Текст книги "Клуб бездомных мечтателей"

Я стерла это сообщение с автоответчика до того, как Брик успел его услышать. Я уже несколько недель не ходила в школу и прекрасно понимала, что меня ждет: если я буду продолжать прогуливать школу, меня снова заберут в приют Святой Анны. Я уже стерла несколько сообщений от Домбии. Мне казалось, если я сотру сообщение на автоответчике, я избавлюсь от проблемы.

Объявление

Обращаем ваше внимание на то, что в квартире 2 в будет произведена дезинфекция.

Пожалуйста, примите все необходимые меры предосторожности для сохранения вашего здоровья.

Правление дома

Этот текст я увидела, когда вошла в наш подъезд на Юниверсити-авеню. Эти объявления были наклеены на почтовые ящики жильцов и лежали перед входом в каждую квартиру. Папа не позвонил и не сообщил мне, что теряет квартиру, и я узнала об этом из объявления. Мы с Сэм говорили о фотографиях и разных семейных реликвиях, и я поняла, что все они находятся на Юниверсити-авеню.

– Я бы взяла некоторые мои фотографии, ну, и несколько книг, – сказала я Сэм по пути в квартиру. Мы шли под линией надземки маршрута № 4 по Юниверсити-авеню. Время от времени над нами громыхал проходящий поезд. Мы с Сэм шли, пиная друг другу пустую алюминиевую банку.

Над нами скрежетал поезд, поэтому, чтобы Сэм меня услышала, мне пришлось повысить голос.

– У меня там книжки про динозавров и акул. Ты знаешь, кто такой Жак Кусто? – Сэм отрицательно покачала головой. – Тебе стоит взглянуть на его книги… Он делал прекрасные фотографии под водой. Там иногда встречаются нереальные твари, сложно поверить, что такие вообще существуют.

Мы все ближе подходили к нашей квартире, и мне надо было предупредить Сэм о том, что она сейчас увидит.

– Сэм, думаю, ты никогда ничего подобного не видела. То, что у Брика в квартире, просто цветочки. У нас все очень, очень запущено.

– Лиз, перестань, – ответила она. – Ты же знаешь, я тебя люблю вне зависимости от того, в каком состоянии эта квартира.

Мы стали с Сэм настолько близки, что я захотела показать ей квартиру на Юниверсити-авеню. Я никогда не показывала ее своим друзьям, даже Рику и Дэнни, потому что очень боялась. Но после того, как я рассказала Сэм об отце, у меня возникло желание показать ей дом, в котором выросла. Я верила, что она поймет и не осудит.

За десять месяцев, прошедших с тех пор, как меня отобрали у папы, я навещала его всего один раз, сразу после того, как меня выпустили из приюта. Я думала, что мне будет приятно вернуться домой, но оказалось, что жить с папой в одной квартире и навещать его – совершенно разные вещи. В качестве гостя мне надо было сидеть и разговаривать. Нам приходилось превращать наше общение в слова, и это оказалось сложнее, чем я предполагала.

О чем мы могли поговорить? О моей жизни в приюте? О маминой болезни? О его наркотиках? Или о моей жизни, частью которой папа уже не являлся? О телеведущих? В итоге мы стали смотреть телевизор. Я сидела на стуле и переключала каналы, а папа заснул на диване.

На потолке уже неизвестно сколько лет висела клейкая лента от мух. На полу стояли пакеты с мусором. Воняло так, что я едва могла дышать. Дом в мое отсутствие превратился в полную свалку. Из моей бывшей комнаты папа сделал склад вещей и невынесенных пакетов с мусором. Судя по всему, он и не ждал моего возвращения. Я написала ему короткую записку о том, как мы здорово провели время, и ушла, не разбудив его.

Конечно, я могла бы чаще навещать папу, но от его вида и от этой квартиры мне становилось нестерпимо грустно. После того визита мне потом долго снились кошмары. В этих снах наша семья соединялась, а потом снова разъединялась. Каждый раз решение о том, что мы расстаемся, почему-то лежало на мне, и каждый раз я принимала неправильное решение, после которого наша семья опять разъединялась. Мне было от этого слишком больно, и я не стала навещать папу.

* * *

Уже на подходе к нашему дому я заметила, что окна моей комнаты и родительской спальни забиты досками, на которых краской нарисованы большие кресты.

– Сэм, мне кажется, в квартире был пожар, – сказала я.

Мы поднимались по лестнице, и я представляла себе всякие ужасы, которые могли произойти с папой и квартирой. На двери висел большой стальной замок. Сэм прочитала записку на двери, что полицейские дают обитателям квартиры семьдесят два часа.

Мы вышли к пожарной лестнице и попытались оторвать доски, которыми были забиты окна. Доски оказались прибиты на совесть, и мы в изнеможении сели.

– Сэм, я не понимаю, что произошло. Почему он нам об этом ничего не сказал. Я уже и не знаю, есть ли в квартире мои вещи. Прости, что я тебя сюда притащила… – извинялась я.

– Лиз, перестань, – Сэм крепко обняла меня.

Я положила голову ей на плечо и вдохнула персиковый аромат ее шампуня. Я почувствовала, что Сэм заботится обо мне так же, как забочусь о ней я.

– Ну, ладно, – сказала я.

– Вот именно. Бог с ним. Мы ничего не можем сделать.

Действительно, делать было нечего. Гораздо позже я узнала, что папу выселили за долги по квартплате, и он жил в приюте для бездомных. А все наши вещи собрали и выбросили на свалку еще до того, как мы пришли на Юниверсити-авеню в последний раз. Мне ничего не оставалось, только принять это как факт. Как и все остальные события, которые происходили в моей жизни.

* * *

Той весной я со скрипом окончила среднюю школу № 80. Моя посещаемость была очень низкой, но этого оказалось достаточно. В июне прошла церемония окончания школы. Мама стояла на тротуаре и курила рядом с хорошо одетыми родителями, среди которых были мамы и папы Майерса и Бобби. Ребята чуть поодаль кидали друг другу квадратную шапку, словно фризби. Мантия Бобби развевалась, и был виден надетый под ней элегантный черный костюм, в котором он выглядел совсем как взрослый. Мама Бобби была олицетворением любящей и благополучной матери.

Моя мама принарядилась в платье с цветочными узорами из секонд-хенда. Шрамы на ее руках выглядели, как необжаренные гамбургеры. На ногах у нее были сандалии без чулок, и на общее обозрение были представлены ее волосатые ноги с желтыми длинными ногтями, загибающимися вниз к тротуару.

Я решила выждать в кустах и не выходить к маме. Я не хотела, чтобы меня видели в ее компании, потому что это могло разрушить образ нормальной девочки, который я старательно создавала в семьях моих друзей.

Вдруг произошло что-то совершенно неожиданное. Мистер Стрезу, учитель, который, видимо, был сумасшедшим, потому что именно с его позволения я окончила среднюю школу, подошел к маме и завязал с ней разговор. Он был одет в костюм с галстуком, и вид у него был очень довольный. Мистер Стрезу пожал мамину руку и тепло ей улыбался. Я не слышала, что именно он говорил, но увидела, что мама словно ожила. Она заулыбалась в ответ и начала дергаться от своих лекарств. Потом она стала о чем-то спрашивать учителя. Наверное, обо мне. Наконец мама пожала руку мистеру Стрезу, сказала «Спасибо», и тот от нее отошел. Мама снова стала искать меня глазами в толпе и заметно погрустнела.

Я заставила себя сделать шаг вперед, выбралась из кустов и пошла к маме. Ни от кого не скрываясь, я крепко ее обняла. Я очень ее любила и чувствовала, что она любит меня. Мы долго стояли, обнимая друг друга.

– Дорогая, – сказала мама. – Я так тобой горжусь! – Она меня отпустила, и я увидела в ее глазах слезы. – Когда произнесли твое имя, я хлопала как сумасшедшая. Ты меня слышала?

Я окончила школу без отличий, точнее, я окончила ее с большим скрипом, но это не имело никакого значения для мамы. Я знала, что она меня поддерживает и поддерживает мои решения. Может быть, даже слишком сильно. Я обняла ее за талию и повела к моим друзьям. Меня поразило, насколько выступают теперь ее тазобедренные кости.

– Мам, пойдем, я тебя познакомлю.

Мы подошли к группе людей. Мое сердце громко стучало.

– Я хочу представить вам мою маму Джин Мюррей! – отчетливо произнесла я.

* * *

Однажды вечером, через пару недель после начала старшей школы, мне позвонил папа. В квартире Брика орал телевизор, сигаретный дым стоял коромыслом, и в воздухе висела неизбежность маминой болезни. Мама полдня провела в туалете, где ее постоянно рвало. Я извела огромный рулон салфеток, протирая унитаз, но горький запах рвоты так и не уходил из ванной комнаты.

В промежутках между приступами маминой рвоты мы с Сэм звонили на радиостанцию и отвечали на вопросы викторины в надежде выиграть билеты на концерт и планировали наш маршрут поездки по стране автостопом. Сэм не хотела подходить к матери слишком близко, потому что, как мне кажется, боялась ее болезни. Тем не менее разговоры с ней позволяли мне переключиться на что-то приятное.

Лиза заснула, делая домашнюю работу после длинного и утомительного дня в школе, в которой я сама уже давно не была. Я поражалась прилежанию и упорству, с которым сестра работала над своими сочинениями и отчетами о проведенных лабораторных работах, лежа или сидя на верхнем ярусе нашей кровати.

Когда я подняла трубку, я не узнала папин голос, который звучал очень тихо. Казалось, что он звонил откуда-то издалека.

– Лиз, Лиз, – говорил он. – У меня все в порядке. Здесь вообще вполне нормально и ко мне хорошо относятся. Я ем три раза в день. Даже небольшой животик уже наел, представляешь?

Папин смех звучал немного натянуто. Я разбудила Лизу и беззвучно, четко артикулируя губами, произнесла слово «папа», но она только отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и снова закрыла глаза.

Папа продолжал рассказывать:

– Меня постоянно сажают перед телевизором, когда идет Jeopardy![14]14
  Популярная в США и других странах телевизионная игра-викторина.


[Закрыть] Все делают ставки, отгадаю я ответ или нет.

Я тут же вспомнила себя в детстве, когда папа как приклеенный сидел на диване перед телевизором, а я свертывалась калачиком с ним рядом. Папа закрывал глаза, массировал свою лысую голову с редкими пучками волос и давал чаще всего правильный ответ на вопрос ведущего. Комната была освещена мерцающим свечением старого телевизора. Сначала отвечал папа, потом участники викторины, и только потом правильный ответ давал ведущий. В перерыве на рекламу папа выходил на кухню и делал себе укол.

– Да, ты всегда был силен в Jeopardy, – согласилась я.

– Не буду спорить. Ты бы видела, как это происходит сейчас.

Проблема была как раз в том, что я очень хорошо могла представить, как это происходит. Я буквально видела, как он сидит на продавленном диване в окружении побитых жизнью стариков. Теперь он был одним из них.

Как я прожила все эти годы, не замечая, что в моем отце что-то не так, что он сломленный и слабый человек? Раньше он казался мне таким свободным, и мы были так близки. Видимо, я во многом сильно ошибалась. Он не впускал меня в свою жизнь, хранил секреты, а теперь сидит под присмотром в доме для бывших наркоманов. Он даже не позвонил мне и не предупредил, что мы теряем квартиру и все, что в ней находится. Судя по всему, я совсем не знала своего папу.

Или, может быть, его звонок означал, что он меня помнит, что хочет общаться и, возможно, его жизнь наладится? Он очень сдержанно и без особых деталей рассказывал о своей новой жизни, и я начала составлять мысленный список того, чем я могу ему помочь: работать и отправлять ему часть денег, навещать, найти квартиру, обеспечить одеждой.

– Как школа? – спросил он.

– Нормально.

Если он скрытничает, то и мне нет особой нужды раскрывать свои карты. Зачем ему знать, что я прогуливаю школу? Зачем делиться с ним плохими новостями? Он и раньше был не в состоянии решить наши проблемы, а сейчас и подавно. Зачем устраивать ему лишнюю головную боль? Я твердо решила скрыть от папы все негативные моменты моей жизни. Пусть думает, что у нас все в полном порядке.

– Что ж, я рад, что все хорошо, Лиззи. Я о тебе много думаю. Рад, что у тебя все складывается.

Я не стала говорить ему, как сильно я отстала от класса. Я вообще не была уверена, что смогу наверстать упущенное.

– Пап, мне надо сделать домашнюю работу. Прости, что не могу долго говорить. Я рада, что ты позвонил.

И я действительно была рада его звонку. Я слишком долго не имела о нем вестей, не знала, как у него идут дела, и этот телефонный звонок меня успокоил. Мы попрощались. Сэм внимательно на меня посмотрела и спросила:

– Что он говорит?

– Ничего особенного. Просто позвонил, чтобы отметиться. Он живет в приюте. Кто знает, как там у него идут дела…

На столе перед Сэм лежала карта, на которой она пунктиром отметила маршрут нашей поездки по стране. В начальной точке маршрута она нарисовала две женские фигуры в старушечьих темных очках, шляпах с широкими полями и с сумками. На голове фигурки, изображавшей Сэм, был ирокез. Чтобы избежать вопросов, я быстро сменила тему, показала на Лос-Анджелес на Западном побережье и спросила:

– Сэм, как ты думаешь, за сколько мы туда доберемся?

– Думаю, что быстро, – ответила она, согнув карту так, что Нью-Йорк почти касался Калифорнии. – Мы уже практически там.

Мы громко рассмеялись.

* * *

Мы с Сэм числились в школе, но появлялись в ней исключительно для того, чтобы получать бесплатные ученические проездные. Мы тусили у Бобби, Фифа или в квартире Брика, где я никогда не отвечала на телефонные звонки, чтобы не напороться на работников социальных служб. Я «случайно» сломала автоответчик и приучила себя сидеть тихо, как мышь, пять минут после любого звонка в дверь. Я профессионально избегала школы и мистера Домбии.

– Ты не можешь бесконечно затягивать эту ситуацию, – предупредила меня Лиза, застегивая куртку и выходя из квартиры в школу. Судя по моему поведению, я пыталась доказать, что Лиза не права.

Я успокаивала свою совесть тем, что ходила две недели подряд в самом начале учебного года. Но последние два года школы оказались лабиринтом, сложным механизмом, в котором было легко потеряться и которым сложно было управлять. Не то чтобы я решила не ходить в школу. Я хотела прогулять один понедельник, а дальше все пошло само собой.

Мы с Сэм поехали на метро в Гринвич-виллидж. Я смутно помнила эти места по временам, когда мы с папой приходили сюда, чтобы копаться в мусорных ящиках. Кроме этого мама рассказывала, что в Гринвич-виллидж живут интересные люди, которые красят волосы в разные цвета и ходят в винтажной одежде.

На найденные с большим трудом в квартире Брика 2 доллара 75 центов мы купили один на двоих хот-дог и напиток, пока смотрели представление уличных артистов в парке на Вашингтон-сквер. Вокруг нас были прикольные люди, что в некоторой степени делало и нас самих прикольными.

На самом деле мы планировали прогулять только понедельник. Но потом решили, что лучше прогулять и вторник. Смешно же болеть всего один день? Два дня отсутствия по болезни – как-то убедительней, чем один. Когда подошла среда, мы решили не пойти в школу по инерции. Ведь у нас была все та же болезнь, от которой мы страдали два дня. Потом, когда мы пропустили понедельник, вторник и среду, то решили, что трудовую неделю не спасет наше присутствие в школе в четверг и пятницу. Никогда не поздно начать новую жизнь со следующей недели, верно? Мы же не планировали и дальше прогуливать. Но в следующий понедельник мы снова проспали, а потом пропустили так много дней, что сильно отстали от класса. Ну что ж, взяться за ум никогда не поздно и в следующей четверти.

У нас было много дел и много мест, где нам хотелось быть. У нас была группа друзей, штаб-квартира которой находилась в доме Фифа. Его отец весь день был на работе, а мама жила отдельно и появлялась дома не часто. Следовательно, его квартира стала идеальным местом, где можно было приятно провести время, когда прогуливаешь уроки. Как выяснилось, не я одна была готова сидеть и ничего не делать. Желающих разделить мое ничегонеделанье оказалось достаточно. Мы привыкли к такой жизни, к расслабленному графику и к тому, что мы проводим время вместе. Я чувствовала себя совершенно счастливой.

Вокруг нас с Сэм сложилась компания друзей, каждому из которых была отведена своя роль. Без всякого сомнения, неординарные и независимые суждения сделали Сэм заводилой нашего коллектива. Майерс подбрасывал новые и неожиданные темы для обсуждения, Фиф играл роль гостеприимного хозяина, Бобби шутил, и я всех их любила.

Ядром нашего коллектива были Бобби, Сэм и я. К нам периодически присоединялись и другие ребята: Джейми, Джош, Диана, Ян, Рей, Фелис и многие другие. Мы называли себя «группой». За разговорами сегодня перетекало в завтра. Мы сидели в разрисованной граффити квартире Фифа, болтали, спали и много-много смеялись.

Никто не хотел подставлять товарища, поэтому ребята крайне редко употребляли наркотики в квартире Фифа. Иногда кто-то курил травку в коридоре. Меня отталкивали как наркотики, так и алкоголь. Мне был неприятен даже запах пива от человека. Частично это объяснялось тем, что я уже до тошноты насмотрелась, как принимали наркотики мои родители, а частично еще и тем, что говорила мне мама.

Когда я была маленькой, несколько раз, когда первая волна эйфории сходила, мама смотрела на меня затравленным взглядом, плакала и умоляла меня:

«Лиззи, никогда, никогда даже не пробуй наркотики! Наркотики поломали мою жизнь. Поэтому ты никогда к ним близко не подходи. Обещай мне это!»

На руках мамы были видны многочисленные точки от уколов с запекшейся кровью, а в глазах был страх. Я думаю, что это была самая эффективная антинаркотическая пропаганда. Поэтому я ни разу даже не пробовала наркотики. Меня никто и не заставлял. Хотя иногда друзья шутили по поводу того, что я боюсь их попробовать.

Наши сверстники в школе учились писать сочинения и делали практические работы по химии. Мы учились другому. Опытным путем мы определяли, что если вылить ложку воды на раскаленную плиту, то вода превратится в шипящие и танцующие шарики жидкости. А если положить в микроволновку электрическую лампочку, то (по крайней мере, пять секунд) можно наблюдать разноцветное световое шоу. Мы экспериментировали с разными продуктами на кухне Фифа, и иногда результаты получались очень даже вкусными. Мы бросали в прохожих наполненные водой воздушные шары и долго смеялись. Каждый день казался захватывающим и интересным. И рядом со мной были люди, которых я любила, – Сэм и Бобби.

Но рано или поздно мне надо было возвращаться в опротивевшую квартиру Брика и к маминой болезни. Сколько бы я ни веселилась, я не могла забыть, что меня ждет дома. Я знала, что без моей помощи маме будет трудно встать с унитаза, что, ослабев, она не сможет выйти из спальни и принести себе стакан воды. Несколько раз в течение дня я покидала своих друзей, чтобы помочь маме. Я осознавала, что мама скоро умрет, поэтому каждый раз возвращение в квартиру Брика давалось мне все с большим и большим трудом.

VI. Мальчики

Ни я, ни Сэм не были готовы к появлению бойфрендов, а также к тому, как любовь к молодому человеку может изменить нашу жизнь. Если бы мы были готовы, все, вполне вероятно, пошло бы совсем по-другому.

В один прекрасный осенний день среди нас появился Карлос и почти моментально стал центром всей нашей группы. Однажды, подходя по коридору к квартире Фифа, мы услышали громкие мужские голоса.

– Вот это шум! – сказала я.

– Да, такое ощущение, словно мы в дурдом попали, – ответила Сэм.

– И шумят в квартире Фифа, – заметила я.

Мы открыли дверь и услышали глубокий и звучный мужской голос, который сильно выделялся на фоне остальных голосов.

– Давай, сынок, – говорил этот голос. – Попытка – не пытка. Мы знаем, сколько ты можешь потерять. Ну, давай!

Мы вошли в гостиную и увидели человек семь знакомых и незнакомых ребят, которые играли в кости. Фиф стоял у стены. Мы вопросительно на него взглянули, но вместо ответа он только пожал плечами. В самом эпицентре игры я увидела владельца звучного и громкого голоса.

Это был худой пуэрториканец с волнистыми темными волосами, аккуратно завязанными в хвостик. Он был одет по последней моде. У него были большие выразительные карие глаза и веснушки. Он двигался уверенно и говорил с таким авторитетом в голосе, что я не могла отвести от него глаз. Он ударил по спине парня, который медлил и никак не решался бросить кости – два красных кубика. Наконец, парень бросил, и мы услышали, как в полной тишине они ударились о стену. Раздались громкие крики. Несколько человек повернулись к кидавшему и стали смеяться.

– Ого! – сказал незнакомец. – На этот раз у тебя не сложилось. Ты проиграл. – Парень гангстерского вида, которого я пару раз уже видела в квартире Фифа, отсчитал деньги и передал их незнакомцу. – Кто еще хочет сыграть? – громко спросил пуэрториканец.

– Сэм, ты знаешь, кто это такой? – тихо спросила я.

– Нет, – ответила она.

Я встала у разрисованной граффити стены и еще минут двадцать наблюдала за игрой. Сэм потеряла интерес и вышла на кухню, чтобы посмотреть, что можно съесть в холодильнике.

Незнакомец снова выиграл, забрал деньги и свои игральные кости, после чего сказал:

– Все, господа, на сегодня хватит. До новых встреч. – Проигравшие начали громко протестовать. – Я бы продолжил игру и дальше, – заявил незнакомец, сворачивая пополам выигранные купюры. – Но я занят. Я угощаю вон ту девушку обедом. Так что все вопросы к ней.

Даже не глядя в мою сторону, он поднял руку и показал пальцем прямо на меня. Я замерла от неожиданности. Несколько человек повернули в мою сторону головы, но тут же отвернулись. Я даже не подозревала, что незнакомец меня заметил. Я внимательно на него смотрела, но не видела, чтобы он хотя бы раз на меня взглянул.

Я посмотрела на людей вокруг меня и с удивлением спросила: «Меня?» Я была уверена, что он услышал мой вопрос, однако ничего не ответил и вышел из комнаты.

Пуэрториканец начал жать всем руки и прощаться. Я решила, что приглашение мне померещилось. Он прошел рядом со мной, добрался до входной двери и начал ее открывать. Я вдохнула запах его туалетной воды, и мое сердце учащенно забилось. Из кухни вышла Сэм с мороженым.

Он открыл входную дверь и остановился.

– Ну, что, ты идешь? – спросил он. – Я оглянулась, чтобы понять, к кому он обращается. – Йо, я не могу ждать целый день. – И он с нетерпением начал постукивать носком ботинка о пол.

– Это ты мне? – спросила я. Пуэрториканец сделал театральный жест рукой, показывая на дверь, и весело подмигнул мне. Мы вместе улыбнулись. – А можно со мной пойдет подруга? – спросила я как бы невзначай.

* * *

Его звали Карлос Маркано, и ему было уже почти восемнадцать лет. Точно так же, как и мы с Сэм, он жил в Бронксе. Его родители им не занимались, и он вырос практически на улице. У него были шрамы. На икре правой ноги он показал нам небольшой бугристый шрам, оставшийся от удара разбитой бутылкой.

Карлос много шутил, даже если говорил на очень серьезные темы. Его юмор был часто черным, и мне это очень нравилось. Он жил у приятеля на бульваре Бедфорд-парк. Он был уверен, что в будущем станет известным комическим актером.

«Я выжил в этом мире без посторонней помощи. Бог меня не забывал, – сказал Карлос и показал пальцем вверх. – Я думаю, что вы, девушки, понимаете, о чем я говорю. Мир – жестокая штука, но унывать не стоит, наоборот, надо держать голову высоко. Мечтай, но не спи. Втыкаете, что я говорю?»

Мы несколько часов просидели в кафешке, и Карлос рассказывал нам истории об экстремальных ситуациях, в которые попадал, о бандитах, насилии и драках. Его жизнь на улице была непростой, но он вырос умным, изобретательным и веселым. Его истории были захватывающими. Время от времени, когда Карлос делал какой-нибудь красивый жест, Сэм многозначительно пихала меня ногой под столом.

Однако о наиболее интересных фактах своей биографии он рассказал только через несколько часов после начала разговора, когда мы уже собирались расставаться. Его папа умер от СПИДа, когда Карлосу было девять лет. С тех пор он и жил на улице. Мама «торчала» на крэке и не принимала в его жизни никакого участия.

«Ей трубка для крэка важнее, чем собственный сын. Она молилась на наркотики, так что я рос практически без нее».

Мысленно я сравнивала то, что у нас было общего. Он знал, что такое СПИД и наркотики, он вырос без поддержки родителей. При этом Карлос ничего ни от кого не скрывал. Он воспринимал все проблемы, которые ставит перед ним жизнь, как возможность найти нужное решение. Я поняла, что хочу познакомиться с Карлосом поближе. Он постиг секрет, как можно превращать недостатки во что-то положительное и как добиваться успеха, полагаясь только на собственные силы. Я очень хотела этому научиться. Я не хотела говорить ему, насколько много у нас общего, на этой стадии общения это было бы преждевременным.

Рассказывая, как он потерял свою семью и стал бездомным, Карлос часто поглядывал в окно на проходящих по улице людей.

«Мама таскала меня от одного родственника к другому. Потом мне это надоело и я стал ночевать у школьных приятелей. Через какое-то время я вообще перестал понимать, где я нахожусь. Потом я осознал, что должен выжить и думать о себе. Главное – не лажать. Как «гетеро» в тюремном душе, я перестал верить людям и начал следить только за собственной задницей».

В тот вечер Карлос рассказывал нам много историй из своей жизни. Он это делал с большим юмором. Он мог говорить, как кто-то умирает, а потом закончить рассказ шуткой, над которой мы долго смеялись. Он имитировал разные звуки, свистел и гудел так, что на нас обращали внимание посетители. Я поняла, что Карлос мне интересен. Мне наплевать, что думают о нем другие, это их собственные проблемы.

Потом мы пешком шли к дому Брика. По пути мы пели, смеялись и валяли дурака. Он останавливал прохожих на улице и делал им комплименты по поводу их мастерского знания карате или плетения макраме, и, не отвечая на их удивленные вопросы, двигался дальше. Он сделал из бумажного пакета шляпу, начал косить глазами и приставать к прохожим со словами, что, переходя улицу, надо смотреть в обе стороны одновременно. Казалось, что он ничего не боялся и не стеснялся. Его уверенность в себе была заразительной.

* * *

Следующие несколько недель я общалась с ним так часто, как могла. Сидя на кухне в квартире Брика, я часами говорила с Карлосом по телефону, наматывая и разматывая телефонный провод вокруг руки. Ночами мы долго гуляли по улицам, и иногда он брал меня за руку. Мы наслаждались последним теплом уходящего лета, бродили по улицам Бронкса, заходили в Харрис-Филд и делились секретами.

– Лиз, я должен тебя поблагодарить, – сказал Карлос однажды, когда мы стояли у входа в дом Брика.

– За что? – с надеждой спросила я.

– За то, что ты не похожа на других девушек. У меня такое чувство, что тебе я могу рассказать о себе всё. Я тебе верю, Лиз. Понимаешь, верю? Я никогда раньше ни с кем себя так не чувствовал. Благослови тебя бог.

Я всеми силами попыталась скрыть возбуждение. Карлос предложил еще раз обойти вокруг дома – он хотел мне кое-что рассказать. Он крепко схватил меня за руку и взял с меня обещание, что я никому не скажу то, чем он со мной поделится. Потом он сказал, что его отец оставил ему в наследство семь тысяч долларов, которые он может получить, когда ему исполнится восемнадцать лет.

– Кругом одни змеи, поэтому траву надо низко подрезать, Шэмрок. Когда трава низкая, змею издалека видно. – Он стал называть меня Шэмрок[15]15
  Шэмрок – трехлистный клевер, символ Ирландии.


[Закрыть] после того, как узнал, что у меня есть ирландская кровь. – Надо быть особенно осторожным, когда люди узнают, что у тебя есть деньги. Многие начнут думать – как бы заполучить эти деньги. Понимаешь, люди жадные. Но я тебе верю. И я хочу с тобой делиться всем, что у меня есть.

Я оставила без комментариев его пассаж, обращенный к моей личности, и сказала:

– Слушай, Карлос. Это твой шанс. Ты можешь снять собственную квартиру и перестать жить на улице.

Я крепко сжала его руку и улыбнулась. Он пристально смотрел мне в глаза и не улыбался.

– Шэмрок, ты, наверное, меня не поняла. Я хочу, чтобы мы были вместе. Это начало новой жизни для нас обоих.

Я не смогла сдержать улыбки.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Карлос. Я не такая, как большинство людей.

– Я счастлив с тобой. Честное слово.

Мы обнялись. Неожиданно он поднял меня и сделал вид, будто хочет моим телом, словно тараном, пробить входную дверь. Я завизжала и рассмеялась.

– Бум! – закричал Карлос, открывая дверь подъезда рукой.

Потом мне пришлось изо всех сил его оттаскивать от домофона, чтобы он не стал валять дурака и не сказал какую-нибудь глупость Брику. Я полчаса не могла войти в лифт, потому что это означало, что мы расстаемся до завтра.

* * *

В сентябре каждые три дня моих прогулов из школы имени Джона Кеннеди на адрес Брика направляли извещение с просьбой позвонить в офис директора по поводу девятиклассницы Элизабет Мюррей. Я вынимала письмо из почтового ящика и, изорвав в мелкие клочки, выбрасывала в мусоропровод. Но однажды из почтового ящика я вынула конверт, на котором была хорошо знакомая мне эмблема детского отделения социальной службы. В письме было написано, что Брик должен незамедлительно встретиться с представителями службы и обсудить вопрос передачи меня под ее опеку. Я не хотела возвращаться в приют. Я не знала, смогу ли снова появиться в школе. В общем, я не знала, что мне делать.

Я общалась только со своими друзьями. Мне казалось, что никогда не поздно вернуться в школу. Все было вроде бы вполне нормально. Никто из моих друзей, за исключением Бобби, регулярно не ходил в школу. Карлос планировал, как мы будем жить в квартире, которую он снимет в районе Бедфорд-парка, и как Сэм станет жить вместе с нами. После заселения в квартиру мы с Сэм собирались снова начать ходить в школу и найти работу, чтобы помочь Карлосу платить за жилье.

То есть я не бросала школу, просто это не входило в мои первостепенные планы. Я собиралась снова ходить туда, точно так же, как собиралась серьезно поговорить с мамой. Я хотела сказать ей, что вне зависимости от того, что она сделала, я знала, что она меня любит и старается это показать. Я пыталась не волноваться и уговаривала себя, что скоро – но не сегодня – обязательно пойду в школу и что все наладится. Когда-нибудь, но только не сейчас. Вокруг меня бурлила жизнь, а я от нее пряталась.

«Не сейчас, – повторяла я про себя. – Потом».

Моя тактика затягивания перестала работать. Письмо из социальной службы оказалось еще одним напоминанием, что настало время что-то менять. К тому же мамина привычка напиваться в дым уже до полудня начала плохо действовать как на нее, так и на меня.

Мама стала возвращаться из бара в полной «бессознанке». Она с трудом шла и часто приходила домой в блевотине, а если падала по пути, то и в крови. Иногда маму домой приводили незнакомые люди: какой-нибудь ирландец из бара или полицейский. Все они, увидев меня, очень удивлялись.