Читать книгу "История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 3"

Если Массена примирился с разочарованием, испытанным от прибытия 7-тысячной дивизии с двусмысленными инструкциями, армия перенесла его не столь смиренно, как он. От воодушевления она перешла к унынию; солдаты роптали вслух, и роптали на императора, который оставлял их в подобном положении без продовольствия, без боеприпасов и без помощи. Как и все войска, посланные в Испанию, солдаты чувствовали, что их безжалостно и без надежды на славу принесли в жертву неблагодарной задаче создания семейного королевства. Не понадобилось бы даже новых причин раздражения, чтобы привести к неповиновению. Правда, перед лицом врага подобные настроения тотчас исчезли бы, уступив место воинской чести и благородному мужеству, что и доказали дальнейшие события.

Поскольку страдания солдат корпуса Ренье достигли предела, они единодушно желали переправляться через Тахо или отступить. Генерал Эбле завершил свой удивительный труд и располагал для наведения моста сотней больших лодок, с такелажем и довольно прочными крючьями. Вдобавок он обеспечил расположение французских соединений на обоих берегах Зезере, укрепив переброшенный через нее мост на козлах и присоединив к нему лодочный мост. Таким образом, материальные средства, хотя и собранные с величайшим трудом, не представляли теперь главной трудности. Главной проблемой, которую нужно было решить, оставались два военных вопроса: форсирование реки с ходу в присутствии опытного неприятеля и разделение армии между двумя берегами.

Все были заняты обсуждением, когда прибыл генерал Фуа с новым подразделением в 2 тысячи человек, устными инструкциями Наполеона и с воодушевлением, почерпнутым в их многочисленных беседах. Генералу, добравшемуся к концу января в Сьюдад-Родриго, пришлось прождать много дней, пока из новобранцев и раненых, выписавшихся из госпиталей, сформируется достаточное сопровождение, чтобы защитить его и доставить небольшое подкрепление армии. Пока сопровождение формировалось, генерал Фуа воспользовался оказией, чтобы с отосланным в Севилью адъютантом отправить Сульту самые настоятельные письма о необходимости полного или частичного присоединения Андалусской армии к армии Португальской. Генерал служил под началом маршала Сульта и имел некоторые основания верить в его благорасположение. Будучи вдохновлен беседами с Наполеоном, он рассказал ему о положении в Европе и, в частности, о положении в Англии и о несомненной надежде привести британскую политику от войны к миру в случае нанесения решительного поражения Веллингтону. Эти соображения он представлял как мнение самого Наполеона и утверждал, что категорическая воля императора состоит в том, чтобы Андалусская армия, отложив остальные операции, передвинулась на Тахо. Двадцать седьмого января, когда письма были написаны, а колонна сформирована, генерал Фуа пустился в путь и 5 февраля прибыл в штаб-квартиру. Его появление пробудило горячее воодушевление в армии, ибо он донес до солдат обретенное им в беседах с императором убеждение, что Португальская армия является орудием исполнения великих замыслов; что ее долгие жертвы не напрасны; что соразмерная важности ее миссии помощь вскоре будет ей прислана; и что ей нужно лишь немного терпения, чтобы сделаться способной исполнить свою славную задачу. Его прибытие стало великим благом для морального духа армии, частично возместившим досадный эффект, произведенный ничтожностью предыдущего подкрепления.

Вместе с подкреплением, приведенным генералом Фуа, армия насчитывала теперь 55 тысяч человек. Массена был настроен попытаться осуществить переправу, но поскольку на этот счет возникало множество возражений, он решил собрать своих соратников и привести их к согласию относительно операции, которая имела шансы на успех только при их преданном и безоговорочном содействии. Не желая прибегать к форме военного совета, он решил собрать большинство армейских командиров за обедом, который давал генерал Луазон в Голгао.

Это дружеское собрание, имевшее значимость военного совета, состоялось в Голгао 17 февраля. Главнокомандующий маршал Массена, командующие корпусами маршал Ней, генералы Ренье и Жюно, начальник главного штаба генерал Фририон, командующие артиллерией и инженерными частями генералы Эбле и Лазовски и генералы Фуа, Луазон и Солиньяк собрались за одним столом. По окончании трапезы Массена объявил, что хочет услышать их мнение о дальнейших действиях, ибо необходимо срочно принять решение: армия не может более выживать там, где она находится, артиллерийские и кавалерийские лошади умирают от истощения, необходимость переменить место стала безотлагательной, а выбор возможен между отступлением на Мондегу, где еще остались кое-какие ресурсы, и переходом через реку, который позволит жить в Алентежу, не удаляясь от Лиссабона, и который, хоть труден и опасен, стал осуществим благодаря усердию и искусству генерала Эбле. Массена добавил, что хотел бы, чтобы, прежде чем высказать свое мнение, присутствующие узнали о намерениях императора, о которых он сам рассказал генералу Фуа. И Массена пригласил генерала рассказать обо всём, что он услышал в многочисленных беседах с императором.

Фуа взял слово и повторил свой рассказ о великой пользе поражения англичан под Лиссабоном; о принуждении их покинуть полуостров вследствие голода или разгрома; о необходимости для достижения этой цели перейти Тахо, найти в Алентежу продовольствие и соединиться с 5-м корпусом, который прибудет в скором времени; наконец, о твердом убеждении императора в том, что изгнание англичан из Португалии приведет к огромному политическому результату и достижению в недалеком будущем всеобщего мира.

Тогда Массена предложил обсудить следующие вопросы. Нужно ли переходить Тахо? В каком пункте следует осуществлять переправу и посредством какой операции? Если переправа в присутствии англичан или разделение армии между двумя берегами при наличии моста сомнительной прочности чрезмерно опасны, не благоразумнее ли отойти на Мондегу, долина которого не опустошена и предоставляет город Коимбру, где мы сможем по-прежнему сковывать англичан и в то же время получить необходимую помощь из Франции?

Едва прозвучали эти вопросы, как все с жаром набросились на последний, будто он был первым и единственным и поднимать его было преступлением; его провозгласили недостойным обсуждения, ибо он противоречил волеизъявлениям императора. Ней, видевший препятствия и к тому, чтобы остаться, и к тому, чтобы уйти, объявил, что ни за что не желает отступать на Мондегу, ибо это, во-первых, противоречит намерениям императора, а во-вторых, грозит серьезными затруднениями: все дороги разорены, область Коимбры столь же опустошена, как область Сантарема, артиллерия и кавалерия окончательно растеряют по дороге лошадей, построенный с таким трудом понтонный экипаж придется бросить, и хотя войска отойдут только на полдороги, в глазах неприятеля они будут выглядеть бесповоротно отступившими и опозорят честь оружия. После краткой речи маршала Нея остальные с жаром присоединились к его мнению, усердно поддерживая мысль императора, донесенную генералом Фуа, и воскуряя перед образом отсутствующего божества весь фимиам, какой воскурили бы перед самим божеством.

Поскольку идею об отступлении на Мондегу отвергли, оставалось только переправиться через Тахо, какой бы опасной ни была эта операция, и казалось, что после всего предшествующего все должны постараться обнаружить скорее ее благоприятные стороны, нежели препятствия к ней. Ничуть не бывало, ибо, после того как все выказали всё возможное рвение, оставались опасности предполагаемой операции, которые все остро чувствовали. Пуньете выбрали местом переправы, ибо там складировали снаряжение, через Зезере были переброшены два моста, и в результате армия приближалась к Абрантесу, который была в состоянии окружить и захватить. Оставив целую дивизию для охраны плацдармов на Зезере и Тахо и контроля над правым берегом, можно было оккупировать силами основной части армии равнину Алентежу, расположиться на ней и соединиться с 5-м корпусом. Жюно горячо поддержал такой план, но генерал Луазон, который лучше знал место впадения Зезере в Тахо, выдвинул обоснованные возражения. Плацдармы, сказал он, придется охранять и от основной массы английской армии, которая может выйти из своих линий, и от гарнизона Абрантеса, ставшего в результате присоединения корпуса Хилла настоящей армией. Равнина Алентежу, хоть и весьма плодородная, но близ Тахо должна быть уже опустошена английскими фуражирами; потому в поисках продовольствия придется от реки удалиться, и что тогда станется с дивизией, оставленной на правом берегу? Не подвергнется ли она величайшей опасности? Не имеет ли смысл переправиться через Тахо и перейти в Алентежу всей армией, подтянуть понтонное снаряжение к левому берегу и укрыть его в безопасном месте, чтобы при необходимости вновь им воспользоваться?

Идея сделать равнину Алентежу главным местом расположения армии была тотчас отвергнута Жюно, и она в самом деле представляла большие неудобства, ибо простому посту удержаться на правом берегу Тахо и обеспечить сохранность понтонного экипажа было еще труднее, чем целой дивизии. При такой системе следовало считать снаряжение для переправы окончательно оставленным, правый берег полностью потерянным, а Португальскую армию – сменившей свою роль на роль армии Андалусской, которой и назначалось захватить Лиссабон левым берегом Тахо. Разумеется, на левом берегу не существовало грозных линий Торриш-Ведраша, но Лиссабон, расположенный на правом берегу, был защищен рекой; перед городом река разливается в ширину более чем на одно лье (превращаясь в Соломенное море), а когда вновь сужается у самого Лиссабона, ширина ее, тем не менее, составляет около тысячи метров. Через нее, конечно, можно было перебросить несколько бомб, но без особого результата и без какой-либо возможности потревожить лорда Веллингтона в его линиях. Становилось совершенно очевидно, что всякий план атаки только с одного берега непригоден в принципе, ибо на одном берегу имеется препятствие в виде линий Торриш-Ведраша, а на другом – препятствием является сам Тахо. Единственным допустимым планом оставалось занятие обоих берегов, чтобы сделать их базой двойной атаки и полной блокады.

Но доводы против разделения армии между двумя берегами при наличии ненадежного моста и при условии численности, не позволявшей располагать достаточно мощным корпусом на каждом берегу, были слишком серьезны. Так дошли до изучения возможности переправы ниже по течению, то есть у Сантарема, где французы были неодолимы, если послушать генерала Ренье. Он утверждал, что кто бы ни атаковал в лоб позицию Сантарема, он будет отброшен к подножию высот, и кто бы ни захотел обойти ее через Рио-Майор, будет окружен и захвачен. Сочтя обоснованными оба эти утверждения, можно было оставить справа от реки Ренье, фланкированного Друо, и, передвинувшись с остальной армией влево, осуществить переправу. Располагая после переправы на правом берегу сильной позицией Сантарема, а на левом – силами двух третей армии, можно было считать себя почти в безопасности. Выбор этого места переправы предоставлял, таким образом, все преимущества, но имелась одна трудность, о которой мы уже говорили. Река перед Сантаремом разливалась, и ширина ее непрерывно менялась в зависимости от подъема или снижения уровня воды. Тем не менее чуть поодаль от Сантарема задача облегчалась наличием острова в устье впадающей в Тахо речки Алвиелы. Остров располагался ближе к противоположному берегу, и, добравшись до него, оставалось только перейти через неширокий рукав. Заняв остров ночью, было нетрудно закрепить на нем мост, а через дальний рукав перейти и по навесному мосту.

Этот план вызвал одно возражение, которое, к сожалению, показалось генералу Эбле гораздо более серьезным, чем было на самом деле. Понтонный экипаж находился в Пуньете; перевозка его по суше к месту впадения Алвиелы требовала тягловых сил, которых не хватало, и времени, которого хватило бы, чтобы разоблачить планы перед неприятелем. Чтобы спустить снаряжение водным путем по Тахо, требовалось несколько ночей, к тому же сплавлять снаряжение пришлось бы вдоль неприятельского берега, что подвергало понтонный экипаж опасности уничтожения.

Высокий авторитет Эбле, совершившего своего рода чудо при создании понтонного экипажа и поддержанного теперь Массена, подействовал на всех и, сами того не подозревая, французы отвернулись от фортуны, отвернувшись от острова, который мог стать вторым Лобау. И почему только Наполеон, сумевший так превосходно найти способ перейти Дунай на глазах двухсот тысяч австрийцев, был не здесь, а в Париже, занимаясь подготовкой роковой экспедиции в Россию!..

Как бы то ни было, когда возможность переправы в Сантареме отвергли, стало непонятно, на каком плане остановиться, ибо возможность перехода у Абрантеса тоже отвергли по вышеприведенным причинам. Начались разглагольствования, уводившие в сторону от предмета разговора. И тут генерал Фуа, убежденный, что маршал Сульт не устоит перед его доводами и точно исполнит императорские приказы, сказал, что 5-й корпус, по всей вероятности, через 8—10 дней появится на левом берегу Тахо и тогда все трудности сами собой отпадут, ибо англичане при виде 5-го корпуса не останутся перед Пуньете, освободят левый берег, и французская армия перейдет Тахо, как в мирное время.

Прибытие 5-го корпуса показалось столь вероятным, что все сдались перед его доводами. В самом деле, если от Бадахоса должен был подойти 5-й корпус, колебаниям места не оставалось, нужно было только дождаться его, хотя бы и пришлось подождать десять и даже двадцать дней. Маршал Ней, долго молчавший, поддержал это решение. Остальные с воодушевлением присоединились к нему, ибо такое решение выводило из затруднения всех, кроме Ренье, который утверждал, что продержится на прежнем месте не более пяти-шести дней, после чего его корпусу придется съесть весь свой резервный запас. Ренье сказал, что и сам бы хотел рассчитывать на прибытие 5-го корпуса, но считает это маловероятным; что письма с приказами могли задержаться в пути; что после их получения еще нужно подготовиться к исполнению; что маршал Сульт, вероятно, попытается взять по пути Бадахос и что его прибытия в этом случае следует ожидать много позже; что в ожидании его солдаты умрут с голоду; что он не может отвечать за их повиновение; что несколькими днями раньше или позже всё равно придется принимать решение, но уже с бо́льшими затруднениями, ибо к тому времени будет съедено почти всё резервное продовольствие и издохнет половина лошадей.

Пылкая речь Ренье вызвала бурные возражения, и все начали спорить, вместо того чтобы принимать решение, когда Массена прервал совещание. Он отлично понимал, что всем хочется отложить операцию до прибытия 5-го корпуса, на которое все чистосердечно надеялись, и объявил, что надо подождать несколько дней. Чтобы успокоить Ренье, решили, что каждый окажет его корпусу посильную помощь и ему позволят обшарить на Тахо острова, где имелись кое-какие ресурсы и где французы не хотели показываться из опасения привлечь к островам внимание неприятеля. После принятия решения все разошлись в надежде, что с прибытием 5-го корпуса разрешатся все трудности и нужно только подождать. Уверенность эту не разделял не только Ренье, мотивы которого мы изложили, но и Массена, чей простой, опиравшийся на опыт и безошибочно верный ум никогда не убаюкивал себя напрасными иллюзиями. С великой прозорливостью на поле битвы Массена соединял точное и верное суждение, развитое превратностями военной жизни, в которых люди ведут себя так же, как везде, и не льстил себя надеждой, что Сульт придет к нему на помощь. Он слишком хорошо знал Испанию и людей, чтобы в это поверить. Поэтому Массена склонялся к тому, чтобы без промедления отступить на Мондегу, ибо не ждал помощи с юга, а прибытие генерала Друо возвестило ему о том, что не следует ждать ее и с севера. Позиция в Коимбре, хоть и менее стеснительная для англичан, а потому и менее значительная, располагалась в нетронутой местности, рядом с испанской границей, близ ее ресурсов и близ дивизии Клапареда. Массена казалось, что на эту позицию и следовало перейти без промедления, прежде чем к тому вынудит необходимость и прежде потери еще большего количества артиллерийских и тягловых лошадей. Но такое решение Массена не мог вынести единолично, вопреки мнению всех генералов армии.

После совещания в Голгао все вернулись в свои расположения и стали ждать, за отсутствием помощи из Старой Кастилии, помощи из Андалусии. Сильные взрывы, доносившиеся время от времени со стороны Бадахоса, расположенного в двух десятках лье, заставляли предполагать, что маршал Сульт осаждает эту крепость и по окончании осады двинется на Тахо. Ежедневно припадали ухом к земле, чтобы более отчетливо уловить эти знаки соседства, подаваемые французами, и, в зависимости от того, доносил ли их ветер или относил в сторону, веселились или грустили.

Чтобы судить о вероятности прибытия этой столько раз обещанной и столь нетерпеливо ожидаемой помощи, нужно перенестись в другое место и узнать, что происходило в Андалусии, и даже в Арагоне: провинциях, операции в которых были связаны друг с другом. Из предыдущей главы мы узнали, что в результате искусной осады Лериды генерал Сюше получил задание провести также осады Мекиненсы, Тортосы и Таррагоны, по этой причине часть Каталонии была присоединена к его губернаторству, а по окончании осад генерал должен был передвинуться на Валенсию. Маршал Макдональд, губернатор Каталонии, должен был комбинировать свои движения так, чтобы содействовать движениям губернатора Арагона. Сюше, с прежней заботой управлявшему и своей провинцией, и своей армией, удавалось поддерживать ее численность в количестве 28 тысяч боеготовых солдат, 12 тысяч из которых охраняли главные посты, а 16 тысяч участвовали в активных операциях. Уделяя снаряжению армии не меньше внимания, чем людям, генерал Сюше смог собрать мощные средства нападения и за несколько дней захватил Мекиненсу, крепость небольшую, но сильную и важную, потому что она контролировала часть течения Эбро. Ему оставалось взять Тортосу и Таррагону, две самые мощные крепости Каталонии и Арагона, а может быть, и Испании, если не считать Кадис. Тортоса располагалась в нижнем течении Эбро, почти у его устья, и контролировала, помимо выхода реки к морю, прямое сообщение между Каталонией и Валенсией. Таррагона располагалась севернее, на морском побережье между Тортосой и Барселоной, и была окружена грозными укреплениями, обороняемыми одновременно испанцами с суши и англичанами с моря. Таррагона обладала двойной важностью из-за ее силы и месторасположения и была на северо-востоке тем же, чем Кадис на юге, а Лиссабон на юго-западе Иберийского полуострова.

Прежде чем приступать к осаде Таррагоны, ее следовало изолировать, и именно с этой целью Сюше, завладев Леридой, которая связывала ее с Арагоном, хотел завладеть и Тортосой, которая связывала ее с Валенсией. Осаде Тортосы и посвятил он конец 1810-го и первые дни 1811 года. Великая трудность осады заключалась в перевозке внушительного артиллерийского снаряжения; но к счастью, захват Мекиненсы доставил Сюше, помимо множества предметов, полезных для осады, и обладание проходами, через которые Эбро стекает к морю. Генерал Вале составил обширный артиллерийский парк из лучших орудий Лериды и Мекиненсы, присоединив к нему необходимые орудия и боеприпасы, и всё это, погруженное на два десятка больших лодок, ожидало у подножия Мекиненсы подъема воды и сплава к Тортосе. Но поскольку подъема могло не случиться и до зимы, генерал затеял строительство сухопутной дороги, которая кратчайшим путем через горы Каталонии выводила в низовья Эбро. Пока строилась дорога, Сюше осадил Тортосу на обоих берегах Эбро, передвинув дивизию Абера на левый, а дивизию Леваля на правый берег реки, и поочередно отбросил О’Доннелла на Таррагону, а Каро с валенсийцами – на Валенсию.

Предварительные операции заняли несколько месяцев, и, наконец, с наступлением осени, когда подъем воды позволил подвести к Тортосе те части снаряжения, которые невозможно было перевезти по суше, генерал Сюше в ночь на 20 декабря открыл перед крепостью траншею.

Крепость Тортоса, расположенная на левом берегу Эбро, сооружена у подножия дальних отрогов Альбы, частью на берегу реки, частью на высотах, так что ее ограда то тянется по равнине, то взбирается на холмы, следуя неровностям почвы. Тортоса имела регулярные фортификации, была снабжена замком, стеной с бастионами и множеством передовых укреплений. Часть крепости, выходившая к Эбро, защищалась самой рекой, за которой находился прочный плацдарм. Крепость располагала 11-тысячным гарнизоном, превосходным комендантом и огромным припасом продовольствия.

Генерала Аксо, отозванного в Данциг, сменил генерал Ронья, человек не без странностей, но энергичный и заслуженный офицер. Пункт атаки был выбран на юге, между горами и рекой, на плоском участке перед бастионами Сен-Пьер и Сен-Жан. Главной атаке, опиравшейся слева на Эбро, должна была предшествовать дополнительная атака на плацдарм. Справа она попадала под огонь из внешнего форта, построенного на высотах. Форт назывался Орлеанским, в память о герцоге Орлеанском, захватившем с этой стороны крепость в 1708 году. Французы начали вести траншею и перед фортом, чтобы отклонить его огонь и в надлежащее время, когда настанет минута штурма, захватить его.

Расположенную близко к стене траншею рыли энергично, чтобы на подкопные работы ушло как можно меньше времени. Через несколько дней достигли подножия укреплений, а 29 декабря разделенные на десять батарей 45 орудий большого калибра изрыгнули на крепость град снарядов, бомб и ядер, причинив стенам огромные разрушения. На следующий день начали формироваться две больших бреши, справа у Орлеанского форта и слева у бастиона Сен-Пьер, обещая доблестным французским солдатам свободный проход не более чем через два дня. Потратив 31-е число на улучшение подступов, 1 января возобновили огонь и сделали бреши проходимыми. Солдаты Арагонской армии, набравшиеся опыта в осадной войне, громко требовали штурма, когда над крепостью взвился белый флаг. Комендант просил, чтобы гарнизон мог свободно уйти в Таррагону, на что генерал Сюше ответил отказом и возобновил огонь. Вдруг на стенах вновь появился белый флаг. По сведениям, поступившим изнутри крепости, стало ясно, что колебания происходили из-за отказа гарнизона сдаваться в плен и подчиняться коменданту. Тогда генерал Сюше отважно предстал перед воротами замка, вошел в него с несколькими офицерами, пригрозил коменданту уничтожить весь гарнизон, если ему не сдадут замок, вынудил открыть ворота и 2 января добился капитуляции города. Перед ним сложили оружие 9400 пленников.

Осада Тортосы, проведенная еще более энергично, чем осада Лериды, заняла у Арагонской армии 17 дней и обошлась в 5–6 сотен человек. Осада Таррагоны обещала быть более трудной и долгой, и всё предвещало, что армия задержится в Каталонии на несколько месяцев 1811 года. Следовательно, в ближайшее время помощи от нее Андалусская армия получить не могла.

В это же самое время, с июня 1810 года по январь 1811-го, Андалусская армия была не менее занята, чем армия Арагонская. Центральная хунта, после взятия Севильи нашедшая пристанище в Кадисе, сложила с себя полномочия в пользу королевского регентства и Кортесов. Кортесы собрались в Кадисе с великой торжественностью 24 сентября 1810 года. Для начала ассамблея провозгласила, что суверенитет нации исходит от Кортесов, что королевская власть принадлежит дому Бурбонов, что в ожидании освобождения Фердинанда VII эту власть будет осуществлять недавно учрежденное регентство и что Кортесам принадлежит вся полнота законодательной власти. Покончив с предварительными решениями, Кортесы принялись обсуждать законы, призванные реформировать испанскую монархию. Генерал Кастаньос, входивший в состав регентства, согласовывал военные операции с генералом Блейком и с Генри Уэлсли, братом лорда Веллингтона.

Кадис и остров Леон были в изобилии обеспечены войсками и всякого рода ресурсами, особенно теми, какие можно было доставить морским путем. Помимо 7 тысяч английских солдат, в Кадисе находились еще 17–18 тысяч солдат, собравшихся из остатков всех регулярных испанских войск. В крепости имелся богатый запас зерна и солонины, доставленных из Америки, и вина, свезенного отовсюду, однако продукты были дороги. Не было свежего мяса и фуража, но подобные лишения ничего не значили для воодушевленных жителей, армии и самих Кортесов. Недоставало только единства, но в обстановке крайней опасности возрождалось и единство.

К войскам, собранным в Кадисе, справа (для испанцев), в Мурсии, присоединилась двадцатитысячная армия, состоявшая из войск, отступивших из ущелий Сьерра-Морена в Гренаду, и мурсийских повстанцев. В центре, между Гренадой и Севильей, помимо свирепых монтаньяров Ронды, действовали контрабандисты из окрестностей Гибралтара, оставшиеся без дела и весьма искусные в ремесле герильясов. Слева, в устье Гвадианы, в так называемом графстве Ньебле, действовали другие контрабандисты, а выше по течению Гвадианы, между Бадахосом, Оливенсой, Элвашем, Кампу-Майором и Альбукерке, располагалась армия Ла Романы численностью 27–28 тысяч человек, 7–8 тысяч из числа которых во главе с самим Ла Романой отправились к Веллингтону.

С помощью этих соединений генералам Кастаньосу и Блейку предстояло полностью парализовать все три корпуса Андалусской армии. Их план состоял в том, чтобы с помощью собранных в Кадисе и Гибралтаре англо-испанских войск делать частые вылазки во фронт и на крылья 1-го корпуса, препятствуя подготовке маршала Виктора к осаде Кадиса; поддерживать вылазками из Кадиса и Гибралтара монтаньяров Ронды, докучая всеми возможными способами генералу Себастиани в Гренаде и Малаге; производить постоянные высадки в устье Гвадианы, помогая повстанцам Ньеблы; и без устали носиться между крепостями Оливенсой, Элвашем, Бадахосом, Кампу-Майором и Альбукерке, не давая ни минуты покоя 5-му корпусу и маршалу Мортье. Поражения испанцев не страшили: лишь бы не покоряться, не оставаться ни дня в бездействии, ни на минуту не оставлять в покое французов. После того как они отложили в сторону самолюбивое желание выигрывать сражения, партизанская война, опиравшаяся на Валенсию, Мурсию, Гибралтар, Кадис, море, Гвадиану и пять крепостей Эстремадуры, начала доставлять им те же преимущества, что и на севере; в самом деле, весь 1810 год оправдывал их надежды, а французы пожинали плоды ошибки, которую совершили, передвинувшись в Андалусию прежде, чем усмирили север Испании и выгнали из Португалии англичан.

Генералу Себастиани приходилось то выдвигаться всей массой на Блейка, которого он разбил в Басе, то давать бой в Фуэнхироле англичанам, которых он вынудил уйти в море. Совместно с подразделением 5-го корпуса, вышедшим из Севильи, ему пришлось предать огню главные поселения Ронды, так и не подавив мятежа, хотя войска, непрестанно возбуждавшие волнения в этих горах, ему всё же удалось отбросить к Гибралтару.

Кампания 1-го корпуса была менее утомительна, потому что ему не приходилось столько передвигаться, но не менее тяжела, ибо задача ее состояла в осаде Кадиса. При содействии опытного генерала артиллерии Сенармона маршал Виктор охватил всё пространство от Пуэрто-Санта-Мария до Санти-Петри цепью превосходно размещенных и отлично приспособленных к своему назначению редутов, оснастив их 250 орудиями самого большого калибра, выплавленными в Севилье. Он с ходу захватил выдвинутые в глубину рейда форт Матагорду и Трокадеро, откуда можно было обстреливать Кадис, и приказал выплавить в Севилье мортиру нового образца, запускавшую бомбы на 2400 туазов: вполне достаточное расстояние, чтобы поджечь несчастный город. Большое количество таких мортир изготовили в Севилье для Матагорды. Виктор собрал, отремонтировал и даже достроил сто пятьдесят канонерских шлюпок, оснастив их тяжелыми пушками, а также транспортные лодки на две тысячи человек и привел их вдоль побережья от устья Гвадалквивира к устью Гвадалете. Таким образом, предварительные работы весьма продвинулись, однако для управления флотилией недоставало матросов, ибо батальон гвардейских моряков был невелик; а для обслуживания гигантской артиллерии не хватало канониров. Наконец, требовалось и подкрепление пехотой, ибо Виктор располагал лишь 15 тысячами боеготовых солдат из номинального состава в 30 тысяч человек.

Маршал непрестанно повторял, что если ему пришлют еще пять-шесть сотен моряков, тысячу канониров, достаточное количество пороха и снарядов и подкрепление в несколько тысяч человек, он переправится через Санти-Петри, захватит остров Леон и двинется по перешейку на Кадис, в то время как Матагорда будет забрасывать город чудовищной массой снарядов. Он добавлял также, что если бы французский флот на несколько дней появился перед Кадисом, где находилось только восемь английских кораблей, город капитулировал бы немедленно.

Но Виктор не получал не только просимой помощи с моря, но и никакого содействия со стороны Сульта. Эти военачальники не ладили друг с другом. Виктор был убежден, что осада Кадиса не пользовалась расположением Сульта потому, что ей назначалось стать его личным подвигом и триумфом. Сульт, в самом деле, не только не давал Виктору подкреплений, но нередко и забирал у него солдат для отправки в горы Ронды или в Ньеблу, и из всех предметов менее всего занимала его осада Кадиса.

Скромный маршал Мортье, который нигде не был помехой и повсюду умел принести пользу, довольствуясь второстепенной ролью, вел существование не менее утомительное, чем маршал Виктор. Ему приходилось выдвигаться с 5-м корпусом то в Бадахос против войск Ла Романы, то в Ньеблу против повстанцев и войск из Кадиса, то к Хаэну на помощь к генералу Себастиани, и его солдаты падали с ног от усталости. Вернувшись к концу 1810 года в Севилью, Мортье располагал лишь 8 тысячами способных к передвижению солдат из 24 тысяч действительного состава.

Три корпуса Андалусской армии не собрали бы теперь и 40 тысяч человек, хотя действительный их состав насчитывал 80 тысяч. После того как французы рассредоточили свои силы в Испании в результате преждевременного вторжения в Андалусию, ту же ошибку они совершали теперь в самой Андалусии, пытаясь одновременно преследовать все цели. Стремление в одно и то же время угрожать Валенсии и Мурсии, оккупировать Хаэн, Гренаду и Малагу, покорить Ронду, закрыть Гибралтар, сохранить Севилью, осадить Кадис, Бадахос, Элваш и Кампу-Майор подвергало армию гибельной опасности без возможности достижения какой-либо из этих целей. В Испании следовало стремиться к великим целям, а уже от великих целей переходить к меньшим. Андалусская армия действовала противоположным образом и, хотя и могла говорить, что Андалусия покорена, но не способна была ни помешать герильясам разорять ее, ни захватить Кадис или Бадахос, ни оказать кому бы то ни было помощь, а напротив, дошла до того, что требовала значительных подкреплений для себя самой. Сульт, в самом деле, к концу года потребовал у Наполеона помощь в 25 тысяч пехотинцев, тысячу моряков, тысячу артиллеристов и какой-нибудь флот, обещав с этими средствами вскоре захватить Кадис и покорить весь юг Иберийского полуострова от Картахены до Айямонте.