Читать книгу "История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 3"

Наибольшую из трудностей представляли даже не средства к существованию: чтобы блокировать Лиссабон на обоих берегах, открыть себе доступ в Алентежу, соединиться с Андалузской армией в случае ее прибытия и, наконец, захватить важный город Абрантес, нужно было в самом скором времени переправиться через Тахо выше или ниже этого города. Однако эта капитальная операция оставалась без понтонного парка. В качестве единственного ресурса нашлись две лодки в Сантареме: неприятель уничтожил или увел с собой все остальные. Вода в Тахо то поднималась, то опускалась на несколько футов, и требовалось не менее сотни больших лодок. Реку Зезере, впадавшую в Тахо и отделявшую французские войска от деревни Пуньете и Абрантеса, также следовало перекрыть мостом, главным образом для того, чтобы открыть дорогу на Каштелу-Бранку, по которой можно будет установить сообщение с границей Испании. Для сооружения обоих мостов требовалось сто двадцать лодок.

Раздобыть их в окрестностях было невозможно. Генерал Эбле, человек не только выдающего ума, но и безгранично преданный и энергичный, взялся соорудить лодки, если ему дадут рабочих. В Сантареме имелись кузни и железо, и даже дерево могли собрать среди обломков, но было мало инструментов. Генерал Эбле приказал рабочим артиллерии изготовить топоры, пилы и молотки. Обнаружив в некотором удалении от Санта-рема довольно хороший лес, нарубили деревьев и привезли их в город, закрепив одним концом на передках пушек.

В то время как под руководством генерала Эбле велись работы, Массена решил растянуть расположения до Пуньете и Абрантеса, где надеялся найти большие ресурсы. Луазон и Монбрен смело и ловко переправились через Зезере, перебросили через реку мост на козлах и захватили Пуньете, где нашлись некоторые продовольственные припасы. Вскоре решили перевести из Сантарема в Пуньете и строительство лодок, потому что мост через Тахо легче было наводить напротив Пуньете, где Тахо еще не принял в себя воды Зезере.

Захватив Пуньете, Монбрен провел разведку до самых ворот Абрантеса. Но жители этого города, многочисленные и горячие, поддерживаемые англо-португальскими войсками, усилили оборону своих стен, и, чтобы одолеть ее, нужна была регулярная осада, выполненная при использовании пушек большого калибра. К тому же такая осада не имела шансов на успех, пока осажденные могли получать по левому берегу Тахо помощь от Веллингтона. Поэтому захват Абрантеса отложили до того дня, когда можно будет действовать на обоих берегах Тахо.

Увидев возможность прочно закрепиться на реке, переправиться через нее в скором времени и в безопасности дождаться последующих решений Наполеона, маршал Массена направил все заботы на поиски расположений более надежных, спокойных и лучше приспособленных к двум главным предстоящим операциям: созданию понтонного парка и завоевание Абрантеса.

Вследствие чрезмерно растянутых, от Собрала до Абрантеса, расположений армии приходилось ежедневно вести мелкие и бессмысленные бои. К тому же ресурсы занимаемого перед английскими линиями участка уже истощились, и существование там стало невозможным. Поэтому Массена задумал отступить на несколько лье и расположиться вдоль Тахо, от Сантарема до Томара, оставив одну дивизию в Лейрии для наблюдения за противоположным склоном Эштрелы и охраны дороги из Коимбры. Эта мера была необходима, дабы предохраниться от нового нападения англичан и набегов испанских и португальских повстанцев, ставших весьма беспокойными: после ухода армии они захватили Коимбру и взяли в плен раненых, оставленных французами в городе. Новая позиция между Сантаремом и Томаром, хоть и удаляла французскую армию на нескольких лье от английских линий, ничуть не мешала строго их блокировать, по крайней мере на правом берегу Тахо, и в то же время обеспечивала более мирное и безопасное расположение.

Четырнадцатого ноября, после месячного пребывания перед английскими линиями, Массена отвел свою армию назад, проведя эту операцию с большим искусством. Нужно было скрыть движение Жюно от англичан, с которыми он дрался каждодневно: иначе они накинулись бы на него всей массой и нанесли тяжкое поражение. Чтобы обмануть их, Массена пустил слух, будто собирается атаковать линии, что обрадовало французских солдат и несколько встревожило англичан, удержав их без движения в укреплениях. Затем он приказал Жюно, расположившемуся в Собрале на центральном плато, и Ренье, находившемуся пока в Вила-Нова на Тахо, заранее отправить своих больных, раненых и обременительную часть артиллерии. С наступлением темноты Массена приказал Жюно спешно сниматься с лагеря, удержав в боевой готовности войска Ренье, более опытные и занимавшие широкую дорогу на Тахо, по которой легко было отступать. С наступлением дня Жюно уже находился вне досягаемости, а Ренье, в свою очередь, стал сниматься с лагеря, в то время как англичане, поглощенные охраной своих укреплений, и не думали их преследовать.

Ней уже добрался до Томара. Жюно последовал за ним, пройдя через Сантарем, а на следующий день Ренье прошел за Жюно той же дорогой. Вскоре французы прочно заняли новые позиции. Ренье расположился на высотах Сантарема, где был прикрыт болотами, крутыми спусками, засеками и течением Рио-Майор. Жюно встал лагерем в Торриш-Новаше, в центре плодородной долины Голгао. Ней устроил свою штаб-квартиру в Томаре. Одна из его дивизий, дивизия Луазона, стояла в Пуньете, две дивизии – в самом Томаре, а одна пехотная бригада со всей кавалерией расположились в Лейрии, на противоположном склоне Эштрелы, на дороге из Торриш-Ведраша в Коимбру. При таком расположении Ней мог прикрывать стройку в Пуньете, угрожать Абрантесу и передвинуться слева направо на Лейрию, если Веллингтон попытается обойти французов.

Новая позиция была неодолима и в то же время удобна – как для подготовки к переправе через Тахо и взятию Абрантеса, так и для блокировки английских линий в ожидании прибытия подкреплений, запрошенных у Наполеона.

Массена постарался применить все возможные средства, чтобы донесение о его положении и нуждах добралось до Парижа. Он решил отправить в Париж умного и храброго офицера, дав ему в сопровождение небольшое войсковое соединение, ибо только при таком условии было возможно добраться до испанской границы. Для исполнения этой миссии он выбрал генерала Фуа, служившего у него после Цюриха. Генерал был живым и привлекательным человеком, наделенным талантом ясно выражать свои мысли и большой храбростью. Массена поручил ему рассказать об операциях армии после отбытия из Алмейды до водворения в Сантареме. Помимо депеш, которые он ему вручил, маршал поручил ему рассказать обо всем императору устно и просить прислать в самые короткие сроки боеприпасы, продовольствие и подкрепления либо через Алмейду, либо через Бадахос, пообещав вскоре покончить с англичанами, если помощь прибудет вовремя, и предсказав великие несчастья, если она заставит себя долго ждать.

Два полководца, которых судьба столкнула на краю Португалии, не могли вести себя вернее, чем вели себя в ту минуту. Один не мог лучше защитить тот единственный клочок земли, который оставался у него на Иберийском полуострове, другой не мог лучше подготовиться к атаке на него. От будущего этого последнего мыса зависела чуть ли не судьба Европы, ибо если бы англичан изгнали из Португалии, все в Европе склонились бы к миру, и напротив, если бы их положение в стране упрочилось, а Массена пришлось бы повернуть обратно, фортуна Империи начала бы закатываться.

Поэтому вопрос был первостепенной важности. Но от обоих генералов, призванных решить его силой оружия, он зависел куда менее, нежели от их правительств, призванных предоставить к тому средства. Именно правительствам назначалось решить этот великий вопрос. Мы увидим, какое содействие получили оба генерала, один – от возмущаемой партиями родины, другой – от ослепленного славой хозяина.

Как ни серьезны на войне трудности главнокомандующего, не стоит думать, что его противник не имеет собственных затруднений. Если Массена пребывал в опасном положении, положение Веллингтона также было не лишено затруднительности. В то время как французский генерал считал трудным захват линий Торриш-Ведраша, английский был уверен, что их очень трудно защитить, если французы будут придерживаться наиболее естественной в их положении линии поведения. Поэтому Веллингтону нужно было избежать двух опасностей. Во-первых, он опасался возможного объединения всех французских войск у Лиссабона, а во-вторых, он боялся, что британское правительство, разделившееся, как и подобает всякому свободному правительству при решении столь важного вопроса, отзовет его из Португалии или примет меры, которые сделают его дальнейшее пребывание в стране невозможным. Эти две опасности, равно серьезные, но не равно вероятные, глубоко тревожили его душу, какой бы сильной она ни была.

Что до концентрации сил французов перед Лиссабоном, которая могла случиться и благодаря отправке войск, собранных в Кастилии под командованием генерала Друо, и благодаря приходу в Португалию Андалусской армии, ее следовало предвидеть: она была настолько естественна, что только слепой мог ее не опасаться. Ходили слухи о прибытии знаменитых эсслингских дивизий и их возможном воздействии на исход войны; говорили также о приближении 5-го корпуса маршала Мортье, который передвинулся, как мы знаем, из Севильи к Бадахосу. Прибытие эсслингских дивизий было тревожным событием, но куда опасное казался приток к Лиссабону войск из Андалусии, которые частично и полностью могли прийти на помощь Массена по левому берегу Тахо, обеспечив французам таким образом оба берега и доставив средства атаковать линии Торриш-Ведраш с огромными силами. Это и была основная печаль английского генерала, который больше всего опасался, что французы, махнув рукой на осады Кадиса и Бадахоса, передвинут всю массу войск на Лиссабон. Поэтому он всячески убеждал испанское регентство как можно плотнее занять французов перед Кадисом, перерезать все мосты через Гвадиану, чтобы неприятель столкнулся с величайшими трудностями при переправе через эту реку, и превратить Элваш, Кампо-Майор и Бадахос в крепости настолько важные, чтобы французы не осмелились пренебречь ими ради марша на Лиссабон. И поскольку Веллингтон сильно сомневался, что его советам в точности последуют, он хотел бы превратить прекрасную провинцию Алентежу в пустыню, как он поступил с провинцией Коимбра: тогда французы, если захватят ее, будут лишены там всяких средств к существованию. Но он не мог добиться выполнения своих требований от португальского регентства, которое не намеревалось морить голодом самое себя ради того, чтобы уморить голодом французов. В ответ на его требования португальцы язвительно отвечали, что вместо того чтобы побеждать французов голодом, он бы лучше победил их силой оружия и освободил Португалию, вместо того чтобы ее разорять.

Такие ответы раздражали английского генерала, но не могли поколебать его решимости не рисковать судьбой армии в сражении с французами, ибо гораздо безопаснее было уничтожить их нищетой, нежели боевыми действиями с сомнительным, по меньшей мере, исходом. Но Веллингтон не без труда придерживался своего плана, каким бы хорошо продуманным этот план ни казался. Продовольствие стоило в Лиссабоне фантастически дорого, хотя море было открыто и его защищал британский флот. Хлеба хватало, соленой рыбы тоже, но мясо стало редкостью; свежие овощи исчезли, и все продукты были доступны лишь богачам, так что лиссабонскому простому люду приходилось выплачивать поденную плату не деньгами, а рационами. Пришлось даже устанавливать тариф на жилье для несчастных, притекших в столицу из провинций. К этим страданиям присоединялись непрестанные тревоги, ибо при всяком движении французов боялись атаки и предсказывали ее успешность. В самой английской армии, несмотря на строгую дисциплину и уважение к командующему, не раз поднимался ропот, даже среди офицеров. Солдатам Веллингтона и множеству беженцев, спавших на земле среди линий Торриш-Ведраша, вовсе не нравилось сидеть в лагере на высоком мысу, открытом всем океанским ветрам и непрерывным дождям, вместо того чтобы выдвигаться и сражаться, что является для военных наилучшим отвлечением от страданий. Многие офицеры жаловались вслух и писали на родину сердитые письма, чем весьма способствовали росту беспокойства, которое испытывали в Англии по поводу судьбы британской армии.

В Лондоне немногие, даже среди членов правительства, верили в возможность удержаться в Португалии. В любой момент ждали известия о том, что армия погрузилась на корабли, и желали, чтобы она сделала это сама, не дожидаясь, когда ее принудят к этому французы. Поэтому правительство, терпя как никогда горячие нападки, непрерывно рекомендовало Веллингтону соблюдать осторожность, докучало ему своими рекомендациями и внушало опасения, что в скором времени его оставят или почти перестанут оказывать содействие.

Досадное происшествие внезапно осложнило положение кабинета, а следовательно, сделало еще более затруднительным положение самого Веллингтона. Состояние Георга III резко ухудшилось, и он был вторично поражен умственным помешательством. Пришлось обратиться к парламенту с прошением о регентстве принца Уэльского. Тот был другом вождей оппозиции, и никто не сомневался, что он доверит им власть. Однако регент, хоть и не любил министров, опасался затевать в ту минуту слишком значительные перемены и брать на себя слишком большую ответственность за переход от войны к миру. Прежде чем решиться, он хотел знать, будет ли недуг короля достаточно долгим, чтобы стоило труда привносить значительные перемены в государственную политику.

Кризис во внутренних делах Англии случился в декабре 1810 года, в то самое время, когда Массена и Веллингтон противостояли друг другу у линий Торриш-Ведраша. Английская оппозиция, чувствуя, что поведение принца-регента [Георга] будет зависеть лишь от успеха в парламенте, множила нападки на кабинет, а надо признать, что события не только давали основания для критики, но даже сделали бы эту критику вполне уместной, если бы во Франции повели себя так, как должны были повести. Помимо непрестанных тревог из-за войны и обременительных расходов, которые из нее вытекали, английская оппозиция указывала на страдания от тяжелейшего кризиса торговли, причиной которого были меры Наполеона.

Правительство не переставало писать в Лиссабон депеши, самые неприятные для Веллингтона. Переписка с генералом была наполнена жалобами на чрезмерные военные расходы, которые, не считая субсидий португальскому правительству, равнялись 250 миллионам в год, из которых 75–80 миллионов приходилось на содержание транспортного флота. Веллингтона спрашивали, не сочтет ли он возможным последовать примеру французских генералов, которые живут за счет страны, в которой воюют, и не сможет ли вскоре обойтись без огромного транспортного флота, постоянно стоявшего под парусами и стоившего так дорого; его убеждали не упорствовать и скорее уходить с полуострова, чтоб не подвергать серьезной опасности армию, которую считали тогда щитом Англии против вторжения.

Эти депеши возбуждали в главнокомандующем Португальской армии досаду, которую он не дерзал выказывать сполна, ибо не обрел еще достаточного веса, чтобы позволить себе ту свободу выражений, какой он предастся позже. Однако он отвечал, что для него весьма огорчительно, несмотря на долгий опыт в этой войне, несмотря на два года, проведенные на Иберийском полуострове, не внушать более доверия; что он остается в Португалии, потому что считает, что по всем меркам человеческой осторожности может оставаться там в безопасности; что когда опасность станет реальной, он без колебаний отступит и не поставит под угрозу британскую армию и собственную славу; что транспортный флот, расходы на который столь значительны, он хочет сохранить лишь потому, что было бы слишком дерзко лишить себя всякого транспортного средства; что он предвидит то, что Наполеон не пришлет в Испанию других сил, кроме тех, что уже прислал, но эсслингские дивизии, о которых было столько разговоров, и главное, Андалусская армия могут отправить на Лиссабон значительные силы; что если придут 15 тысяч французов Друо из Саламанки и 25 тысяч Мортье из Кадиса и Бадахоса, то придется сражаться с 90 тысячами солдат на обоих берегах Тахо; что по первому же приказу Массена эти 90 тысяч бросятся, как безумные, на линии Торриш-Ведраша, и было бы большой дерзостью утверждать, что они не одолеют первую стену; но что в этом случае ему останутся вторая и третья, и благодаря тройной линии укреплений он успеет погрузиться на корабли; что именно соединение флота и укреплений гарантирует безопасность и уменьшает неосторожность его поведения, которой стало угодно его так часто попрекать; что если он покинет полуостров, то тем самым даст сигнал к всеобщему подчинению в Испании и даже в Европе, а деньги, которые не хотят тратить на поддержание войны в Лиссабоне, придется тратить на войну в Дувре и Лондоне; что Англия, наконец, должна потерпеть расходы и тревоги, когда он и его армия переносят кое-что похуже, то есть грозные бои и чудовищные страдания.

Таковы были трудности, с которыми сталкивался этот умный и твердый генерал на службе правительству свободной страны. Казалось, что знаменитый противник лорда Веллингтона, маршал Массена, имея дело лишь с одним гениальным человеком, которому приходилось вести борьбу только с самим собой, должен найти всевозможную помощь в решении военного вопроса, от которого зависела судьба мира. Для Наполеона, осведомленного о событиях в Лондоне и в Лиссабоне, это был случай развернуть обширные ресурсы своего административного гения, дабы реализовать все опасения Веллингтона и все желания Массена. Но о том, что он сделал, мы узнаем дальше.

Генерал Фуа, отправленный из Сантарема, совершил самый опасный, но самый удачный, какой только можно вообразить, переход в Испанию. Ему дали в сопровождение четыре сотни превосходных стрелков, отобранных из многих полков, указав в качестве наиболее надежной дороги путь через долину Зезере, проходящий к югу от Эштрелы. Генерал Луазон, с позиций которого отправлялся Фуа, направил на Абрантес сильную разведку, дабы напугать гарнизон города и помешать остановить подразделение Фуа в первый же день. Перепуганный гарнизон принял небольшое летучее войско за авангард французское армии и, запершись в стенах, оставил проход свободным. Генерал Фуа поспешил отправиться в путь и через неделю прибыл целым и невредимым в Сьюдад-Родриго.

Затем генерал прошел через Старую Кастилию, разоренную герильясами, дерзость которых возрастала с каждым днем, нашел испанцев исполненными уверенности, а французов исполненными уныния от того, что Андалусская экспедиция свелась к взятию Севильи, а Португальская – к походу до Тахо. Он сообщил всем о Португальской армии, о которой было известно лишь то, что говорили испанцы с обыкновенным для них бахвальством, приказал генералу Друо спешно выдвинуться к Коимбре и Томару и отправился в Париж, потратив около трех недель на переход с берегов Тахо к берегам Сены. Он прибыл в Париж в последних числах ноября и был незамедлительно представлен императору.

XL
Фуэнтес-де-Оньоро

Генерал Фуа, столь известный впоследствии как оратор, соединял с великой храбростью и умом живое воображение, нередко безудержное, но блистательное, озарявшее черты его открытого, привлекательного и весьма характерного лица. Генерал очаровал Наполеона своими рассказами и был, в свою очередь, ослеплен сам, ибо впервые был допущен так близко к императору. Прибывшие с генералом известия о Португальской армии были единственными, ибо до сих пор приходилось искать их только в английских газетах. Фуа нашел Наполеона совершенно убежденным в важности решавшегося на Тахо вопроса, ибо общее положение было ему известно как никому.

Но тем не менее Наполеон всё еще был исполнен иллюзий относительно условий Испанской войны, весьма переменившихся с 1808 года, и явно заблуждался относительно того, какого огромного расхода человеческих ресурсов она требовала, с каким трудом удавалось прокормить войска на Иберийском полуострове и как непросто было разгромить англичан. Фуа нашел несправедливыми упреки в отношении Массена, ибо Наполеон предпочел рассердиться на своего знаменитого маршала за то, что тот не совершил невозможного, вместо того чтобы сердиться на себя за то, что приказал невозможное совершить. Наполеон, хоть и приказывал дать сражение, был недоволен атакой под Буссако; хоть и желал неотступного преследования англичан, был недоволен тем, что французские войска не остановились в Коимбре; и, несмотря на свою чудесную прозорливость, с трудом мог представить, что вместо 70 тысяч французов, победоносно теснящих 24 тысячи англичан, 45 тысяч голодных храбрецов чудом держались перед лицом 70-тысячной англо-португальской армии, сытно накормленной и почти неодолимой за великолепными укреплениями. Однако убедить Наполеона было трудно не потому, что требовалось просвещать его столь восхитительный ум, а потому, что невозможно было заставить его смириться с истинами, противоречившими его расчетам.

Генерал Фуа защищал своего командира и доказывал, что операции, которые ставились в упрек Массена, во всех случаях были востребованы обстоятельствами. Он заявил, что в Буссако оставалось либо позорно отступить, пожертвовав честью оружия, либо сражаться; что хотя французы и не захватили позицию, но принудили англичан к боязливой неподвижности, позволившей их обойти; что остановка в Коимбре означала бы столь же досадное признание в бессилии, как отказ от сражения в Буссако; что французы в Коимбре не знали о существовании линий Торриш-Ведраша, каковое незнание намного извинительнее, чем неведение Парижа, куда стекаются все данные разведки; что не следует жалеть о приближении к линиям и даже стоянии перед ними, ибо так французы блокировали англичан и вынудили их жить в постоянном замешательстве; что вскоре они добьются решающего результата, если по обоим берегам Тахо вовремя подоспеет достаточное подкрепление.

Горячо отстаивая интересы своего командира, генерал Фуа выказал себя настолько правдивым, насколько позволяло его желание угодить – не власти, но гению. Однако не было необходимости долго рассказывать Наполеону, чтобы просветить его, и, расставаясь с генералом, император уже знал бо́льшую часть истины. Он прекрасно понимал, что нужно делать, и кому, как не ему, было это знать!

В самом деле, хотя Испанская война и начала утомлять его ум не меньше, чем она утомляла тела его солдат, Наполеон не переставал, еще до появления генерала Фуа, отдавать приказания, отвечавшие потребностям и нуждам маршала Массена. Он несколько раз предписывал генералу Друо ускорить движение, передвинуть его первую дивизию к Алмейде, собрать там всех, кого Массена оставил в тылу, и с этими силами расчистить дороги и вновь открыть коммуникации с Португальской армией.

Генерал-губернаторам северных провинций – губернатору Бискайи Тувено и губернатору Бургоса Дорсенну – он приказывал не задерживать вторую дивизию генерала Друо и без промедления направить ее на Саламанку. Кроме того, Наполеон горячо упрекал маршала Сульта за бестолковое использование трех корпусов Андалусской армии, численность которых он оценивал в 80 тысяч человек – подобно тому, как оценивал в 70 тысяч армию Массена. Он упрекал Сульта в том, что тот нерешительно вел осаду Кадиса, позволил Ла Романе передвинуться в Португалию во фланг Массена, вместо того чтобы удержать его в Эстремадуре, беспрестанно атакуя; позволил 5-му корпусу на всё лето закрыться в Севилье и за девять месяцев Андалусской кампании только что и захватил Севилью, которая сама открыла перед ним ворота. Наполеон предписал Сульту незамедлительно отправить 10 тысяч человек на Тахо в помощь Массена. Он высказал порицание и Жозефу, командовавшему Центральной армией, за то, что тот замкнулся с 20 тысячами человек в Мадриде, ограничиваясь незначительными рейдами против герильясов в неверном направлении, ибо его рейды направлялись к Куэнке и Гвадалахаре, а не к Толедо и Алькантаре, где могли принести пользу Португальской армии. Обосновывая свою критику, Наполеон говорил и Жозефу, и маршалу Сульту, и генералу Друо, что судьба Иберийского полуострова и, вероятно, всей Европы решается в эту минуту в Сантареме, между Абрантесом и Лиссабоном.

Узнав, наконец, истинное положение Массена, Наполеон решил обеспечить приток к нему всех войск: как тех, что остались незанятыми в Старой Кастилии, так и тех, которые он ошибочно ввел в Андалусию. Наполеон подготовил самые категорические приказы всем генералам, которым назначалось содействовать сосредоточению сил в Португалии. Между тем, если можно было пожертвовать второстепенными целями в пользу главной и усилить ресурсы Массена, сделав его способным выполнить часть задачи, не имело ли смысл сделать величайшее усилие и, поскольку ошибка вторжения в Испанию уже совершилась, вторгнуться в нее окончательно, повернув одну из армий с берегов Эльбы или Рейна, выдвинуть в подкрепление Массена 80 тысяч человек, возглавив их лично, привести к Торриш-Ведрашу Сульта, Друо и Дорсенна и завершить европейскую войну сокрушительным ударом по Лиссабону? Если и была опасность оголить север, разве она не исчезла бы с наступлением всеобщего мира, завоеванного на краю Португалии? Что же могло помешать столь очевидному решению? К сожалению, в то время как на Иберийском полуострове происходили описываемые нами события, Наполеон спровоцировал весьма опасные события на севере, и положение, в которое он поставил себя чрезмерным честолюбием, терзало его еще больше, нежели он сам терзал Европу. Как нередко случается, деспот стал рабом собственных ошибок.

Мы знаем, что по окончании Ваграмской кампании он желал привязать к себе Австрию, умиротворить Германию, раздать приобретенные территории, дабы иметь возможность вывести войска из стран за Рейном, посвятить все заботы исключительно Испанской войне и принудить Англию к миру континентальной блокадой и разгромом армии Веллингтона. Однако чтобы сделать континентальную блокаду более действенной, он присоединил к Империи Голландию, оккупировал побережье Северного моря до самой границы Гольдштейна, ввел обширную систему тарификации колониальных товаров, весьма доходную для него и союзников, но крайне стеснительную для населения. Такая политика неизбежно пробуждала всё недоверие, которое Наполеон так хотел рассеять. В самом деле, превращение Рима, Флоренции, Вале, Роттердама, Амстердама и Гронингена во французские департаменты никак не могло ободрить тех, кто приписывал Наполеону план владычества над всем континентом. Наполеон же этими захватами не ограничился. Сочтя чисто военную власть над ганзейскими городами для себя недостаточной, он решил, что будет весьма полезно присоединить к Империи Бремен, Гамбург и Любек, расширив ее территорию до Везера и Эльбы. С какими трудностями мог он столкнуться при исполнении подобного замысла? Ганзейские города были в его власти; Ганновер принадлежал Жерому; землями герцога Аренбергского и князя Сальмского он мог распоряжаться не хуже, чем владениями любого французского подданного. Оставался еще, правда, герцог Ольденбургский, чьи владения между Фризией и Ганновером, между устьями Эмса и Везера, нельзя было пропустить и который доводился дядей российскому императору. Превращение герцога Ольденбургского, весьма дорогого сердцу именитого племянника, в простого подданного Французской империи должно было показаться весьма смелым поступком.

Но по случайности французы располагали также и Эрфуртом, оставшимся после раздачи земель подлинной крошкой, упавшей со стола победителя. Наполеон решил, что предоставление герцогу Ольденбургскому Эрфурта удовлетворит Россию. Оставался, наконец, юный сын Луи, вознагражденный прекрасным герцогством Бергским за голландскую корону, ненадолго возложенную на его колыбель. Часть его герцогства требовалась для нового начертания границ, но это было уже дело семейное, о котором не стоило беспокоиться. Как только в мыслях Наполеона оформился весь план, он был незамедлительно приведен в исполнение.

Декретом, за которым последовал сенатус-консульт от 13 декабря 1810 года, Наполеон объявил герцогство Ольденбургское, владения князя Сальмского и герцога Аренбергского, часть Ганновера, Бремен, Гамбург и Любек французскими департаментами Верхний Эмс, Устье Везера и Устье Эльбы, и по тому же случаю завладел Вале, который превратил в департамент Симплон. Обезземеленным принцам направили простое уведомление, а герцогу Ольденбургскому объявили, что, из уважения к императору России, ему предоставляется в возмещение ущерба город Эрфурт.

Россия, с которой так легкомысленно обошлись по случаю бракосочетания, была задета и встревожена отказом подписать конвенцию о Польше, весьма точно осведомлена о постепенном увеличении гарнизона в Данциге и поражена перемещением границы Франции к самой Швеции и приближением ее к Мемелю и Риге. Хоть и побежденная в Аустерлице и Фридланде, но не покорившаяся до такой степени, чтобы всё стерпеть, Россия была крайне озабочена подобным расширением территории и оскорблена небрежностью, с какой обошлись с дорогим ей герцогом, к которому она не раз выказывала самый живой интерес.

Наполеон уже требовал у Александра, чтобы тот не принимал американцев, бывших, по его мнению, мнимыми нейтралами, и применял к колониальным товарам французский тариф, облагавший эти товары 50 %-ной пошлиной. Не удовлетворившись полученным из Санкт-Петербурга ответом, Наполеон возобновил свои требования с почти угрожающей настойчивостью, присовокупив к ним вместо объяснения последних территориальных захватов вежливое и краткое объявление о присоединении к Империи владений герцога Ольденбургского и предоставлении ему возмещения в виде Эрфурта.

Столь тревожные и оскорбительные действия, сопровождавшиеся речами, столь мало способными их смягчить, глубоко поразили императора Александра, ибо, последовав за отказом от брака, которого поначалу столь горячо добивались, и категорическим отказом от обязательств в отношении Польши, показывали, как короток путь, ведущий от охлаждения отношений с Наполеоном к войне. Александр не хотел проходить этот путь слишком быстро и был бы весьма рад не проходить его вовсе. У него имелось много причин избегать войны или отложить ее, если уж невозможно будет избежать. Хотя российский император был уверен в своих силах, в могуществе расстояний, в содействии, которое может оказать ему ненависть Европы, он не имел ни малейшего желания вновь бросать вызов опасностям, которым уже подвергся в Эйлау и Фридланде.