Читать книгу "Февральская сирень"

Глава 17
Надежды маленький оркестрик

Все всегда заканчивается хорошо. Если все закончилось плохо, значит, это еще не конец.

Пауло Коэльо

Маленький летучий штаб, как это называла Лелька, собрался у нее на кухне, чтобы обсудить, как продвигается расследование. Максим уже отправился спать, но в любом случае он бы не стал подслушивать, о чем говорят мамины друзья за закрытой дверью кухни. Это было абсолютно исключено.

Лелька видела, что Иван Бунин напряжен. Вообще-то разглашать тайну следствия он не имел права, и если это станет известно, ему так влетит, что мама дорогая. Но Лелька отлично понимала, почему он это делает. Ради Воронова. Ради возвращения его интереса к жизни и расследованию. И ради этого Иван был готов рискнуть.

Дмитрий же действительно менялся на глазах. Даже глубокие морщины на лбу, казалось, разгладились. В еще совсем недавно пустых глазах горел неукротимый огонь. Кроме того, его огромный опыт был бесценным, и хотя сама Лелька мало в этом понимала, Иван не скрывал, что советы друга существенно помогают ему продвигаться в поисках убийцы.

Также Лелька не очень понимала, за какие такие заслуги в штаб включили ее, но глупых вопросов не задавала, чтобы Бунин и Воронов не опомнились и не перенесли свои сыщицкие встречи на какую-нибудь другую территорию. Ей было интересно и жутковато слушать их разговоры. И нравилось сидеть с ними плечом к плечу. Они оба были прекрасными образцами мужской надежности, которой так не хватало в ее одинокой, нелегкой жизни.

Сегодня на встрече присутствовала еще Инна Полянская. Лелька понимала, что, когда подруга рано или поздно узнает про их сыскную деятельность, ей самой придется отдуваться за то, что это увлекательнейшее занятие прошло мимо настырной журналистки Инессы Перцевой.

– Вань, – спросила она днем, когда они договаривались о встрече, и перешла на самый подхалимский тон, на который только была способна. – Вань, а Вань, а давай Инку тоже позовем. Ты же знаешь, что, пока ты ей не разрешишь, она ни строчки не напишет.

Бунин крякнул.

– Ты ж меня без ножа режешь! – уныло воззвал он. – Вы с Димкой и так из всех возможных инструкций меня вышибаете, а тут еще Перцева! Лель, меня ж уволят.

– Ваня, в твоей ситуации одним грехом больше, одним меньше – уже без разницы, – философски заметила Лелька, и он, скрипя зубами, согласился с таким убийственным аргументом.

Так что Инка тоже гордо восседала сейчас на кухне, благосклонно глядя на собравшихся. То, что ее пригласили в маленький летучий штаб, она оценила.

– В общем, други и подруги, – начал Бунин, искоса оглядев собравшихся, – во первых строках своего письма скажу я вам, что Гоголина можно исключить из числа подозреваемых.

– Как?! – ошарашенно воскликнула Лелька. – А это точно?

– Ну, точно вскрытие покажет, – мрачно отшутился Иван. – Мы проверили, где он находился в те даты, когда были совершены преступления. И выяснилось, что во время двух убийств он находился в городе и теоретически, с учетом того, что точное время совершения преступлений нам неизвестно, мог быть убийцей, но в день последнего убийства был в командировке в Москве. В Минобр ездил.

– Ну, сказать он мог все, что угодно, – заметил Дмитрий. – В Минобре подтвердили, что он у них был?

– С Минобром сейчас работают, – кивнул Иван. – Тут же важно мужику репутацию раньше времени не попортить. Но есть еще одно обстоятельство. Гоголин никак не мог совершить убийство твоего, Дима, сына. – Он откашлялся.

– Нормально. – Дмитрий хлопнул его по плечу. – Я вполне в состоянии слушать. Почему? Есть доказательства его невиновности?

– В то время он тоже был в Москве, уехал на недельную конференцию ученых-биологов. Его там видела целая куча народу.

– А вырваться на один день он не мог? От Москвы электричка четыре часа идет. Дел-то.

– В том-то и дело, что не мог. – Бунин покачал головой. – Накануне того дня, когда был убит Миша, – он снова покосился на Воронова, – он попал в больницу с гнойным аппендицитом. Его из гостиницы в Склиф «Скорая» доставила. И ночью накануне убийства ему была сделана полостная операция. Так что после этого он десять дней лежал в больнице. Операция дала осложнение, началось воспаление, в общем, не мог он в нашем городе оказаться и на Митинском пустыре сидеть. Никак. Факты – вещь упрямая.

– Что-то у нас во всех направлениях дыры получаются, – заволновалась Инна. – С тремя жертвами был знаком Гоголин, с четвертой – Широков. Двух человек мог убить Гоголин, а еще двух не мог. Прямо не расследование, а решето какое-то. Дырявое.

– Теперь о Широкове, – невозмутимо продолжил Иван. – Этот во время всех четырех убийств был в городе. И поскольку работа у него свободная, то никакого точного алиби у него на эти дни нет. Впрочем, так же, как у его матери.

– А она-то тут при чем? – удивилась Лелька, и Иван рассказал им все, что узнал от Ольги Широковой.

– Интересно девки пляшут, – присвистнул Дмитрий.

– Да уж, это бомба, – удовлетворенно заметила Инна. – Если выяснится, что митинский маньяк, пять лет наводящий ужас на город, это женщина, да еще дочь последнего первого секретаря обкома, я проснусь знаменитой.

– Последний первый секретарь – это круто, – засмеялась Лелька. – А знаменита ты у нас и так. Звезда ты наша! – И, став серьезной, сказала: – Ребята, если это правда, то приемному сыну Гоголина грозит смертельная опасность. Наш директор лицея фактически лишил сына Широковых нормальной жизни, и Ольга Широкова вполне может отомстить, забрав в ответ жизнь сына Гоголина. В конце концов, он же тоже юноша, поэтому может в любой момент стать жертвой митинского маньяка.

– С чего ты взяла, что он юноша? – удивилась Инна.

– Как? Ты же мне сама сказала.

– Лелька, не натягивай факты. Я тебе сказала, что Гоголин усыновил мальчика четырнадцати лет.

– А это не одно и то же?

– Нет. Потому что он усыновил его тринадцать лет назад.

Лелька ошарашенно смотрела на подругу.

– Да, – подтвердил ее правоту Бунин. – Приемному сыну Гоголина Александру сейчас уже двадцать семь лет. Так что стать жертвой убийцы ему не грозит. А вот сам он быть убийцей вполне себе даже может, тем более что на необходимые даты у него тоже нет алиби. Я проверил.

– Ужас какой-то! – Лелька зябко повела плечами. – Дело разрастается, как снежный ком. Подозреваемых становится больше и больше. Ребята, мне страшно. А если вы его не поймаете до тех пор, когда он решится на новое убийство?

– Поймаем, – произнес Дмитрий, и столько уверенности было в его голосе, что Лелька тут же безоговорочно ему поверила.

Лежа в кромешной темноте ночной комнаты, он беззвучно плакал, стараясь не разбудить сопящего рядом Сашеньку. Слезы стекали по круглым щекам и длинному носу, оставляя щипучие дорожки, и попадали в рот, горькие, как полынь.

Его плоть, много лет назад усмиренная в своем неистовом буйстве, отказывалась ему подчиняться. И ладно бы его желания были усмирены вместе с плотью, но нет, он горел в аду своих чертовых желаний, доставляющих ему нечеловеческие муки, и хорошо, слишком хорошо знал, что нужно предпринять для того, чтобы их реализовать. Вот только на этом пути его не ждало ничего, кроме возможных неприятностей. Тех самых, от которых он так прочно отгородился много лет назад, сведя к минимуму все возможные риски.

Он не виноват, что все сложилось так, как сложилось. Его отвращение к женщинам существовало на физиологическом уровне, и он не смог бы пересилить себя, даже если бы от этого зависела его жизнь. Хотя она и так от этого зависела. Уж если не жизнь, то репутация и карьера – точно.

Глотая слезы, он вспоминал, как в детстве ходил с бабушкой в баню. Летом горячую воду на месяц отключали даже в их «дворянском гнезде». Дед уезжал в санаторий, и он оставался дома с мамой и бабушкой, которая считала неразумным кипятить на кухне баки с водой. Да у них и баков-то никаких отродясь не было, а кастрюлями много не натаскаешь, как объясняла бабушка.

Мама как раз мылась из кастрюли. Ей вполне хватало одного разведенного таза, чтобы вымыть свои короткие пушистые волосы и ополоснуться самой. А он вместе с бабушкой ходил в баню – красивое двухэтажное здание с колоннами, расположенное в центре города. Ходил, разумеется, в женское отделение, потому что даже в восемь лет бабушка была уверена, что без нее он ошпарится кипятком.

Каждый июнь он с содроганием ждал субботы и уже с утра начинал томиться в предвкушении похода в баню. В жарком влажном воздухе ему сразу становилось плохо. Распаренные красные тела, снующие вокруг, качались в глазах, как в угаре. Он смежал веки, чтобы ничего не видеть, но бабушка шлепала его колючей мочалкой по тощему заду.

– Ну, и что ты стоишь, малахольный? Мы так до утра не управимся. Видишь, я уже скамейку окатила, давай, садись и мойся, вот тебе таз, вот мыло.

Под мылом бабушка понимала первый отечественный шампунь для тела «Селена», пахнущий елкой. Долгие годы при аромате еловой хвои у него перед глазами вставала серая мгла капель воды в душном воздухе и голые тетки вокруг, проявляющие к нему разную степень интереса.

Были те, кто его не замечал, и те, кто начинал строго выговаривать бабушке, что негоже водить такого большого мальчика в женскую баню, были и такие, кто, проходя мимо, старался задеть его большой мягкой грудью или с любопытством поглядывали на его не по возрасту большой писюн. Гениталии у него всегда были крупные.

На первых бабушка тоже не обращала внимания, со вторыми вступала в громкий визгливый спор, из которого всегда выходила победительницей, про третьих, видя его смущение, говорила: «Привыкай к бабьему интересу».

Но к этому невозможно было привыкнуть, и он так и не привык, хотя, когда ему исполнилось девять, бабушка все-таки вняла голосу разума и перестала брать его с собой в баню. Зато отдала в бассейн, в секцию плавания, где он ходил в душ вместе с другими пацанами. Их стройные, совсем не так, как у женщин, сложенные тела казались ему очень красивыми. Если бы он умел, он бы картины с них писал, и даже, став постарше, он спросил как-то у мамы, были ли художники, которые рисовали голыми не женщин, а мужчин.

– Обнаженными? – как всегда чуть рассеянно переспросила мама, ничуть не удивившись его вопросу. Ее сознание вообще скользило по краю жизни, не цепляясь за острые углы. Мама не замечала ничего, что могло бы вывести ее из состояния спокойного равновесия. Он даже вздрогнул, на минуту представив, что было бы, если бы он задал подобный вопрос бабушке.

А мама лишь спокойно предложила посмотреть в альбомах по искусству картины Энгра «Послы Агамемнона у Ахилла» и Давида «Леонид при Фермопилах». Полистав тяжеленные альбомы, стоящие у нее на полке, он, вздохнув, записался в библиотеку и вскоре уже знал, что юношеское тело охотно рисовали и два ученика Давида – Франсуа Жерар и Жан Брок, но все это было не то. Эта живопись не трогала, оставляла равнодушным.

Когда он мимоходом сказал об этом матери, она рассеянно посмотрела мимо него своими светлыми, чуть близорукими глазами и посоветовала еще Эдварда Мунка, опять не спросив, зачем это ему надо.

Репродукцию картины «Купающиеся мужчины», которую Мунк написал в 1907 году и которая хранилась в одном из музеев Хельсинки, он нашел довольно быстро и тщательно вгляделся в тела прорисованных на картине взрослых мужиков, которые не вызвали в нем никакого отклика. С его точки зрения, это было не так омерзительно, как голые женщины, но и красиво тоже не было.

Он изучил «спящего Эндимиона» на картинах Пинтуриккио, Чила де Конельяно, Бальдасара Перуцци, Тициана и Карпаччо, Пармиджанино и Тинторетто, Ван Дейка и Рубенса, Пуссена и Мурильо, Буше и Поттера, и все они тоже оставили его равнодушным.

Затем он узнал о двух картинах Альбрехта Дюрера – «Мужская баня» и «Женская баня». Первая была холодной, серой и скучной, напрочь лишенной эротизма. Вторая вызвала в нем воспоминания о ненавистных походах в баню с бабушкой, и он, содрогаясь в мучительных приступах рвоты, еле успел добежать до библиотечного туалета. Изображенные на гравюре голые бабы были ему омерзительны.

Пятнадцатилетний мальчик, он и сам не знал, зачем с таким постоянством ходит в зал искусств областной библиотеки, что пытается найти, но день за днем просиживал там часами, изучая историю мировой культуры и тему обнаженного мужского тела в ней. И нашел.

Купающиеся юноши. Первой картиной, которую он, затаив дыхание, увидел в одной из книг, стали «Купальщики» Фредерика Уокера. Очень скоро он уже знал, что написана она была в 1867 году и вызвала такой широкий общественный резонанс, что ей даже было посвящено несколько стихотворений. Купающиеся и играющие молодые люди, уже не мальчики, но еще не мужчины, были нежны, непосредственны и оттого особенно прекрасны. Он мог смотреть на них часами. Так же, как на купающихся парней на картинах Ханса фон Маареса, Людвига фон Хофманна, Саши Шнайдера и Макса Либермана.

Он завел отдельный альбом, который тщательно запирал в ящике стола, подальше от любопытных глаз бабушки. Туда он наклеивал репродукции этих картин, которые искал со страстью первооткрывателя, вырезал из редких журналов, перефотографировал на подаренный дедом фотоаппарат из книг по искусству.

Отдельным открытием стали для него картины «Ренуара юношеского тела» Генри Скота Тьюка. Его «Купальщики», «Августовская жара», «Рубин, золото и малахит» ласкали взор, вызывая смутные, но уже горячие желания.

Он вспомнил, как пару лет спустя плакал, роняя крупные слезы, точно такие же, как сейчас, когда увидел картину Магнуса Энкеля «Пробуждение». На ней на смятой, расхристанной кровати сидел голый юноша, такой же, как он сам. И смятение было написано на его лице, смятение человека, пробуждающегося не только от сна, но и от детской непосредственности. К тому моменту, как он увидел эту картину, он уже совершенно точно знал, что не такой, как все, что с этим ему придется жить всю жизнь, что ЭТО не принесет ему ни покоя, ни счастья, ни безмятежности, и внутренне смирился с подобной долей.

Уже будучи взрослым человеком, уже после того, как в его жизнь вошел восемнадцатилетний тогда Феденька Широков, угловатый, худощавый, с гладким бежевым телом, как загорающие молодые люди на картине Вернера Тома, он совершенно случайно, бродя по Интернету, который так кстати пришелся бы в его детских поисках живописных шедевров, наткнулся на Хоакина Соролья-и-Бастида.

Целая серия уникальных, неповторимых работ, объединенных под названием «Мальчики на пляже», снова заставила его плакать. Да что там плакать, рыдать! С этого момента он начал копить деньги, чтобы в отпуске путешествовать по музеям мира, где хранятся оригиналы этих работ. Испания и Германия, Великобритания и Голландия интересовали его только потому, что там можно было смотреть на «Мальчиков на пляже». Под репродукции этих работ, вставленные в дорогие дубовые рамы, он отвел самое почетное место в своей квартире.

Ему нравились юноши. Его возбуждали только юноши. Лет семнадцати-девятнадцати. Со смешной грацией жеребят на выпасе. Еще не знакомые с жестокостью жизни. Еще не опошленные. Еще не успевшие стать прокаженными под тлетворным женским дыханием, срывающимся с жирных накрашенных губ.

Он понимал, что не может позволить своим пристрастиям идти вразрез с законом. А потому был осторожен. Очень осторожен. Сначала он был вынужден довольствоваться эрзацем, взрослыми, готовыми к отношениям мужчинами, не подводящими его под Уголовный кодекс. Потом судьба подарила ему Феденьку. Тоже уже совершеннолетнего, но тощенького, скромного и совершенно забитого, ненужного ни себялюбивому отцу, ни строящей новую, свободную жизнь матери.

Феденька стал легкой добычей, доверчивый и нежный, он ласкал те струны души, которые отчаянно в этом нуждались, но взрослел на глазах, неотвратимо все дальше и дальше уходя за ту грань, за которой уже не было тонкой жеребячьей грации, от которой у Гоголина обрывалось сердце.

Конечно, он нашел выход. Он придумал усыновить юношу и выбрал Сашеньку, который в свои четырнадцать лет был точной копией мальчиков с картин Сорольи-и-Бастиды. Это было непросто – одинокому мужчине усыновить ребенка. Но у него получилось включить все свое обаяние, всю безупречную репутацию, чтобы добиться желаемого. Тот день, когда Сашенька вошел в его дом, он не забудет никогда. Четыре года он пестовал, холил и лелеял этого мальчишку, доводя его до совершенства. И позволил себе… лишнее только в день Сашенькиного совершеннолетия, не раньше.

Переведя дыхание, чтобы не всхлипывать, он слегка повернул голову на подушке (слезы тут же полились за уши) и посмотрел на белокурого ангела, лежащего рядом с ним. Ангел спал, смешно приоткрыв во сне рот. Все черты этого любимого лица были знакомы ему до мельчайших подробностей: родинка над левой бровью, чуть заметная складка на ровном алебастровом лбу, длинные ресницы, бросающие тень на совершенные щеки, с возрастом ставшие чуть впалыми.

С возрастом. То неотвратимое, что надвигалось на него с момента, как Сашеньке исполнилось двадцать два, сегодня стало неизбежностью. Он уже больше не мог лгать самому себе, что его тело нуждается в новом, более молодом любовнике. Сашеньке двадцать семь, Феденьке скоро тридцать. Его мальчики выросли, и он все слабее реагирует на их ласки, хоть и пытался несколько лет назад подстегнуть себя, отдавшись одновременно им обоим.

Тело все чаще отказывает ему, не подчиняется голосу разума. Ему все труднее и труднее получать удовольствие. И ладно бы он просто старел, утрачивая плотские желания. Так нет же. Его по-прежнему заводят юноши, вступающие в пору зрелости. Нежные и неиспорченные. Такие, как Максим Молодцов.

При одном воспоминании об этом имени слезы высохли у него на щеках. Представив Максима с его чуть растерянным за стеклами очков взглядом, он тут же завелся. В последнее время так происходило постоянно. Зажмурив глаза, он представил, как Максим ласкал бы его, лежа рядом в кровати, и невольно застонал от выгнувшего его дугой желания.

От этого негромкого, но слишком чувственного стона проснулся Сашенька, повернулся на бок, встретился взглядом с приоткрывшим глаза отцом и любовником и довольно засмеялся.

– Хочешь? – ласково спросил он, приникая к груди Гоголина. – Сейчас. Потерпи, сейчас тебе будет хорошо. Я ведь знаю, как сделать тебе хорошо.

Упав на спину и снова плотно смежив веки, Гоголин отдался на волю плотских чувств, волнами накрывающих его с головой. Он представлял, как через пару лет Максим будет обвиваться вокруг него кольцами, наклоняться между его ногами, скользить руками по пульсирующему телу. Иллюзия была такой полной, что он чувствовал и мощный прилив желания, и тугие импульсы удовольствия, расходящегося от головы до пяток. Ему было хорошо, очень хорошо, и он стонал, не сдерживая себя, в полном восторге от того, что все так здорово получается. Так здорово, как не было давно.

Сашенька рядом с ним вдруг остановился. Гоголин в недоумении открыл глаза и тут же получил мощную пощечину.

– Подонок! – Сашеньку трясло, по его лицу, прекрасному лицу начинающего стареть херувима, текли бурные потоки слез. – Ты же не обо мне сейчас думаешь! Сволочь, предатель, изменник! Ты хочешь меня бросить.

Очарование рассеялось, волна удовольствия откатила, оставив пустынный, покрытый битым стеклом грязный песок, на котором Гоголин чувствовал себя выброшенной на берег снулой рыбой. Он задыхался от разочарования, не получив требуемой организму разрядки, и с тревогой смотрел вслед убежавшему с кровати Сашеньке. Из ванной комнаты доносились бурные рыдания.

Еще раз вздохнув, отгоняя от себя разочарование, он встал с постели и побрел в ванную – мириться.

– Приезжай, – услышал он задыхающийся от слез Сашенькин голос. – Федя, пожалуйста, приезжай! Мне нужно с тобой поговорить. Утром? Хорошо, приезжай утром, только совсем рано, ладно?

На работу он собирался один. Сашенька лежал, отвернувшись к стене, и делал вид, что спит. Выяснять отношения Гоголину было лень, поэтому он принял предложенные ему правила игры, без аппетита позавтракал и отбыл на работу, хотя часы показывали всего семь утра.

Спустя десять минут к дому подъехал на мотоцикле Федор Широков.

– Ну, что случилось? – ласково спросил он, когда зареванный, с опухшим лицом Сашенька открыл ему дверь.

– Этот гад нам изменяет! – взвизгнул тот и отступил в глубь квартиры, приглашая друга войти. – У него кто-то есть или он думает о том, чтобы завести кого-то кроме нас. Я не переживу этого, Федя! Я его люблю. А он влюбился в кого-то другого.

– Ну, перестань. – Федя ласково обнял сотрясаемого нервной дрожью Сашеньку и прижал его голову к своей груди. – Перестань плакать, слышишь! Поверь мне, что никого он не заведет. Я об этом позабочусь. Не плачь. У тебя ведь есть я, а я никогда и никому не дам тебя в обиду. Просто порву любого, кто посмеет стать причиной твоих слез. Кстати, а ты знаешь, в кого именно он влюблен?