Читать книгу "Февральская сирень"

Когда мы ругаем ребенка после родительского собрания, нас, по большому счету, расстраивают не его оценки, а тот позор, которому нас подвергли перед другими родителями.

Когда мы принимаем решение о разводе, то больше всего переживаем не из-за того, что не справились с подводными камнями семейной жизни, и не из-за того, что боимся одинокой старости. Страшнее всего нам, что скажут люди.

Мы боимся принимать смелые решения и круто менять свою жизнь, потому что не в силах вынести осуждения злопыхателей. И готовы отказаться от своей мечты, лишь бы не слышать язвительного шепота завистников. Мы продукт чужого мнения. И именно с ним нам нужно бороться ежедневно и ежечасно, чтобы отстоять собственное я.

Глава 14
Вынырнуть на поверхность

Даже сильным людям нужно сильное плечо. Это я о женщинах и о мужчинах.

Анджелина Джоли

Его жизнь теперь переливалась веселым разноцветьем. Расступившись, сгинула, исчезла без следа унылая серость, в которой, как в снежной февральской каше, вязли все повседневные дела и мысли. Ярко-красная радость от встреч с Лелькой сменялась окрашенным в синий цвет удовольствием от общения с Максимом. Привычный коричневый цвет, с которым он ассоциировал возню с собаками, изменился на ярко-оранжевый, видимо, в цвет ошейника Цезаря. Зелеными всполохами были окрашены встречи с Буниным, который, помимо хорошего друга, неожиданно превратился в напарника, с которым они до хрипоты обсуждали все тонкости расследования.

В Дмитрии вдруг проснулись старые инстинкты, давно забытые и, казалось, навсегда потерянные то ли на дне бутылки, то ли в мутной жиже неизбывного горя. В прошлой жизни он был высококлассным опером, и теперь все чаще в нем «просыпался» тот прежний Дмитрий Воронов, цепкий мозг которого не упускал ни малейшей детали.

Кроме цвета, в его жизни появились звуки, запахи, эмоции, а главное – желания. Идя по холодной январской улице, он вдруг останавливался, будто заново открывая для себя улицу, дома, людей. Он искренне смеялся над тем, что ему казалось смешным. Искренне радовался тому, что доставляло удовольствие. И так же искренне в нем бушевала ненависть, много лет маскировавшаяся под безразличие. Когда-то он нырнул в это безразличие, чтобы спастись от нестерпимой душевной боли, которая иначе разорвала бы его на куски. И долгие годы боялся вынырнуть на поверхность, чтобы снова не встретиться с этой болью.

Благодаря Любови Молодцовой, Любе, Лельке, он нашел в себе мужество «всплыть» и сейчас смело шагал по жизни, обдуваемый ее ветрами, подставляя голову под падающий снег и не боясь смотреть в глаза реальности.

Он даже достал спрятанные глубоко в альбоме фотографии мамы и Миньки, и заказал рамки, и повесил их на стену, и разговаривал с ними по вечерам, рассказывая, как прошел день. Он знал, что убийца его сына скоро будет наказан, и хотел сделать все, что в его силах, чтобы приблизить этот день. И еще он совершенно точно знал, что больше убийств не будет, потому что он, бывший майор Воронов, этого не допустит.

В его бессмысленной жизни вдруг появился смысл, и даже не один, и было ему от этого хорошо и радостно. Так что посреди январских морозов хотелось думать о весне, о капели и первых проталинах, об охапке тюльпанов, которую он принесет Лельке на Восьмое марта, и даже о поездке с Цезарем на охоту, настоящую утиную охоту, сезон которой откроется в апреле и для которой лабрадоры как будто специально созданы.

До весны еще, конечно, нужно было дожить, поэтому он сделал то, что было трудно, но выполнимо уже сейчас – притащил здоровенный букет разноцветных парниковых тюльпанов, ради которых смотался в пригородный совхоз цветов. Увидев это великолепие, Лелька ахнула и отступила в глубь квартиры, и опустила в охапку вмиг запылавшее лицо, и потом посмотрела на него глазами, в которых было столько счастья, что ради этого можно было и за тысячу километров смотаться, не то что за сорок.

Дни шли своим чередом. За Федором Широковым было установлено наблюдение, которое показало, что два-три раза в неделю по вечерам он ходит в гости к Гоголину.

– То есть они мало того, что знакомы, они еще и плотно общаются, – задумчиво сказал Дмитрий Бунину, который и принес ему эту информацию, заскочив прямо на работу. Огромная немецкая овчарка по кличке Дик послушно сидела у ног Воронова, терпеливо ожидая, пока он закончит разговор. – Причем смотри, в гости он ходит без папаши.

То есть старый друг, с которым съеден не один пуд соли, приходит к нему примерно раз в месяц. А вот его сын, которому и тридцати лет еще не исполнилось, таскается исправно, как на работу. Зачем?

– Папаша, так-то, с ним теперь в одной школе работает, – заметил Иван. – Может, им на работе общения хватает. А вот зачем сыночек ходит, таки большой вопрос. Гоголина он сильно младше, сына его приемного солидно старше. Что их объединяет?

– Как ни крути, а объединяют их жертвы митинского маньяка. Трое из них были близко знакомы с Гоголиным, один с Широковым. А эти двое тесно общаются между собой. Подозрительно это все, Ваня.

– Очень подозрительно, – согласился Бунин. – Поэтому я за младшим Широковым слежку и установил. И еще запрос сделал: выяснить, где находились Гоголин и Широков во время совершения всех этих убийств.

– Пять лет прошло с первого убийства, – с сомнением произнес Дмитрий. – Думаешь, получится?

– Попытка – не пытка, как говорил отец народов. Чем черт не шутит, вдруг получится.

– Тогда уж и по Павлу Широкову такие данные запроси.

– Уже. – Бунин засмеялся. – Что ты из меня непрофессионала лепишь? Догадался уж. Придешь к нам в выходные на пирожки? Ирка с картошкой напечет и с мясом обещала.

– Приду, – благодарно кивнул Дмитрий. – А вы можете еще Лелю позвать?

– Лельку? Можем, конечно. Эк тебя зацепило-то. – Он посмотрел на друга и усмехнулся. – Ты учти, она только выглядит лихой «бой-бабой», а на самом деле беззащитная, если глубоко копнуть. Ей досталось в жизни от мужиков, а последний так и вообще редкой сволочью оказался, так что с ней бережно надо, не сгоряча.

– Да я понял уже. – Дмитрий махнул рукой.

– Вы с ней в этом плане похожи. Оба – опаленные бедой, так что если срастетесь, то вам обоим от этого только польза.

– Не торопи ты коней, Ваня! – досадливо сказал Дмитрий. – Ты ж не баба, чтобы у тебя воображение вперед действий скакало. Пока мне нравится с ней общаться, потому что я рядом с ней чувствую, что к жизни возвращаюсь. А все остальное не будем пока загадывать.

– Да ладно, какой ты трепетный! Не обижайся, я ж по-доброму, я ж как лучше хочу. Так что завтра жду в гости, и Лельке Иринка тоже сегодня вечером позвонит.

Назавтра за щедро накрытым всякими вкусностями столом они вернулись к интересующей всех теме.

– Я вот тут подумал, почему все убийства происходят именно на Митинском пустыре, – сказал Бунин, надкусив очередной пирожок с мясом и благодарно посмотрев на жену. – В городе немало пустырей и заброшенных мест, где можно совершать преступления с гораздо меньшим риском быть замеченным. А он упорно возвращается именно в это место, значит, тут есть какая-то система.

– Ну давай, не томи, Шерлок Холмс! – добродушно проворчал Дмитрий, разморенный вкусной едой. – Ты ведь уже выяснил все.

– Мне не давала покоя мысль, что Гоголин живет в доме именно рядом с пустырем. То есть по логике убийце очень удобно совершать преступления неподалеку от своего дома.

– Но этот дом меньше года назад сдан, – заметила Лелька.

– Вот! – Бунин торжествующе поднял вверх указательный палец. – Именно поэтому я и навел справки, где жил наш товарищ директор образцового лицея для мальчиков до этого.

– И где? – с проснувшимся интересом спросил Воронов.

– В доме № 54 по Осановскому проезду, – торжествующе ответил Бунин, – который фактически находится совсем рядом, только с другой стороны пустыря! Но и это еще не все. – Все не отрываясь смотрели на него. – Однокомнатную квартиру в старом доме Гоголину много лет назад давали как молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института, это потом он ее продал и вместе со своим приемным сыном переехал в двухкомнатную новостройку. А в соседнем подъезде того же дома на Осановском двухкомнатную квартиру в то же время выделили тоже молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института Павлу Широкову. И именно в ней он и живет до сих пор вместе со своим сыном.

– Круто, – признал Воронов. – То есть уже много лет вся жизнь Гоголина и Широкова крутится вокруг Митинского пустыря.

– Ага, – согласился Бунин. – И кстати, именно по тропинке, пересекающей пустырь, ходит к Гоголину в гости Федор Широков.

– Это та самая тропинка, по которой Максим на автостанцию шел, – заметил Дмитрий, и Лелька заметно вздрогнула. – Вань, пойдем-ка на балкон, покурим, чтобы в квартире не дымить.

– Пойдем, – кивнул Бунин. – Я дома, правда, не курю, чтобы маленькому не повредило.

Накинув куртки, они вышли на лоджию и плотно затворили за собой дверь.

– Вот что, Ваня, – решительно сказал Дмитрий, – я это при Леле не хочу рассказывать, чтобы не волновать ее попусту. Но я сегодняшний день тоже не впустую провел. Мне стало интересно, а с каким количеством молодых людей в своей жизни занимался талантливый педагог Гоголин, готовя их к будущим свершениям во имя науки. И еще больше меня интересовало, сколько юношей он, так сказать, тренирует сейчас.

– И?

– И я подкатился к секретарше, которая в его лицее сидит. Ты не знаешь, ты тогда у нас в отделе еще не работал, но раньше у меня лучше всего получался именно неофициальный допрос свидетельниц.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Иван, бросив взгляд на высокую ладную фигуру Воронова и открытое мужественное лицо, которое чуть портили лишь глубокие морщины на лбу.

– В общем, вот что я тебе скажу, друг ты мой ситный. Я прикинулся папашей, который крайне озабочен светлым будущим для сына. И всячески уговаривал любезную даму, подсластив ее жизнь припасенными заранее конфетами и ананасом, открыть мне секретный путь к душе дражайшего Александра Васильевича, чтобы тот взял моего мальчика на воспитание. Мол, ЕГЭ в прошлом году сдали, баллов для поступления не хватило. Что дальше делать, не знаем. От армии пока бегаем, но в институт все равно хотим.

Так вот, выяснилось, что это абсолютно невозможно, что драгоценные алмазы, из которых он готов огранить великолепный бриллиант, наш Александр Васильевич изыскивает исключительно лично и собственноручно и на уговоры родителей никогда не ведется. Да и вообще, работа в лицее занимает у него столько сил и времени, что на частные уроки практически не остается. И история знает лишь четыре примера, когда он занимался со старшеклассниками в частном порядке и вообще соглашался их готовить в вуз.

– Четыре?

– Да. Три, которые мы с тобой знаем. Фамилий секретарша, конечно, не называла, но всех молодых людей описала довольно точно. А с четвертым ребенком он занимается сейчас. Это Максим Молодцов, сын нашей Лельки. И это мне уже категорически не нравится.

Бунин длинно присвистнул:

– Ничего себе. Правильно ты сделал, что вывел меня на мороз. Лельке это знать совершенно не обязательно.

– Вот именно. Но кроме трех жертв и Максима в последние пять лет у Гоголина не было других учеников.

В полном молчании они вернулись в комнату, чтобы их курительная пауза не выглядела слишком затянувшейся. Задумчивая Лелька сидела за столом в полном одиночестве и меланхолично жевала пирожок с мясом.

– Ты чего это одна, где Иринка? – спросил немного неестественным голосом Дмитрий.

– Маленького пошла укладывать, – ответила Лелька.

– Пойду поцелую ребенка на ночь, – сказал Иван, – вы не скучайте, ребята. Я быстро.

– Митя, я вот знаешь, что думаю, – проговорила Лелька, – мне эта мысль вот просто покоя не дает. Все знают, что в доме Гоголина живет приемный сын, юноша. И почему-то совершенно никто не озабочивается тем, что ему может грозить опасность.

– Ты думаешь, что его тоже могут убить? – спросил Дмитрий. – Мне кажется, вряд ли. Иначе это бы уже давно случилось.

– Убить не убить. – В голосе Лельки звучала непривычная для нее задумчивость. – Митя, он живет в противоестественных условиях, и опасность в этом доме ему грозит абсолютно точно. Если не для жизни, то для психики. Почему никто ничего не предпринимает?

– Я поговорю с Иваном, – пообещал Дмитрий. Но когда Бунины вернулись за стол, больше они к вопросу о Гоголине и совершенных преступлениях не возвращались. Возмущенная Ирина сказала, что по горло сыта всякими ужасными подробностями и хочет провести спокойный вечер в культурных и веселых разговорах со своими друзьями. Против такого желания трудно было возразить, а потому возражать никто и не стал.

Глава 15
Методика эффективного воспитания

Нет уродливых собак – есть только нелюбимые.

«Пшекруй»

Хрусткий февральский наст звонко скрипел под ногами. Лелька с Дмитрием вдвоем выгуливали в парке Цезаря. Максим был простужен, а потому, к величайшему своему сожалению, уже несколько дней был лишен удовольствия таких прогулок.

Дмитрий приходил теперь гулять с собакой каждый вечер, кроме тех, когда был на дежурстве. Как-то само собой, незаметно, он перестал брать с Лельки деньги за тренировки, а она и не предлагала, боясь оскорбить его и убить то робкое, непонятное, но удивительно светлое чувство, которое между ними зарождалось.

Впрочем, Цезарь больше и не нуждался ни в каких тренировках. Любые команды он понимал с полуслова и реагировал именно так, как и положено реагировать породистой, умной и отлично выдрессированной собаке.

Единственное, что удивляло Лельку, это его всеобъемлющая любовь к окружающим. В этом псе не было ни капли агрессии. Он радостно махал хвостом всем, кто встречался им по дороге. Приходящим в дом посторонним он по-прежнему вставал лапами на плечи и жарко облизывал лицо. Он всех любил и всех считал хорошими людьми и добрыми друзьями. Удивительно ласковая это была собака.

– Митя, разве это нормально? – спросила Лелька, когда Цезарь на прогулке радостно поприветствовал какого-то молодого парня, а тот испуганно шарахнулся в сторону.

– Почему нет? – Воронов пожал плечами. – Лабрадоры – очень мирная и добродушная порода. И вообще, тебе надо, чтобы я натаскал его как сторожевого пса?

– Нет, пожалуй, – подумав, сказала Лелька. – Но мне было бы спокойнее знать, что когда он гуляет с Максимом, то в случае чего встанет на его защиту.

– Лель, тогда тебе надо завести акита-ину или алабая, – засмеялся Дмитрий. – При виде рослого парня с большой собакой и так не каждый полезет задираться. Смотри, как прохожий от нас шарахнулся. На Цезаре же не написано, что он целоваться лезет, а не сонную артерию перегрызать. Это ты знаешь, что он добрый, а остальные слегка не в курсе.

– Ой, я знаешь что вспомнила. – Лелька весело рассмеялась, блеснув ровными белыми зубами. – Мы с Максом как-то в Египте отдыхали и на морскую прогулку поехали, ну, там, подводное плаванье, то-се. И вот уже вернулись мы обратно, слезли на пристани, идем к выходу, а там большой такой плакат с красивыми фотографиями разноцветных рыбок и пояснения для начинающих дайверов.

Ну, там, морская бабочка или антенна плавает носом вниз. Баллон в минуты опасности раздувается, как шарик, людей не кусает, но ядовита. Барракуда – хищная щука. Рыба-дьявол в три раза опаснее кобры. Крылатка, или рыба-лев, охотится по ночам. Рыба-молот – это очень хищная, кровожадная акула. Мурена, или морской дракон, вырастает до трех метров, ядовита. Все это с дикими ошибками, разумеется. И вот под огромной такой фотографией рыбы-наполеона было написано: этот рыба очень добрый. Он не кусается. Мы с Максимом так хохотали, до самого отеля остановиться не могли. Так что и про Цезаря можно сказать всем, кто его боится: этот рыба очень добрый.

– Погоди. – Дмитрий вдруг придержал ее за руку и остановился сам.

– Что случилось? – Она с изумлением посмотрела на него.

– Тише. – Он передал ей поводок Цезаря и, слегка пригнувшись, начал всматриваться куда-то в глубь парка.

– Митя, ты чего? – шепотом переспросила она и тоже, напрягая зрение, посмотрела в ту же сторону, что и он. В далеких кустах шевелилось что-то большое и темное.

– Стой здесь. Вместе с добрым рыбом, – приказал Дмитрий и тихо двинулся в сторону кустов. Ничего не понимающая Лелька осталась на месте.

Короткий прыжок, звук удара, тонкий вскрик, и вот уже Дмитрий сидел верхом на каком-то поверженном человеке, заломив ему руки за спину.

– Леля, иди сюда! – крикнул он. – Я догхантера поймал! На месте преступления, так сказать.

Еще ничего не понимающая, Лелька бросилась к нему.

– Аккуратно, я же не знаю, сколько он тут отравы разбросал! – крикнул Дмитрий и аккуратно, но сильно ткнул догхантера лицом в ледяную корку на снегу.

– Больно, – заскулил тот.

– Ничего, больно – не смертельно. Пока. Так, что ты тут разбрасываешь? Ага. Сосиска. И снег красный. Ну что, сволочь, давай, жри.

– Что жрать? – дрожащим голосом спросил догхантер, поднимая красное, расцарапанное лицо. К своему полному ужасу, Лелька узнала Петю, внука старой уборщицы бабы Вали.

– Сосиску, что ж еще.

– Так она ж отравленная. – В голосе Пети послышались слезы.

– И что? Это ж ты в нее отраву положил, своими собственными руками. Жри давай, падла. Иначе я тебе шею сломаю.

– Митя! – Голос Лельки был похож на всхлип. – Митя, не надо!

– Что не надо? – Он в бешенстве повернулся к ней. – Пусть запомнит на всю жизнь, гнида, каково это, когда у тебя яд внутри. Когда тебя наизнанку выворачивает и ломает, а ты сделать ничего не можешь. Пусть на своей шкуре испытает то, что для ни в чем не повинных собак устраивал. Ты понял меня, гаденыш, или тебя ударить? Жри, скотина!

– Я съем-съем. – По лицу Пети струились слезы, и Лелька чувствовала, что тоже плачет. Февральский ветер заставлял потоки на ее лице застывать колкими ледяными дорожками. Петя судорожно засовывал в рот протянутую ему Дмитрием сосиску и дрожал крупной дрожью.

– Съел? Молодец, – похвалил его Дмитрий и рывком поставил на ноги. – А теперь, пока ты еще в относительной трезвости рассудка, скажи-ка мне, парень, что тебе сделали бедные собаки. Чем быстрее ты мне все расскажешь, тем быстрее я тебя отпущу на промывку желудка. Так что у тебя, в отличие от собак, шанс выжить очень даже неплохой. Это крысиный яд или изониазид?

– Из-з-зониазид…

– Ну, тогда шансы еще повышаются. Для людей он не смертелен. Потошнит тебя малость. Глядишь, твои гнилые кишки наизнанку вывернет. Ну, давай рассказывай, пакостник. Давно ты этим промышляешь?

– Т-три месяца. – Петины зубы выбивали дрожь. Лельке казалось, что она находится в театре абсурда, на каком-то страшном, злом спектакле, в котором главную роль почему-то играет Митя, ее Митя, всегда такой добрый, спокойный и уравновешенный. Ей хотелось убежать, закрыв глаза и уши руками. Убежать, чтобы не видеть этого кошмара. Но, не в силах пошевелиться, она стояла и смотрела на дрожащего Петю и на карающего его Дмитрия.

– Рассказывай, говорю. – Голос Дмитрия был теперь тверд и спокоен. Колотившая его ярость куда-то пропала, словно ее и не было. Сейчас перед Лелькой находился следователь, ведущий допрос.

– Ну, нам учитель сказал, что собаки – исчадия ада. Что все беды от них. Что они заразу разносят и в стаи сбиваются, нападают на людей. И что надо их всех искоренять, потому что власти этого не делают. – Петин голос дрожал и срывался.

– А вы, значит, за власти работаете, да? Общественники вы, значит, – сказал Дмитрий, и тон его не предвещал для Пети ничего хорошего. – Этот ваш учитель – он кто?

– Так учитель. – В голосе Пети скользнуло удивление. – Он у нас секцию спортивную ведет. Ну и заодно разъясняет, как с собаками бездомными бороться.

– А то, что хозяйские собаки страдают и погибают, вы не подумали? – устало спросила Лелька, подходя поближе. Посмотрев на нее, Петя ойкнул, узнавая.

– Любовь Павловна, здравствуйте. Скажите ему, чтобы он меня отпустил. Мне плохо, – жалобно попросил он.

– Отпусти его, – тут же не то попросила, не то приказала Лелька.

– Погоди, пока не время, – твердо ответил Дмитрий. – Так, засранец, давай дальше рассказывай. Где этот твой учитель работает? Где вы собираетесь?

– Собираемся мы в спортивном клубе на Можайского. «Банзай» называется, может, слышали? – плаксиво спросил Петя, опасливо переводя взгляд с Лельки на Дмитрия и обратно.

– Слышали, – согласился Дмитрий.

– А так он – учитель физкультуры в лицее. А секцию в клубе для приработка ведет.

От изумления Лелька чуть не села в сугроб.

– Точно, мне Максим говорил, что у них новый учитель физкультуры и что он очень злой, – вспомнила она. – Господи, да что ж в этом лицее проклятом одни извращенцы-то работают!

– Когда у вас ближайшая тренировка, ну? – Дмитрий слегка тряхнул Петю, и тот опять задрожал.

– Завтра. В шесть.

– Сколько она длится?

– Два часа.

– Значит, так, выродок. Сейчас ты отправишься домой, лечить свои потроха. И завтра на тренировку не пойдешь, понял? И звонить предупреждать ты тоже больше никого не будешь. Я понятно излагаю свою мысль?

– Пон-нятно.

– Если я когда-нибудь только заподозрю, что ты продолжаешь травить собак, я тебя убью, ты меня понял?

– П-п-понял.

– Митя, не пугай ребенка, – решительно сказала Лелька, которой было тошно от всего, чему она стала свидетелем. – Я его бабушку знаю. Она у меня в салоне уборщицей работает. Много лет.

– Вот. У такой хорошей бабушки такой подонок растет. – Дмитрий повернул Петю спиной к себе и легонько пнул под зад. – Иди отсюда, убогий. Передай своей мамаше, что лучше бы у нее в свое время случился выкидыш.

– А мне только завтра на тренировку не ходить? – уточнил Петя. – Или потом тоже?

– А потом никакого не будет, – пообещал Дмитрий. – Ты, главное, завтра не ходи. А потом у твоего учителя уже не наступит. Давай, вали отсюда, пока я добрый.

Петя не заставил себя уговаривать, повернулся и быстро, как заяц, побежал по засыпанной снегом дорожке. Лелька увидела, как, отбежав на довольно приличное расстояние, он склонился под кустом. Его начало рвать.

– Митя, ты что, совсем железобетонный?! – закричала она. – Он же еще ребенок совсем, ты что, не видишь, ему плохо?!!

– Ничего, проблюется, станет хорошо, – спокойно ответил Воронов. – Это из него страх выходит. Это ему полезно.

– Я никогда не думала, что ты такой жестокий. – Лелька остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. – Это же ребенок! Запутавшийся, испуганный ребенок! А ты его ядом.

– Он не ребенок, а мужчина, начавший становление своей личности, – жестко сказал Дмитрий. – Очень печально, что в такой момент на его пути встретилась такая сволочь, как этот учитель. Кстати, надо будет спросить у Максима, как его зовут. Если сейчас, принимая жесткие меры, не вытравить в голове этого парня посеянные учителем семена зла, то они дадут очень плохие всходы. Помнишь, как в фильме «Москва слезам не верит» Гоша говорил? Теперь этот парень будет знать, что против силы может найтись другая сила.

– А если он умрет?! – в отчаянии спросила Лелька. – Митя, ты же не сможешь жить с ощущением, что ты убийца!

– От чего умрет, от сосиски? – удивился Дмитрий.

– От яда! Этого, как его, изониазида. И не делай вид, что ты чего-то не понимаешь.

– Лелечка. – Дмитрий обнял ее за плечи и засмеялся, она попыталась высвободиться из его крепких рук, но не сумела. – Ну что ты… Ты в самом деле думаешь, что я способен дать отраву живому человеку? Да подменил я эти сосиски. Вот его, в кармане у меня лежит. Я ее у твоего дома в мусорный бак выброшу, чтобы какая-нибудь псина не сожрала. А ему я обычную сосиску дал. Молочную.

– А откуда у тебя в кармане сосиска? – глупо спросила Лелька, чувствуя, как ее с головы до ног накрывает волна облегчения. – Ты что, знал, что мы рано или поздно догхантера встретим?

– Нет, конечно. Я на завтрак сосиски ем. И периодически их покупаю. Вот как раз сегодня по дороге к тебе зашел в магазин и купил. Так что они у меня совершенно случайно оказались. Вот, не веришь, так посмотри. Еще шесть штук есть. – Он вытащил из кармана куртки пакет, в котором действительно лежали сосиски.

– А почему его тогда тошнит? – Лелька все еще недоверчиво смотрела вдаль заснеженной аллеи, где под кустом в приступах рвоты по-прежнему сгибался Петя.

– От страха, я ж тебе сказал, – довольно нетерпеливо ответил Дмитрий. – Да и самовнушение – великая вещь. Он считает, что съел яд, ему от этого очень страшно, поэтому он и чувствует симптомы отравления. Не помрет, не переживай. Зато будет этому Муку наука.

– И все-таки это жестоко, – тихо сказала Лелька.

– Жизнь вообще жестокая штука, – согласился Дмитрий. – Но ты знаешь, вот такие ее уроки запоминаются на всю жизнь гораздо сильнее, чем любые уговоры и увещевания. Поверь мне.

– А что ты собираешься делать с этим учителем? Тоже устроишь урок жизни?

– Да. Обязательно. Будешь завтра участвовать в военной операции?

– Буду, – решительно сказала Лелька. – Этот учитель – не шестнадцатилетний пацан. Он и ответить может. Так что одного я тебя не отпущу.

– Если бы мне грозила опасность, я бы тебя с собой не взял, – с нежностью заметил Дмитрий. – Но уверяю тебя, что никакой опасностью там и не пахнет. Тем более что мы с тобой будем не одни.

– А с кем?

– С подкреплением, – непонятно ответил Дмитрий и, видя ее непонимающее лицо, быстро и легко чмокнул ее в холодный нос. – Завтра, уважаемая Любовь Павловна. Все завтра.

Козырек клуба «Банзай» переливался разноцветными лампочками. Стоящая на крыльце в ожидании Дмитрия Лелька опасливо косилась на здоровенных качков, которые проходили мимо нее внутрь. Впрочем, качки не обращали на нее ни малейшего внимания.

Периодически из здания выбегали веселые стайки подростков, которые возбужденно орали во все горло, шлепали друг друга по спинам рюкзаками, давая выход энергии, договаривали свои ребячьи разговоры, в которых Лелькино чуткое ухо то и дело выхватывало мат, и расходились в разные стороны.

Дмитрий опаздывал, что было на него, в общем-то, не похоже. Лелька уже довольно сильно замерзла, когда он вдруг появился из-за угла здания и тихонько свистнул, привлекая ее внимание. Поскальзываясь на тоненьких каблучках, она сбежала с заледенелого крыльца, приблизилась к нему и ойкнула. Рядом с ним, сливаясь с черным кустом, сидела огромная собака.

– Кто это? – спросила Лелька. – Где ты его взял?

– Это Дик. Мы с ним вместе работаем, – ответил Дмитрий, любовно поглаживая пса по холке. – Это то самое подкрепление, которое я тебе обещал.

– Мы будем пугать его собакой? – догадалась Лелька. – Могли бы и Цезаря взять.

– Цезарь, конечно, умный, но добрый, – усмехнулся Дмитрий. – По-моему, мы как раз это обсуждали перед тем, как поймать твоего малахольного Петю.

– А Дик злой? – Лелька опасливо покосилась на собачью морду, находившуюся в паре сантиметров от ее бедра. Морда была умная.

– А Дик – выдрессированный, – дипломатично ответил Дмитрий и, покосившись на ее ботиночки, покачал головой. – Дурында, кто в такой обуви на войну собирается! Как ты в снег полезешь?

– А надо?

– Надо. Мы с тобой должны пробраться вон к тому окну, – он показал на светящееся на торцевой стене окошко, – и понаблюдать немного.

Проваливаясь в снег и проклиная себя за то, что она действительно не надела теплые, нескользкие и устойчивые угги, Лелька вслед за Дмитрием и Диком пролезла вплотную к окну и, не дыша, заглянула внутрь. Перед ней был небольшой спортивный зал, в котором находилось девять мальчишек-подростков. Она не поленилась их сосчитать. Мальчишки были одеты не в спортивные костюмы, как она рассчитывала увидеть, а в повседневную одежду – джинсы и толстовки. Перед ними в позе лотоса сидел худой человек со стянутыми в тощий конский хвост волосами, тоже одетый в джинсы и вытянутый свитер, и что-то оживленно говорил. Лелька подтянулась поближе, чтобы расслышать, и стукнулась лбом в стекло.

– Тише, – прошипел Дмитрий. – Не надо обращать на себя внимание.

– А почему они так одеты, если у них тренировка? – шепотом спросила она.

– Леля, если мы их не слышим, то и они нас не слышат, – усмехнулся он. – В том-то и дело, что у них не тренировка. Этот упырь собирает своих последователей, которым проповедует убийство собак. Это у них собрание такое. Последнее. – Он нехорошо усмехнулся.

– А что мы будем делать?

– Придет время – узнаешь, – спокойно ответил он.

– А когда оно придет?

– По моим представлениям, минут через десять. – Дмитрий откинул рукав и посмотрел на часы.

Действительно, довольно скоро тощий мужчина поднялся и дал мальчишкам знак расходиться. Те стайками по два-три человека потянулись к дверям.

– Леля, сейчас ты обойдешь здание и войдешь внутрь, – приказал Дмитрий. Это звучало именно как приказ. – Твоя задача – дождаться, пока все дети уйдут, и задержать эту гниду внутри. Одного.

– А как? – Лелька в недоумении взглянула на него.

– Леля, включи мозг. Ты же деловая женщина, к тому же привлекательная. В свободное от убийства собак время этот гад проводит тренировки по карате. Скажешь ему, что ты бы очень хотела привести к нему в секцию сына. Что он ботаник из лицея, которому нужен мужской пригляд. Что тебе рассказывали, что это лучший тренер во всей вселенной. В общем, придумай что-нибудь. Твоя задача – задержать его, пока все уйдут, и отвлечь его внимание от окна. А когда я появлюсь, ты должна будешь сделать еще одно дело. Видишь, там стул стоит. – Лелька кивнула. – Надо будет вставить его ножку в дверную ручку. Сможешь?

– Смогу. – Лелька засмеялась. – В своей школьной юности я проделывала это тыщу раз.

– Вот и прекрасно. Все, иди.

– А как ты собираешься туда попасть, да еще с Диком?

– В окно влезу.

– Ты его разобьешь? Народ же сбежится.

– Мадам, что у вас за бандитские наклонности! Я еще прошлой ночью штапики аккуратно вынул. Так что пока эта тощая горилла будет облизываться на твои аппетитные формы, я в лучшем виде выставлю стекло. Иди.

Снова утопая в снегу, Лелька послушно выбралась на дорожку и, обогнув здание, подошла к крыльцу. Выбегавшие на него шестнадцати-семнадцатилетние юноши были возбуждены совсем по-иному, чем те, которых она видела полчаса назад. Бушевавшая в них энергия была наполнена темной злой силой. Эти парни были готовы убивать и испытывали удовольствие, предвкушая это убийство. Убийство ни в чем не повинных собак. Лелька вздрогнула и ускорила шаг.

Торопилась она не зря. Когда она вошла в зал, в нем уже никого не было, кроме тренера, который натягивал куртку из кожзаменителя, явно собираясь уходить. Приблизившись к нему, Лелька встала так, чтобы он повернулся спиной к окнам.

– У вас ко мне дело? – спросил он. – Я уже ухожу.