нам курицу с рисом, отчего в квартире стало жарко, как в сауне. Ставя передо мной тарелку, Пейдж спросила:

– Ты уверена, что не хочешь получить диплом по программе GED?[18]18
  General Educational Development (GED) – Программа общеобразовательного развития, в результате которой учащийся получает диплом, равнозначный диплому о среднем образовании.


[Закрыть]

– Нет, – ответила я. – Я слышала, что это интересная штука, но я бы хотела закончить школу и получить обычный диплом о среднем образовании. Правда, мне сложно в школе. Народу очень много, и к тому же я очень отстала.

– Ну, тогда тебе может подойти средняя школа, которую я окончила, – сказала Пейдж, ставя тарелку перед Дэнни. Она рассказала мне об альтернативных средних школах Нью-Йорка. – Это что-то типа частных школ, но для тех, кто очень хочет получить образование, однако не имеет денег. Там очень хорошие и ответственные преподаватели.

Я записала название и адрес школы в своем дневнике, а Пейдж поведала, как училась в одной из таких школ, а потом заговорила о своем бывшем парне. Пейдж болтала, а я обводила адрес и телефон ручкой до тех пор, пока буквы и цифры почти превратились в 3D.

После того как все уснули, я села за ее письменный стол, включила настольную лампу и составила список.

«Преимущества и то, что важно в вопросе выбора своей квартиры:

1. Чтобы никто не беспокоил.

2. Чтобы было всегда тепло.

3. Еда в любое время.

4. Большая кровать.

5. Чистая одежда, особенно носки.

6. Можно спать, и тебя никто не будет будить.

7. Горячая ванна».

Потом я сидела за столом и рассматривала рисунки, которые Пейдж сделала на уроках рисования в своей школе. Они были абстрактными, но яркими и выразительными. Потом я внимательно изучила фотографию, на которой была изображена хорошо одетая женщина и высокий мужчина с сединой в волосах. Пейдж стояла между ними. Она ранее объяснила мне, что фото было сделано в день окончания школы. «Это мой учитель рисования. Ему очень нравились мои работы».

Я перевернула страницу своего дневника и написала:

«Количество зачетов, необходимое для окончания средней школы:

40 или 42? (выяснить)

Сколько мне будет лет, когда начнется следующий учебный год:

17

Мой адрес проживания:

Адрес, по которому я нахожусь в настоящий момент.

Мое количество зачетов в средней школе:

«.

* * *

На самом деле у меня вообще не было бы ни одного зачета, но иногда мы с Сэм все-таки заходили в школу. Сэм даже не была туда зачислена официально, но в средней школе имени Джона Кеннеди было более шести тысяч учеников, поэтому одним больше, одним меньше – кто вообще обратит на это внимание?

Помню, как мы с Сэм сидели на задних рядах класса по истории, который вела мисс Недгрин, и валяли дурака. В то время волосы Сэм были огненно-красными, уложенными в аккуратную прическу, скрепленную палочками для еды, и глаза были накрашены черными тенями. Я после выхода из приюта ходила в образе «гота», вся в черном и с собачьим ошейником с заклепками на шее. В общем, мы были одеты, по всем понятиям, «круто».

Совершенно случайно получилось, что в тот день, когда мы были в классе, преподавательница устроила зачет. И я его сдала. Вот поэтому у меня был этот единственный зачет. Вероятно, мисс Недгрин меня просто пожалела.

Я совершенно не готовилась, но набрала 81 балл из ста возможных. После этого мисс Недгрин встретила меня однажды в коридоре и начала уговаривать ходить в школу.

«Ты умная девочка, – говорила она. – Я прекрасно тебя понимаю. У тебя мама больна, верно? Ты раньше была в приюте?»

Она отнеслась ко мне с большой симпатией.

«Да», – отвечала я на все ее вопросы и смотрела в пол.

Всю мою школьную жизнь учителя меня жалели. Они смотрели на меня, и им становилось грустно. Однако мисс Недгрин ошибалась в том, что я умная. Я сдала тест и получила зачет потому, что прочитала папину книжку о гражданской войне в США. А вопросы теста были самыми заурядными.

Мисс Недгрин утерла слезы и продолжила:

«Я понимаю, почему ты не ходишь в школу. Это не твоя ошибка. Ты жертва обстоятельств. Я тебя понимаю, дорогая».

Я запомнила ее слова надолго.

Мисс Недгрин желала мне добра, но из всего, что она мне тогда сказала, я четко запомнила только одну вещь: я имею право не ходить в школу по причинам, которые не в моей власти. Я же «жертва». Я не желала трудиться, а если она нашла этому объяснение, то еще лучше.

Тот зачет был единственным, который я получила за все время обучения в средней школе имени Джона Кеннеди. Когда карточка успеваемости пришла на адрес Брика, я увидела в ней тот зачет. Я была в возрасте, в котором мои сверстники поступают в колледж, а у меня был всего один зачет по программе среднего образования.

Сидя за столом Пейдж, я продолжала обводить цифры номера телефона и адрес школы. Потом я дописала на странице «Альтернативная средняя школа».

Когда я проснулась утром, Пейдж была уже на ногах и ходила между лежащих на полу тел. На ней была майка и камуфляжные штаны. Она искала свои ключи. Я посмотрела, как она, единственный на данный момент продуктивный член общества, ходила, переступая через спящих людей. Я уважала ее за то, что она была настойчивой и добивалась своих целей. Краем глаза я заметила под журналом яркий брелок с котом Гарфилдом.

Я поднялась и достала ключи.

«Подожди, Пейдж, я с тобой».

Она кивнула. Я схватила с холодильника две двадцатипятицентовых монеты, надела джинсы и вышла вместе с Пейдж. На улице меня ослепило яркое солнце. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я сбежала из мотеля, наступила весна, и на деревьях появились первые робкие листья. Пейдж надела наушники. Мы обнялись на прощанье и расстались на углу улицы.

Магазины открывались, поднимая опущенные на ночь рольставни. Старик подметал тротуар перед китайским рестораном. Я открыла свой дневник на странице, где записала телефонный номер школы, сунула деньги в телефон-автомат, набрала номер… и повесила трубку. Потом я снова сняла трубку и начала медленно набирать цифры.

«Добрый день! Меня зовут Лиз Мюррей. Я хотела бы назначить время для собеседования… Да, я приеду».

* * *

В течение следующих нескольких недель я прошла собеседование во всех альтернативных школах, адреса которых смогла найти. Что-то подсказывало мне, что школа должна быть на Манхэттене. Вероятно, я хорошо запомнила слова папы, что все самое важное происходит только на Манхэттене.

На метро я ездила по разным школам, расположенным на западе и востоке острова. На собеседования я приходила в черных джинсах и черной майке, и со мной всегда был рюкзак со всеми вещами. Мои уши были проколоты во многих местах, волосы опускались до талии, и челка закрывала глаза. Я проверяла адрес школы по записям из своего дневника, шла по запруженным людьми тротуарам к нью-йоркским небоскребам. Иногда перед тем, как войти в здание, я подолгу стояла и набиралась храбрости.

Всю свою жизнь я чувствовала, что меня и большинство других людей разделяет кирпичная стена. С одной стороны было общество, а с другой – я и все, кто жил там, где жила я. Мы существовали совершенно обособленно от остальных. Мир делился на «нас» и «их». Все, кроме нас, спокойно ехали в вагонах метро, были умными и сообразительными учениками, поднимали руки и получали пятерки, жили в нормальных семьях и ходили в колледж. Это были «они», а не «мы». Мы были другими – прогульщиками, лентяями, получателями пособий. У нас был совершенно другой склад жизни.

Для нашей семьи и для тех, кто обитал в нашем районе, самым важным были насущные и неотложные потребности – голод, необходимость заплатить за квартиру и электричество. К любой проблеме мы относились исходя из понятий «пока» или «в настоящий момент». Жить на пособие – не сахар, но пока сойдет. «Торчать» – не дело, но в настоящий момент маму трясет, поэтому ей надо уколоться. Мне надо ходить в школу, но пока у меня нет чистой одежды, да к тому же в настоящий момент я и так настолько много пропустила, что вполне можно остаться дома. Тридцать пять долларов в месяц на еду для целой семьи – нереально, но пока живем, и не стоит задумываться о том, что будет завтра. Мы решали только неотложные проблемы. Поэтому существование и законы тех, кто жил по другую сторону стены, всегда были для меня загадкой.

Я не представляла, как человек может иметь счет в банке, машину или дом. У меня подобные вещи не укладывались в голове. Как можно наняться на работу и ее не потерять? Или, например, чем думают люди, когда после школы идут еще на четыре года учиться? У них же есть диплом о среднем образовании, чего им еще надо? К чему тратить еще четыре года жизни?

Для таких, как я, будущее означало только самое ближайшее будущее и никакое другое. Мы не занимались долгосрочным планированием. У нас тоже существовала вероятность, что мы заживем хорошей жизнью, но в настоящий момент у нас было достаточно других проблем, которые было необходимо решить.

Я заходила в школы и словно оказывалась по другую сторону стены. Собеседования проводились учителями, которые жили по другую сторону стены. То, что я планировала пойти в школу, относилось к долгосрочным задачам, к решению которых я не привыкла. Я не была знакома с законами, которые царили по эту сторону стены, поэтому мне было неуютно, страшно, и мои шансы казались минимальными. Школы, в которые я приходила, в моем понимании могли с таким же успехом находиться на Уолл-стрит, в дорогом магазине на Пятой авеню или в Белом доме. Даже сам факт моего появления в этих заведениях означал, что я изменила «своим людям», продалась. Чтобы войти в эти здания, мне нужно было набраться храбрости.

Многие интервью были обречены на провал с первой секунды после моего входа в комнату. Когда человек тебя не слушает, у него появляется совершенно характерное выражение лица. Отсутствующий взгляд и постоянное кивание. Иногда возникает феномен «беззубой ухмылки», как выражался мой папа, – неискренней и фальшивой улыбки, которой тебя пытаются успокоить.

Уже по одному взгляду учителя до начала разговора я понимала, что получу отрицательный ответ. Они окидывали меня взглядом с ног до головы и мгновенно навешивали на меня ярлыки: гот, лентяйка, прогульщица, головная боль. Потом появлялась «беззубая ухмылка» и отговорки: «У нас ограниченное количество мест, спасибо, что проявили интерес к нашей школе» или «Если у нас появятся места, мы с вами обязательно свяжемся».

Связаться со мной они могли только по адресу Бобби. Все ответы, которые я получила на этот адрес, были отрицательными: «У нас в этом семестре нет мест… Мы бы с радостью вас взяли, но, учитывая ваше минимальное количество зачетов, мы хотели бы дать возможность другому соискателю… Простите, но мы не думаем, что вы хорошо адаптируетесь в нашей школе».

Какая школа мечтает взять ученика, средний балл которого равен единице и за душой у которого всего один зачет? К тому же я была в возрасте, в котором многие уже заканчивают среднюю школу. Как еще мне могли ответить, если я выглядела так, как выглядела, и не смотрела людям в глаза? В общем, все ответы, которые я получила, состояли из трех букв, которые складывались в слово «нет».

Сперва отказы меня не особенно коробили, но через некоторое время ужасно надоели. Я почувствовала, что моя решимость начинает таять. Я вышла на шумную улицу с очередного безрезультатного собеседования. Стоял солнечный, теплый день. Я была готова бросить начатое мной предприятие. Это же так просто. Дэнни, Фиф, Бобби, да кто угодно, меня приютят. А потом я решу, что делать. Кто знает, может быть, я даже и вернусь к Карлосу. Я села и задумалась.

Я сидела на перекрестке Лексингтона и Шестьдесят пятой улицы. Вокруг меня проходили студенты Хантер-колледжа и офисные служащие, спешащие на обед. Около киоска с хот-догами выстроилась длинная очередь. Было начало мая.

Передо мной стоял выбор: в кармане было достаточно денег, чтобы купить билет на метро и поехать на следующее собеседование в место под названием Подготовительная академия гуманитарных наук. Или за час вернуться на метро в Бруклин, после чего у меня останется достаточно денег, чтобы купить пиццу. Я не могла сделать и то и другое, я должна была выбрать. Размышляя над этой дилеммой, я разглядывала прохожих.

Итак, пицца или собеседование?

Я очень устала. Устала от собеседований и от отказов. Зачем куда-то ехать, если все равно тебе скажут «нет»? Если я уеду прямо сейчас, у меня останутся деньги на пиццу. Если быть реалистом, то следующее собеседование – скорее всего, лишь потеря времени.

А если? Если эта школа окажется не похожей на другие? Если мне не откажут, а примут? Эта мысль посетила меня словно гром средь ясного неба и показалась простой и очевидной. А что, если? Что, если, несмотря на все отягчающие обстоятельства, меня возьмут и примут в эту школу? Я воспрянула духом.

Потом я вспомнила о маме, потому что мне стало одиноко в этом людном месте. Как много всего изменилось – раньше у меня была семья, крыша над головой и любимые люди. Теперь я сижу на Шестьдесят пятой улице, мама умерла, папа в приюте, с Лизой мы не общаемся.

Вот такая жизнь – в какой-то момент все кажется беспросветным, но через мгновение меняется. Да, люди заболевают, семьи разваливаются, друзья забывают. Я осознавала произошедшие перемены, но мне не было от этого грустно. Неожиданно появилось чувство надежды. Если жизнь может измениться к худшему, почему бы ей не измениться к лучшему?

Потенциально меня могли принять в школу, и потенциально я могла учиться на одни пятерки. С учетом прошлого опыта это звучит не очень реалистично, но все может измениться.

Я забыла про пиццу и поехала на собеседование.

* * *

В середине 1990‑х годов средняя гуманитарная школа имени Баярда Растина[19]19
  Баярд Растин (1912–1987) – активист, защитник прав человека, соратник Мартина Лютера Кинга.


[Закрыть] находилась в плачевном состоянии. В школе обучалось 2400 студентов, хотя рассчитана она была на 1500 человек. Многие ученики не успевали, в том числе из-за того, что классы были слишком большими. Психологическое состояние преподавательского состава было ужасным, а цинизм зашкаливал.

Члены управлявшего школой совета предложили экстренную меру: вывести отстающих учеников в отдельные классы, где будут преподавать только самые базовые предметы, урезать количество часов работы с сохранением зарплаты для учителей, которые преподают в этих классах, и заканчивать учебу в полдень. Преподаватели назвали этот проект Академией неудачников.

Предполагалось, что Академия неудачников будет находиться в отдельном здании большой школы, расположенной на Восемнадцатой улице между Восьмой и Девятой авеню. В эту Академию планировали перевести чуть более сотни самых заядлых прогульщиков и оболтусов, которые мешают учиться другим. Освободившись от «балласта», преподаватели могли бы сосредоточиться на работе с нормальными ребятами.

На учеников Академии не возлагали никаких надежд, их просто хотели отделить от всех остальных, сегрегировать. Одним из противников этой идеи стал Пери Вайнер.

Пери Вайнер был председателем управляющего совета школы и преподавателем английского языка. Он выступал против сегрегации и предложил создать альтернативную среднюю школу для плохо успевающих учеников. Эту идею поддержало несколько человек, включая председателя профсоюза учителей Винсента Бреветти, человека, который, так же как и Вайнер, посвятил свою жизнь образованию молодого поколения. В течение нескольких месяцев Вайнер и Бреветти разрабатывали план создания не «отстойника», а школы для тех, кто испытывает сложности в учебе.

Каждое утро Пери Вайнер и Винсент Бреветти появлялись в школе в семь утра для встреч и обсуждений перед началом учебного дня. Они хотели создать школу, в которой отстающие и проблемные ученики перестают быть таковыми. Преподаватели решили использовать систему образования, которая проверенно дает хорошие результаты. Они объездили много разных средних школ, многие из которых были элитными и привилегированными, и решили использовать опыт этих школ в своей собственной.

Вместо Академии неудачников они решили создать Подготовительную гуманитарную академию. Эта Подготовительная академия должна стать мини-школой, в которой проблемным учащимся преподаватели будут уделять столько внимания, сколько обычно обеспечивается в элитных частных школах. В этом смысле Подготовительная академия сильно отличалась от всех других классов, в особенности для плохо успевающих учеников.

Было решено, что в Подготовительную академию будет зачислено не более 180 учеников, чтобы классы были маленькими и преподаватели могли уделять учащимся больше внимания. Для оценки учебы будут использоваться не стандартные тесты, которые, по мнению Пери и Винсента, сознательно упрощали обучение и сужали его горизонты, а другие, которые помогут ученикам продемонстрировать свои настоящие знания.

Преподаватели разработали специальные задания для оценки успеваемости, в которых ученики могли давать расширенные ответы, а не ограничиваться традиционными рамками тестов, выбирая готовый вариант или вставляя пропущенное слово или цифру. Система преподавания и оценки основывалась на понимании сути проблемы и того, как она влияет на нас в реальной жизни. Предметы преподавали минимум по одному семестру самыми разными способами: традиционно – при помощи лекций преподавателей, презентаций определенной темы, сделанных самими учениками, проектов и письменных заданий. В общем, в школе использовали альтернативный учебный план, который заставлял как учеников, так и преподавателей работать более эффективно.

Предметы в Академии имели не стандартные названия, такие, как «История 1» или «Литература 2», а, например, «История и мы», где учащиеся изучали геноцид и его последствия, или «Гуманитарные науки», где учащиеся читали Кафку и Данте. Обычный «Английский» становился «Драмами Шекспира», где для сдачи зачета надо было участвовать в постановке «Гамлета».

Предметы и их преподавание способствовали тому, чтобы учащиеся начали обсуждать, думать и анализировать. В каждом классе было не более пятнадцати учеников. Во время занятий все садились в круг, видели друг друга и совместно обсуждали. Учащиеся Академии не могли ни спрятаться, ни потеряться.

Пери хотел дать отстающим ученикам возможность получить хорошее образование и считал, что современная система преподавания не позволяет этого добиться. Он считал, что во многом виновата система, а не ученики.

* * *

Я опоздала на пятнадцать минут. Я бежала и вся взмокла от пота. Прочитав название школы на вывеске перед входом, я сверила его с записанным в моем дневнике. Здание, в которое я пришла, казалось слишком маленьким и не было похоже на обычную школу.

Офис Пери состоял из четырех небольших комнат, разделенных перегородками, которые не доходили до потолка. В комнатах были офисные шкафы с выдвижными ящиками. На одном из шкафов, заполненном книгами, стоял включенный вентилятор. Секретарь Пери, черная девушка по имени Эприл, попросила меня присесть и подождать.

– Вы опоздали, и собеседование началось без вас, – сказала она. Она вся была обвешана золотом, которое сияло у нее на шее, в ушах, на пальцах и запястьях. – Не волнуйтесь, Пери скоро закончит и обязательно с вами поговорит, – добавила она.

В дальней комнате слева через стеклянную дверь я увидела классную доску, на которой мелом было написано:

Выберите тему и напишите эссе, чтобы ее раскрыть.

Разнообразие

Общество

Лидерство

В комнате я увидела белого мужчину средних лет, в очках. Он что-то рассказывал, но я с трудом могла разобрать слова, поскольку дверь была закрыта. На нем были темные вельветовые штаны и темно-красный галстук. Мне бросилось в глаза, что он много улыбался и часто смеялся. Этот мужчина выглядел достаточно дружелюбно. Полукругом вокруг него сидели пять-шесть ребят, которые слушали его и отвечали на вопросы.

Я решила написать эссе и вынула ручку. Я плохо представляла себе темы «общество» и «лидерство», но чувствовала себя в силах высказаться о разнообразии и дискриминации, которой я подвергалась во время собеседований в школах.

Я написала о том, что люди делали обо мне выводы на основании расы, к которой я принадлежу, и внешности. На Юниверсити-авеню испаноязычные обитатели района называли меня blanquita – «маленькая белая девочка». Поскольку я белая, они автоматически делали вывод, что я богатая и высокомерная. За это меня не любили в школе № 141. Тогда я была совсем маленькой. Сейчас, когда я выросла и похожа на гота, меня снова судят по моему внешнему виду и делают свои выводы. Я описала, что происходило на собеседованиях в других школах и как учителя ставили на мне крест, даже не выслушав.

У меня был не очень красивый почерк, и строчки получились немного кривыми. Это было первое эссе, которое я написала за несколько лет. Я пожевала конец ручки и решила, что сказала все, что хотела.

Собрание, которое проводил Пери, закончилось, и из комнаты стали выходить люди.

Пери шел быстрым шагом, и я его остановила.

– Сэр, – сказала я. – Простите, сэр!

Он остановился и улыбнулся.

– Привет, – он протянул руку. – Пери.

Он смотрел мне прямо в лицо и улыбался. Я опустила глаза. Он был одним из «них», человеком по другую сторону стены. Меня поразил его внимательный взгляд. Я долго медлила с рукопожатием и протянула ему свою руку уже тогда, когда он был готов убрать свою.

– Добрый день, у меня на сегодня было назначено собеседование.

– Элизабет… – Пери посмотрел в свой блокнот. – Мюррей. Ты опоздала. Почему?

Он внимательно посмотрел на меня сквозь очки. Пери не был похож на всех остальных преподавателей, с которыми мне довелось встречаться. Если бы тогда, во время нашей первой встречи, кто-нибудь нас сфотографировал, то получилась бы фотография полных противоположностей: девочка-гот и книжный червь, который живет в библиотеке.

– Зовите меня просто Лиз. Пожалуйста, можно с вами поговорить? И простите меня за опоздание.

Я нервничала, и мои ладони вспотели. Я не умела разговаривать с теми, у кого есть власть. Все другие учителя это сразу замечали, и я боялась, что заметит и Пери. Какое у него могло возникнуть от меня впечатление? Мелкая девчонка, грязная, лентяйка, воровка, прогульщица, опаздывает – в общем, совершенно безответственный человек.

– Лиз, – произнес Пери, по-прежнему не отрывая от меня глаз. – Я бы с удовольствием с тобой поговорил, но в десять у меня начинается урок, и к тому же все вызванные на собеседование должны написать эссе. Думаю, что сегодня не получится. Запишись на другой день.

Я протянула ему свое эссе.

– Я уже написала.

Он сделал удивленное лицо, взял у меня исписанные листки и быстро их просмотрел.

– Так можно вас на десять минут? – настойчиво произнесла я.

Он громко рассмеялся, развернулся и двинулся назад в комнату, открыв мне дверь.

«Они всего лишь люди», – напомнила я себе и села на стул.

– Я знаю, – начала я. – У меня очень плохие оценки…

Я хотела защитить себя и высказать свою точку зрения до того, как Пери успеет сформировать обо мне мнение. Я хотела управлять нашим разговором. Я говорила и заметила его сочувствующее и заинтересованное выражение лица. Значит, он меня не судил и не осуждал. Он просто слушал. Он внимательно на меня смотрел и воспринимал, что я ему говорю.

Пери интересовало то, что я рассказываю, я видела это по его лицу. Я приободрилась и высказала ему все. Все, за исключением того, что я бездомная. Я не хотела возвращаться в приют, а если бы Пери узнал, что я бездомная, то должен был сообщить об этом кому следует. Я утаила эту деталь моей биографии, но рассказала обо всем остальном.

– У меня есть подруга по имени Сэм, с которой мы вместе прогуливали. Я сейчас даже не знаю, где она. В любом случае, я всегда хотела закончить среднюю школу. Но годы шли, и ситуация немного вышла из-под контроля.

Меня захлестывали чувства. Мой рассказ становился более эмоциональным, чем все разговоры, которые у меня были с другими учителями, и даже более эмоциональным, чем мне самой хотелось бы. Я ничего не могла с этим поделать. Никогда в жизни я не видела такого понимания со стороны преподавателя, и никогда раньше у меня не возникало с преподавателем такого близкого контакта.

Пери не жалел меня. Он задавал уточняющие вопросы, советовал, вздыхал, услышав, как умерла мама и как ее хоронили, но ни разу не подал вида, что жалеет меня. Он проявлял интерес и понимал то, что я говорю. Я слушала звук собственного голоса и начинала сама себя судить. Мне казалось, когда я рассказываю о своей жизни такому человеку, как он, может сложиться ощущение, что я просто неблагополучный ребенок. Все в комнате выглядело таким нормальным: от компьютера на столе до чистых кожаных туфель Пери, в то время как на мне самой были разваливающиеся десятидолларовые сапоги.

Лицо Пери стало очень серьезным:

– Лиз, все это… ужасно. Тебе пришлось многое пережить. Но я должен быть уверен, что я помогаю тебе так, как это необходимо. Понимаешь меня?

Не знаю почему, но я тут же подумала, что он собирается вызвать представителей социальных служб. Я мгновенно оценила возможные пути отступления: выходы, то, что я бегаю быстрее, чем он, и что станция метро находится очень близко.

– Лиз, я читаю в твоей анкете: тебе скоро исполнится семнадцать лет и у тебя нет никаких оценок и зачетов из программы средней школы. Все правильно?

– У меня есть один зачет, – поправила его я.

Когда он произносил «семнадцать лет», мне казалось, что он имеет в виду сто. Ребятам, которые только что приходили на собеседование, было по пятнадцать.

– Я поддерживаю твое стремление учиться. Я пытаюсь понять, где тебе лучше учиться. Вопрос в том, что ты хочешь делать дальше. Пойми, для семнадцатилетнего человека посвятить четыре года на получение образования – это не шутка. Это долгий срок. Я должен тебе сказать, в соседнем здании ты можешь учиться по программе GED, вечерний курс которой ты пройдешь всего за полгода. Я хочу, чтобы ты знала обо всех возможностях выбора, которые у тебя есть.

Возможности выбора… Меня задели эти слова. Я помню, как мама унижалась перед Бриком, не реагировала на его грубости, крик, раздвигала для него ноги. И все потому, что у нее не было никаких возможностей выбирать что-то другое. Или, например, папа. Острый ум, богатый жизненный опыт, образование, а живет в приюте для бывших наркоманов и алкоголиков. Тоже никаких возможностей выбора.

«Я сидел в тюрьме, – часто повторял папа. – Наймете меня?»

Я сама жила в мотелях, питалась объедками, которые оставлял Карлос, – никаких возможностей выбора. Я слышала, что программа GED очень помогла многим людям. Но после всего, что пережили мои родители, что-то подсказывало мне – я должна получить нормальное среднее образование. Только это даст мне варианты и возможности выбора.

– Пери, я вам очень признательна и понимаю вашу точку зрения… Но я хочу закончить среднюю школу. Я обязательно должна это сделать.

Я произнесла это вслух, и эта мысль стала для меня реальной. Одно дело думать, а другое – сказать. Я почувствовала, что действительно хочу это сделать и не скрываю это от других. Меня трясло.

Пери не сводил с меня внимательного взгляда. Я пыталась угадать, что он про меня думает: неудачница, грязнуля, лентяйка. Может быть, он подбирал слова вежливого отказа. В своих туфлях, в галстуке и очках он создавал впечатление вежливого человека. Он, наверное, живет в Уэстчестере, пронеслось в моей голове. Наверняка постоянно отказывал таким, как я, точно так же, как делали все остальные.

Пери откинулся на спинку стула и издал глубокий вздох. Казалось, что его тоже захлестывают чувства. Я терпеливо ждала решения своей судьбы.

– Лиз, – сказал он и распрямился на стуле. Мое сердце учащенно забилось. «Вот оно», – подумала я. С серьезным лицом Пери спросил: – Ты в состоянии приезжать в школу без опозданий?

Я расплылась в улыбке, и на глазах появились слезы.

– Конечно, да, не вопрос, – ответила я ему.

* * *

Чтобы меня могли официально записать в школу, я должна была привести с собой своего опекуна или взрослого, который возьмет за меня ответственность. Это надо было сделать как можно быстрее.